Обмен

Мир окончательно схлопнулся. Земля ушла из-под ног. Геннадий потерял всякую опору и на огромной скорости полетел вниз, в бесконечную, глухую бездну собственного подсознания.

Глава 3 — Основание

Он летел.

Не падал — именно летел, горизонтально, сквозь какую-то глухую, абсолютную черноту, плотную и вязкую, как вода без воды. Кожу покалывало от набегающего потока, но не было ни ветра, ни звука, ни верха, ни низа. Только безумная, свистящая в ушах скорость и инстинктивное, животное ощущение, что нужно немедленно за что-то схватиться — иначе этот полет в никуда никогда не кончится.

Хоть за ветку. За что угодно. Только бы зацепиться.

Пальцы судорогой сомкнулись на чём-то твёрдом, шершавом, покрытом наплывами сухой коры.

Он повис. Смертельная скорость оборвалась так резко, что плечевые суставы отозвались глухой болью.

Открыл глаза.

Ветка была настоящей — толстая, в два обхвата, густо обросшая сизым серо-зелёным лишайником, скользкая и влажная от недавнего дождя. Геннадий висел на ней обеими руками, качаясь над крутым, почти отвесным склоном, который сплошным ковром зарос раскидистыми папоротниками. Где-то далеко внизу, пробивая зелень, тускло блестела извилистая полоска горного ручья.

Гена с хрипом подтянулся, оцарапав грудь об кору, перекинул ногу через сук и тяжело спрыгнул на сырой склон. Земля спружинила под ногами. Огляделся.

Лес. Настоящий, вековой, дремучий — вокруг вздымались замшелые дубы в три обхвата, папоротники доходили до самого пояса, а над головой серой стеной нависала слоистая скала. Воздух здесь был сырой, неподвижный и тяжёлый — густо пахло прелой листвой, размокшей жирной землёй и горьковатой сосновой смолой. Птиц не было слышно. Лишь мерно шумел внизу ручей да высоко в кронах лениво ворочался ветер.

Одежда на нём оказалась чужой — грубо сшитая кожаная безрукавка, куски плохо выделанного, колючего меха, пахнущие сыростью. На поясе из витого ремня покачивался костяной нож с широкой гранёной рукоятью, плотно обмотанной пожелтевшими сухими сухожилиями.

— Это сон. Но чей это сон? — Геннадий трогал пальцами липкую хвою, изучая окружение.

Попробовал снять кулон — нащупал его на шее, потянул, но ничего не произошло. Нужно найти человека, того, вокруг кого строится этот мир. Полина объясняла: каждая вселенная принадлежит конкретному игроку.

Сначала — люди. Понять, где он и какой уровень технологий. Если динозавры или фэнтези-мир, будет много хуже отыскать нужного человека. Хотя даже в современном мире нелегко найти человека, не зная о нём ничего. В любом случае нужны люди.

Он аккуратно, придерживаясь за стебли папоротника, спустился к ручью. Присел на корточки у кромки воды, зачерпнул её пригоршней. Вода была ледяной, прозрачной, с лёгким привкусом кремния. Выпил. Огляделся кругом, как привык смотреть на схемы: что есть, чего нет, что непонятно. Попробовал мысленно создать железный нож — ничего не создалось. Представил хлеб, свежую теплую буханку. Ноль эффекта. Получается, он изменять или влиять на мир не может. Или просто не знает, как можно повлиять.

Нужна база. Нужно время. Судя по естественным позывам, ему нужна еда и другие удобства. Прежде чем искать носителя кулона среди чужих людей — нужно выжить в этом мире.

Он повернулся спиной к скале и пошёл вдоль ручья вниз по склону, ступая по влажной гальке.

Дым он увидел раньше, чем почуял. Тонкая, едва заметная серая нить лениво поднималась над лохматыми кронами деревьев примерно в километре к западу. Он шёл на неё осторожно, стараясь наступать на мох, то и дело останавливаясь и прислушиваясь. Лес вокруг не был декорацией — он был живым: что-то мелко шуршало в сухом подлеске, где-то далеко мерно и глухо стукнул дятел, с ветки посыпалась хвоя.

Вскоре деревья расступились. Гена вышел на край поляны и тут же бесшумно залёг в сырую траву за толстым поваленным стволом дуба.

На поляне, обложенный серыми валунами, горел костёр. Вокруг него сидело человек десять — приземистые, широкоплечие мужчины, почти без одежды, если не считать грязных кожаных накидок и что-то похожее на юбки и шкуры. Их тёмные тела были грубо раскрашены разводами багровой охры. Оружие лежало рядом — тяжёлые деревянные копья с примотанными на концах каменными наконечниками, сколотые костяные ножи. У одного, сидевшего ближе к огню, в руках был лук — простой без каких-либо блоков и усилений. Никакого металла. Никакой керамики.

На краю поляны был крепко привязан человек. Живой — его голова бессильно висела на груди, но ребра под грязной кожей мерно поднимались. На лице и плечах виднелись багровые следы побоев.

Гена смотрел на них несколько минут сквозь листву.

Подходить нельзя. Их десять, а он один. Помочь пленнику сейчас — значит самому оказаться рядом с ним. Он не герой. У него здесь другие дела, и в его планы не входило влезать в разборки своего рода NPC.

Он бесшумно, стараясь не хрустнуть ни одной веточкой, отполз назад в чащу леса.

«Итак: каменные наконечники, костяные ножи, простой лук. Никакого металла, никакой керамики — каменный век. По дороге, правда, попадался малахит и зелёные медные проявления на известняке. Значит, медь есть. Это уже кое-что. Подходить всё равно нельзя — один против десяти, оружия нет, драться не умеет. Может стать вторым блюдом с такими данными».

Искать игрока в одиночку среди враждебных племён — плохая идея.

Он повернулся и пошёл обратно вдоль ручья — теперь в другую сторону, выше по склону, карабкаясь по скользким камням.

Пещеру он нашёл ближе к вечеру, когда тени от деревьев почти создали непроницаемый мрак. Чудом наткнулся.

Небольшая, сухая, со сравнительно узким входом, который при желании можно легко перекрыть валунами или завалом. Потолок в самом высоком месте уходил вверх примерно на два метра — можно было стоять почти в полный рост. Пол был ровным, каменным, без сырости и луж. Снаружи над входом козырьком нависала монолитная скала, надежно закрывая зев пещеры от косого дождя. Лучше укрытия не найти.

Он несколько раз сходил к ручью, набрал охапки сухого жёлтого мха для подстилки, притащил ворох пахучего елового лапника. Разжёг огонь — серый кремень нашёлся в русле ручья, а трут он соорудил из сухого гриба-трутовика, соскобленного с упавшего ствола. Первые двадцать попыток ушли впустую, камни лишь сыпали летучими искрами в темноту. На двадцать первой трут наконец затлел, пустив тонкую струйку едкого дыма. Геннадий раздул его, подложил сухих веток. Занялось.

Он сидел у огня, глядя на пляшущие по каменным стенам блики, и думал.

«Медь. Если расплавить — можно получить металл. Нужна печь с принудительной тягой, температура плавления меди около тысячи ста градусов. Мех для раздувания можно было бы сшить из шкуры. Но где её взять? Меха можно согнуть из берёсты — берёз кругом полно. Но нужна хотя бы какая-нибудь пила... Из кремния делали. Бедные руки. Как-то один антрополог рассказывал, что разбили все пальцы, пока пытались повторить древние технологии. Ещё глина для тигля и стенок печи нужна будет. Это уже проще — в русле ручья можно набрать сколько угодно».

Он не был металлургом. Но ему всегда была интересна эта тема. В прошлой жизни он часто залипал в интернете и смотрел видео с мастер-классами кузнецов. Теоретические знания по базовой металлургии у него были, и главное — он понимал физические принципы. Как его отец часто повторял: «Человек с высшим образованием отличается от человека без высшего образования тем, что он может разобраться в китайской грамоте, если появятся время и желание». Времени тут был вагон. Он здесь заперт. Выйти сможет только тогда, когда решит текущие задачи. Значит, можно не торопиться и делать всё основательно, так, как надо делать. К тому же он тут находился уже почти сутки, а есть, как ни странно, ещё не хотелось. Значит, в реальности прошло не так много времени.

— Блин! — внезапно воскликнул он вслух, и звук его голоса гулко отразился от сводов пещеры. — Я же тут ходил по-малому... Надеюсь, не получился казус там. Дай Аллах, спасёт от позора.

Утром, едва серый свет пробил утренний туман на входе, он начал работу.

Первая печь, сложенная из сырых кусков прибрежной глины, с треском развалилась через два часа — материал не был обожжен достаточно и просто лопнул от жара. Вторая печь держала форму, но тяги внутри не хватало, угли быстро затухали, покрываясь серым пеплом. Он потратил три дня на то, чтобы методом проб и ошибок понять правильную геометрию: прорыл наклонный канал для подачи воздуха у самого основания, сделал сильное сужение в верхней части купола для концентрации жара. Купол сразу примыкал к потолку, глухо закрывая верхнюю часть печи. Сбоку из армированной стеблями травы глины провёл по потолку канал до выхода из пещеры. Снаружи выход дымохода замаскировал лишайником, чтобы дым рассеивался вдоль скалы, не образуя заметного столба. На четвёртый день, когда он качал берестяные меха, грубо скреплённые жилами, из сопла на дно тигля наконец потекла густая, светящаяся оранжевым медь.

Немного — всего несколько тяжёлых, пахнущих окалиной горстей. Но потекла.

Пока печь медленно остывала, распространяя по пещере сухой жар, он расставил примитивные ловушки вдоль звериных троп у ручья. Скрутил петли из гибких полосок ивовой коры, насторожил тяжелые палки над протоптанными в папоротнике лазами. Три дня — ничего, силки стояли нетронутыми. Потом он нашёл в одной петле лишь оборванный клочок серой шерсти.

После нескольких дней неудач в охоте он услышал отчётливый треск в подлеске и тяжёлый шорох. Геннадий осторожно раздвинул ветки кустов и нашёл оленя. Молодой самец, с застрявшей в правом боку сломанной деревянной стрелой. Он явно уходил от погони, обессилел от кровопотери и теперь стоял тяжело дыша. Животное повернуло голову и посмотрело на Геннадия огромными, тёмными, влажными глазами.

Олень уже был слишком ослаблен. На последнем издыхании. Геннадий никогда в жизни сам не забивал крупных животных. Но на свадьбах у соседей не раз видел, как это делалось. Веревки под рукой не было. Да и нужды в ней, наверное, тоже уже не было — животное даже не пыталось бежать.

— Во имя Аллаха, Аллах велик, — прошептал он и одним резким, сильным движением провел ножом по горлу оленя. Хлынула тёмная кровь, окрасив папоротники. Олень тяжело повалился на бок.

Снятая шкура стала для него новой проблемой.

Он знал из книг, что кожу как-то выделывают, дубят — но знания этим и ограничивались. Мозг выдавал лишь обрывки когда-то прочитанного: кора дуба, моча, известь. Он решил попробовать обычную древесную золу из костра. Развёл её в воде до состояния густой серой жижи, замочил тяжелую, сочащуюся сукровицей шкуру в выдолбленном каменном корыте. Зола дает щёлочь, а щёлочь размягчает ткани. Через двое суток шкура действительно потеряла жёсткость и начала легко отдавать шерсть — та сходила целыми клочьями, обнажая бледную мездру.

Потом он вспомнил про известь. Насобирал вдоль ручья старых ракушек — здесь когда-то было древнее русло, значит, миллионы лет назад тут шумело море или озеро. Прокалил раковины в самом центре костра, пока они не превратились в хрупкий белый порошок. Смешал его с водой, снова замочил очищенную кожу. Результат оказался гораздо лучше, ушел гнилостный запах.

Он долго, до ломоты в пальцах тёр куском дерева натянутую кожу, пока шкура не стала пластичной, мягкой и сухой.

Медь накапливалась мучительно медленно. Он плавил зеленую руду небольшими партиями — каждый раз получая по чуть-чуть, бережно сливал расплав в открытые формы, вылепленные из шамотной глины. Первым делом он отлил себе нож — плоский, широкий, с удобным желобком для крепления деревянной рукояти. Потом — тяжелый граненый наконечник для копья. Насадил его на прочный дубовый шест. После этого начал думать про броню.

Оптимальным вариантом казалась ламеллярная — прямоугольные пластины, соединённые между собой кожаным шнурком и перекрывающие друг друга, как чешуя. Каждую такую пластинку нужно было отлить, пробить в ней отверстия, пока металл ещё оставался полужидким и мягким, а потом закалить. Геннадий долго не понимал, почему нагретые и резко охлаждённые пластины всё равно оставались мягкими. Потом дошло: чистая медь от закалки не твердеет — только мягчеет. Твёрдость давал наклёп: проковывать холодными, молотком. Долго и муторно — но пластины, прошедшие через наклёп, держали форму куда лучше.

Дни стали почти монотонными. Либо занимался охотой — уже стало получаться намного лучше. Получил несколько шкур волков, ещё одного оленя и даже одного зубра. Волки попали в ловушку, когда пришли на запах останков зубра в яме, оленя подстрелил и долго шёл за ним, пока тот не свалился без сил, а зубра напугал — бедное животное сломало ногу, навернувшись в небольшой овраг. Заколол копьём. Либо занимался изготовлением древесного угля и выплавкой меди. День за днём. Одно и то же.

Но пока руки были заняты делом — мысли были заняты поминанием Аллаха. Это не давало ему забыться во сне, удерживало рассудок. Пока он помнит, что находится внутри симуляции, он помнит Полину. Помнит, зачем он здесь.

Для дополнительного якоря он нацарапал на стене пещеры куском древесного угля собственного производства крупные буквы: «Это сон. Найди игрока. Полина». Рядом нарисовал контур, похожий на кулон.

Деревню он нашёл случайно — точнее, деревня нашла его сама.

Геннадий возвращался с ручья, таща на плечах тяжёлый кожаный мешок с очередной партией медной руды, когда сквозь гул воды услышал далёкие крики. Это был не один голос — кричало много людей, доносился яростный рёв со стороны широкой долины. А вскоре ветер принес и запах дыма — это был не чистый дым его пещерного костра, а тяжелая, едкая гарь, пахнущая горящим сырым деревом и соломой.

Он сбросил мешок с рудой прямо в папоротники и быстро пошёл на звук, пригибаясь к земле.

Деревня была небольшой — десятка два круглых хижин, сооружённых из жердей и обтянутых потемневшими шкурами. Нападавших было больше, человек тридцать — воины чужого племени, лица и грудь которых были устрашающе раскрашены белой глиной. Вооружённые тяжёлыми суковатыми дубинами и копьями, они с ревом рвались внутрь поселения. Деревенские отбивались чем попало — камнями, палками, визжали напуганные дети, где-то у кострища уже лежали неподвижные тела.

Геннадий смотрел на эту бойню несколько секунд. Потом вспомнил про тяжелый глиняный горшок со смолой, который нёс с собой — собирался использовать её для обмазки кожи. На ходу он быстро нарвал пучки жухлой травы, распихал их во все доступные складки куртки и самодельную соломенную шляпу. В наступающем полумраке подлеска он стал похож на жуткое, лохматое чудовище из семейства леших.

Он зашёл нападавшим сзади, бесшумно выскочив со стороны густого леса.

Первого воина взял совершенно неожиданно — тот стоял на самом краю поляны и, разинув рот, смотрел на общую схватку, не видя, что происходит за спиной. Геннадий убил его точным ударом ножа под лопатку — быстро и без единого звука. Подхватил его падающее тяжёлое копьё и факел. Поджёг горшок со смолой.

Горящая, валящая чёрным дымом смола полетела в сторону нападавших. Целился не в самих людей, а в сухую землю и кусты между ними. Огонь мгновенно расплескался по жухлой траве, по брошенным тюкам с вещами, перекинулся на сухое дерево изгороди. Одновременно Геннадий поджёг массивный комок мха, густо пропитанного смолой и намотанного на острие копья.

С диким криком он выскочил из-за деревьев прямо в багровые сполохи пожара. Горящее копьё крутилось над его головой, нож хищно блестел в руке. Среди играющих теней вечернего пожара он со своим копьем и лохмотями был к месту.

Нападавшие в ужасе шарахнулись в стороны. Чудовище в огне показалось им духом смерти.

Геннадий швырнул в гущу толпы ещё один горящий ком мха — и закричал снова, уже не размягчая звуки в слова, а издавая низкий, утробный, долгий рык, шедший из самой груди.

Первобытный страх победил. Нападавшие бросились врассыпную, ломая кусты и бросая оружие.

Он стоял на краю поляны и молча смотрел им вслед, тяжело дыша. Руки слегка дрожали — не от страха, а от бешеного выброса адреналина. Нож в правой руке был покрыт тёмной кровью. За его спиной на поляне постепенно всё затихало, только трещали догорающие ветки изгороди.

Гена повернулся к поселению.

Вся деревня смотрела на него в абсолютном, благоговейном оцепенении. Все, кто еще мог стоять после боя, застыли на местах. Старики, растрепанные женщины, прижавшие к себе детей. Потом кто-то из раненых медленно упал на колени прямо в грязь. Прошел шелест, и через минуту перед ним на коленях стояла уже вся деревня — люди опустили головы, не смея взглянуть на огненного великана.

Гена поморщился от этого зрелища, ему стало не по себе. — Нет, — громко сказал он. Потом запоздало подумал, что они не поймут русский язык.

Он решительно подошёл к ближайшему к нему человеку — худому старику с длинной белой бородой, судя по ожерелью из медвежьих костных когтей, местному вождю. Геннадий крепко взял его за локоть и силой поднял с колен. Похлопал себя ладонью по груди. — Человек. Просто человек.

Старик смотрел на него долго, всматриваясь в черты лица сквозь прилипшую сажу. Потом что-то сказал — медленно, с глубокой вопросительной интонацией.

Геннадий понимал, что тот говорит на своем, совершенно чужом наречии. Но, к своему удивлению, смысл слов он улавливал чётко. Простыми мыслеобразами, без изысков, старик говорил на понятном ему теперь языке.

Вождь указал пальцем на его блестящий медный нож, потом на обгоревший участок поляны, где лежали догорающие останки нескольких нападавших, затем перевел руку на тёмный лес, откуда пришел спаситель. Он спрашивал: «Откуда ты? Что ты такое? Зачем ты здесь? Тебя прислали наши великие предки или ты могучий дух этого леса?»

— Я — человек. Чужак. Но друг. Ты меня понимаешь?

Старик медленно кивнул.

Они накормили его у восстанавливающегося костра — принесли в глиняной плошке какую-то серую, липкую кашу из грубо перемолотого дикого зерна. Было безвкусно и пресно. Но он, преодолевая отвращение, съел всё. От предложенного мяса отказался.

Оставаться здесь надолго Геннадий изначально не планировал. Еще слишком много нужно было сделать. С другой стороны, почти месяц одиночества в лесу давал о себе знать. Он ведь целыми днями только и делал, что собирал ресурсы, плавил руду, жег древесный уголь, дубил кожи, а когда темнело — отрабатывал «приёмы»: точные удары ножом, выпады копьём. Кидал в самодельную мишень из куска сухого дерева что-то похожее на медный сюрикен — кривая четырёхконечная звезда из кованой меди хотя бы уже летала в нужную сторону и даже пару раз воткнулась достаточно глубоко. Но он за всё это время не слышал человеческого голоса. Тяга к простому общению все больше выходила на первый план, давила на психику.

Решил уйти утром. А утром подумал, что уйдёт завтра. Через три дня он уже учил молодых мужчин, как рыть канаву вокруг поселения.

Деревня кормила его. Он защищал и учил.

Так и остался.

Дальше всё пошло быстро — по меркам этого мира.

Сначала поле. Выбрали ровный участок у реки, выкорчевали пни и корни — работа на несколько недель, мозоли у всех, руки в крови. Разбили грядки, посадили то, что нашли: дикая полба, клубни, бобы. Для пробы, небольшими делянками — посмотреть, что приживётся.

Ров он задумал не просто как заграждение. Река рядом — значит можно пустить воду. Копали долго, всей деревней. Когда прорыли последнюю перемычку и вода пошла в канал, он долго смотрел, как она заполняет ров — ровно, спокойно. Ров вышел достаточно широким, чтобы поставить пару водяных колёс. Одно — для орошения полей через систему желобов. Второе — для привода насоса, который гнал воздух в кузнечные меха. Больше не нужно было дуть вручную.

Группу металлургов он собрал из самых любопытных молодых мужчин. Учил искать руду — малахитовые пятна на камнях у ручья, зелёные разводы на известняке. Учил плавить. Учил лить в формы. Поначалу большая часть металла уходила в брак — но постепенно руки начали чувствовать материал. Медные топоры, мотыги, рыболовные крючки, наконечники для стрел. Инструменты меняли всё.

Частокол усилили — вбили сваи глубже, промежутки заложили обожжённым кирпичом, снаружи насыпали земляной вал. Дома перестраивали один за другим — кирпич вместо жердей, черепица вместо шкур.

Рыбу стали солить и вялить. Нашли соляные выходы в трёх часах ходьбы к северу — теперь еда хранилась.

Отдельно он настоял на яме для отходов — подальше от жилья и воды. Навоз, пищевые остатки, всё туда. Объяснил просто: болезни идут от грязи. Его послушали. Яму вырыли.

Потом был поход. Он не планировал — само вышло. Соседнее племя напало на рыбаков из небольшого прибрежного рода. Деревня вышла отрядом, с медным оружием и щитами из нескольких слоёв сыромятной кожи, натянутой на деревянную раму. Бой был коротким. Из трёх соседних рыбацких родов двое пришли сами — принесли рыбу и попросили остаться. Третий разбежался. Детей, стариков и женщин из разбитых стойбищ взяли с собой.

Деревня стала посёлком. Ров, который когда-то окружал первые хижины, превратился во внутренний канал. Вокруг него выросли новые кварталы.

Гена смотрел на всё это и думал о носителе кулона.

Сон строится вокруг конкретного человека. Значит, мир ограничен — за его краями либо горы, которые не перейти, либо река, которую не переплыть, либо просто пустота. Люди сами не ходят туда, где мир заканчивается. Они чувствуют это инстинктивно, даже не понимая почему.

А вот чужаки приходили. Со всех сторон — кроме востока.

Он это уже заметил. Просто ещё не сделал вывод.

Носитель — на востоке. И чем сильнее становится поселение, тем рано или поздно они столкнутся. Либо сам придёт, либо придётся идти к нему.

Гена подбросил ветку в костёр и стал ждать.

Глава 4 — Лукавый

Подсказку дали сами приходящие.

Раз в несколько дней к поселению выходили незнакомые люди — поодиночке или небольшими группами. Кто с подарком, кто просто с голодными глазами. Отправленные вооружённые отряды на разведку по пути следования встречались с другими родами. Мирный обмен и развитое поселение быстро разошлись слухами. Людей не убивали, а предлагали мир. Это было что-то новое. Геннадий наблюдал за новыми людьми и думал.

Это ведь сон. Значит, мир ограничен тем, что носитель мог себе представить. За пределами его подсознательного радиуса не может быть ничего — край карты. Люди приходили с запада, с севера, с юга вдоль реки. Никто не приходил с востока.

Он расспрашивал через старика-вождя. Тот за несколько месяцев совместной жизни сильно приблизился к нему. Вождь, по совместительству шаман, первое время наблюдал за ним, а через несколько дней решился подойти с вопросом — на какой именно камень он молится. Мол, он как шаман понимает, что деревенским тоже нужно его богов ублажить. Ведь они помогли им.