Обмен

Посмотрел на часы. 9:00:03.

Тяжёлая дверь реанимации отворилась. Из неё вышел доктор. Его очки с погнутой, косой дужкой съехали на кончик носа. В глазах не было сочувствия — только сухая, вымотанная констатация.

— Геннадий. Мы сделали всё, что могли. Большего, чем уже сделали, не сможем сделать. Всё остальное на руках Создателя. Я не должен подобного говорить... но обнадеживать тоже не могу. Шансов почти нет. Максимум несколько дней или часов до неизбежного.

Доктор продолжал открывать рот, но звуки растворялись, превращаясь в низкочастотный гул. Земля под больничными стульями начала крениться, уходя из-под ног.

Домой он не добрался — его туда принесло, словно наводнением. Он не помнил ни дорог, ни лиц. Внутри стояла звенящая пустота. Лены больше нет. Врач сказал яснее некуда — всё, это конец. Для Геннадия дом теперь казался чужим, мёртвым и покинутым.

Трава между плитками садовой дорожки, которая ещё утром была едва заметна, теперь стояла по колено — густая, сочная, обвивающая лодыжки, словно пытающаяся удержать его, не пустить. Каждая вещь здесь кричала о ней. Каждый взгляд выхватывал знакомое и снова бил в одну точку — Лена.

На кухне он на автомате щёлкнул кнопкой чайника. Стоял и смотрел, как закипает вода. А потом увидел её бокал — высокий, стеклянный, с остатками засохшего чая на дне. Она пила только из него. Всегда. Геннадий завороженно смотрел на этот тёмный ободок на стекле. Чайник с щелчком вскипел и выключился, окутав кухню паром. Геннадий так и не налил воду. Без неё даже глоток воды казался предательством.

Вышел во двор, задыхаясь от нехватки воздуха. Встал у яблони у самого забора. Лена несколько раз просила постричь — говорила, что дерево слишком разрослось, затеняет огород, лишает света её посадки. Он всё откладывал, вечно не хватало времени. Теперь тяжёлые ветки свисали почти до самой земли, как плакучие ивы, словно оплакивали хозяйку, которой больше никогда не суждено здесь пройти.

Геннадий сбежал обратно в дом. Захлопнул дверь, отсекая шум нарастающего ветра. Упал на диван, рука сама, повинуясь многолетней привычке, потянулась к журнальному столику за пультом. На мгновение пальцы застыли в воздухе. Пульта не было. В груди разлилась чёрная, леденящая пустота: он поймал себя на том, что хотел громко, на весь дом позвать её и спросить, где пульт. Встал, подошёл к телевизору, включил его кнопкой на корпусе.

Шёл сериал. Обычный женский сериал с громкой, навязчивой музыкой и крупными планами плачущих актрис. Лена смотрела его уже третий раз — говорила, что там хорошо играют, что ей нравятся персонажи. Геннадий тогда ворчал, не понимал, как можно смотреть одно и то же трижды, уходил в гараж. Теперь этот чужой закадровый смех и наигранные слезы жгли мозг. Зачем всё это, если её жизнь оборвалась?

Выключил. Прошёл в спальню и лёг на кровать. Уткнулся лицом прямо в подушку.

Духи. Её духи. Слабый, едва уловимый шлейф лаванды и чего-то весеннего. Она уехала в больницу три недели назад, но подушка всё ещё хранила этот запах. Он вдыхал его, и каждая молекула этого аромата жгла лёгкие, превращаясь в чистую, невыносимую вину. Он не уберег. Не досмотрел. Откладывал яблоню, откладывал разговоры, откладывал жизнь. Навалилась тяжёлая, чёрная тоска, из которой не было возврата. Жить дальше без неё было незачем.

Уснуть не получалось. Мозг отказывался отключаться, прокручивая перед глазами замедленные кадры больничного коридора.

Геннадий поднялся. Тело казалось чужим, деревянным. В ванной комнате он рванул на себя дверцу аптечки. Здесь всё тоже было устроено её руками — ровные ряды коробочек, аккуратные белые наклейки с её размашистым почерком: «От давления», «От головы», «Гене после работы».

Он нашёл нужные блистеры. Взял одну таблетку. Выпил. Секундная стрелка в его голове сделала ещё один мучительно долгий щелчок. Мало. Боль не уходила.

Он выдавил вторую. Третью. Пальцы начали действовать быстрее, ломая фольгу, таблетки с сухим стуком сыпались в раковину. Он хватал их горстями, не считая, пихал в рот, чувствуя, как они начинают растворяться прямо на языке, обжигая пищевод невыносимой химической горечью. Запивал водой из-под крана, жадно, лакая прямо из пригоршни, размазывая воду по подбородку.

Когда последняя пачка с тихим шорохом упала в мусорное ведро, он ещё какое-то время стоял, упершись руками в края фаянсовой раковины. Во рту было горько. Мутило. Желудок скрутило спазмом, к горлу подкатила тяжёлая, маслянистая тошнота, но он перетерпел её, стиснув зубы. Так надо. Это искупление. На душе впервые за этот бесконечный день стало спокойно. Решение было принято.

Геннадий на не слушающихся ногах вернулся в тёмную спальню. Посмотрел на пустую кровать, но лечь туда не посмел — без неё это место казалось оскверённым. Он опустился прямо на голый, холодный пол рядом с кроватью, лицом к стене. Так было правильнее почему-то. Ближе к ней, к её уходящей душе. Так было честно.

Прошептал в темноту, закрывая глаза:

— Иду к тебе.

И на этот раз стрелка часов остановилась навсегда. Темнота пришла — медленная, тяжёлая, как могильная плита, окончательно затапливая его сознание.

Часы показывали 9:01.

Секундная стрелка. Пыль на стекле. Жёлтый потёк.

Санитар мыл подоконник в конце коридора — возил тряпкой медленно, без спешки. Напротив стояла пустая каталка. Врача не было. Молодого парня с книжкой не было.

— Геннадий. Мы сделали всё, что могли...

Дом. Трава та же. Дверь та же. В доме не задержался — прошёл сразу через кухню в гараж. Щёлкнул выключателем. Лампочка под потолком мигнула и загорелась.

На нижней полке верстака, за банками с машинным маслом, стояла канистра с техническим спиртом — осталась с прошлого лета. Нашёл на верстаке стакан в разводах краски, сполоснул под краном. Налил.

Запах ударил сразу — резкий, химический, не имеющий ничего общего с жизнью. Выпил не отрываясь. Налил ещё. После третьего стакана пальцы перестали слушаться — он просто поставил канистру на пол рядом с собой.

Лёг прямо на бетон у верстака, подложив под голову старую робу...

Часы показывали 9:02.

Секундная стрелка. Пыль на стекле. Жёлтый потёк.

— Геннадий.

Трава. Кружка. Пол.

Бутылка в шкафу. Пил не чувствуя вкуса. Когда кончилась — нашёл вторую.

Часы показывали 9:05.

— Геннадий.

12:09.

19:37.

Часы показывали 21:17.

— Папа! — голос Полины прозвучал так отчётливо, будто она крикнула прямо над ухом. — Папа, просыпайся!

Геннадий вздрогнул и оглянулся. Успел уже вздремнуть, что ли? Но Полины нигде не было. «Уже от волнения галлюцинации начались, наверное», — подумал он, потирая виски. Она же на учёбе... Хотя постойте, летом какая учёба? Но когда Лена попала в больницу, была зима. Было очень холодно. Азим в тот день изо всех сил пытался его отвлечь. Уступал своё место на скамье, шутил, мол, садись, я его для тебя согрел...

Гена посмотрел по сторонам. Этот больничный коридор он точно помнил. Но здесь, в районной больнице, когда-то лежал его дедушка, и они ходили его навещать в далёком детстве. А Лена... Лена ведь лежала в Центральной городской больнице города Маргилана, в реанимационном отделении, где незадолго до этого провели капитальный ремонт. Там стены были свежеокрашенными, и вдоль них стояли трёхместные скамьи с мягкими дерматиновыми сиденьями.

В воспоминаниях с каждым мгновением проступало всё больше деталей, на ходу перекраивая и меняя окружающий мир. Необъяснимым образом Геннадий вдруг увидел себя со стороны. Коридор окончательно трансформировался. Сидевший рядом Азим, друг детства, говорил по-русски — вроде бы чисто, без акцента, но временами окончания путались без какой-либо закономерности. Он преданно заглядывал в глаза, пытался подбодрить и подарить надежду.

Раньше они неоднократно общались на тему веры в Бога. Геннадий никогда ничего не отрицал, но считал, что человеку достаточно просто быть честным. Бог — Он там, на небе, высоко, а человек — здесь, на земле. И какое Богу дело до него, простого инженера? Всевышний с праведниками. Ну, или хотя бы с такими, как Азим, кто молится пять раз в день и искренне верит, что грехи будут прощены.

Вот и теперь Азим заговорил о том же: — Пока сердце бьётся, есть надежда. Нужно уповать на Аллаха. Люди только и могут, что создавать причины, а результат даёт Аллах. Врачи делают то, что могут. Мы с тобой тоже сделали почти всё, что в наших силах, — он крепко сжал запястье Геннадия и с эмоциональным напором прошептал: — Аллах в Коране говорит: «Скажи Моим рабам, которые излишествовали во вред самим себе: "Не отчаивайтесь в милости Аллаха. Воистину, Аллах прощает грехи полностью, ибо Он — Прощающий, Милосердный"».

Гена помнил этот аят. В прошлый раз, когда приятель настойчиво звал его с собой на пятничный намаз, он подробно пересказывал его смысл.

— Милосердный... — Геннадий проговорил это про себя, словно пробуя слово на вкус. — Милосердный?

Внутри него закипела глухая, горькая обида. «Доктора говорят, что внутреннее кровотечение слишком сильное. Очень много крови потеряла. Всю ночь и почти всё утро кровотечение не останавливалось. По чуть-чуть, но в кишечнике кровь накапливалась. Теперь она в коме. Гемоглобин упал ниже той отметки, после которой летальный исход почти гарантирован. Она еле держится за жизнь. Цепляется из последних сил. Где тут милосердие? Разве это милосердие, когда добрейшей души человек годами страдает из-за диабета? Отказывается от любых радостей жизни, сидит на вечной диете, а потом по больницам сражается за каждый вздох? Где тут милосердие? То, что Бог есть, я уверен. Но то, что Он добрый и милосердный... Это уже под вопросом. Как Он может быть милосердным, если невинные люди, которые должны были жить счастливо, бессмысленно умирают?

Вот утром привезли парнишку, двадцать семь лет ему всего было. Внезапно подскочило давление — и в результате инсульт. Умер через пару часов после того, как доставили. Остался маленький ребёнок без отца. Какое тут милосердие? На нашей улице всего четыре двора, где живут русские. Остальные все — узбеки. Дружим со всеми, делим и радость, и горе. Будь то свадьба, будь то похороны — Лена всегда бежит первая, помогает. На мусульманские праздники огромный казан плова заводит, по соседям разносит. Ни разу ни с кем не поругалась. Детей обожает — что своих, что чужих. Разве Бог, если Он милосердный, стал бы вот так поступать с таким человеком? Ну что она такого сделала, чтобы всё это заслужить? Бог жесток».

Вокруг снова началось движение. В коридор на каталке завезли нового пациента. Сын доставленного старика — молодой, холёный мужчина — буйствовал, пытаясь ворваться вслед за врачами прямо в отделение интенсивной терапии. «Своими криками кому он там помочь сможет? Эмоции и ничего больше», — устало подумал Геннадий.

Сам он не произнёс ни слова. Весь этот яростный монолог звучал исключительно у него в голове. Словно он уединился со Всевышним в глухом углу и теперь напрямую выговаривал Ему свои самые страшные претензии.

«Ты жесток. И Тебе обязательно нужна плата. Кто молится — с теми Ты в хороших отношениях. Я не молюсь. Лена не молится. Вот Ты и вынуждаешь нас, ломаешь через колено. Зачем Тебе такое подчинение? Давай я уйду вместо неё? Давай, обменяй. Один год жизни дай ей. Сколько это будет стоить? Один год моей жизни? Давай пять лет моей за один год её жизни отдам! Что скажешь? Тебе какая разница, чью душу забрать? Тебе нужна жизнь — так вот моя жизнь, бери! Зачем мне столько? Возьми, сколько надо. Обязательно её жизнь отнимать?» — с каждым мысленным вопросом Геннадию всё сильнее хотелось запрокинуть голову и закричать в безразличное потолочное перекрытие, за которым скрывалось небо. — «Ты скажи! Какая плата нужна?!»

Словно вторя его беззвучному крику, буйный парень с силой застучал кулаком в закрытую для посетителей дверь реанимации: — Вы скажите, что нужно?! Деньги есть! Может, оборудование какое-нибудь дефицитное купить? Вы вообще знаете, кто мой брат? Мы всё доставим! Врачи какие-нибудь столичные, может, нужны? Если не можете сами — скажите! — он яростно тряс дорогой кожаной барсеткой, демонстрируя тугие пачки купюр. — Деньги — вообще не проблема! Вы просто скажите, сколько и что нужно!

«Тут тишина нужна. Больным и так тяжело, — подумал Геннадий, сокрушённо покачав головой. — Если такой крутой и богатый, надо было отца в хорошую частную клинику везти ещё до того, как он слёг».

— Жалко его, — негромко отозвался Азим, провожая парня грустным взглядом. — С таким характером и взглядом на мир он не переживет, если, не дай Аллах, с отцом что-то случится. В его голове он владеет миром, раз карманы набиты. А на деле... на деле он сейчас даже облегчить отцу боль не может.

— А что ты так тихо говоришь? — зло бросил Геннадий, внезапно срывая раздражение на друге. — Почему не подойдёшь и не скажешь ему всё это в лицо?!

И тут же горько пожалел, что нагрубил единственному, кто остался рядом. — Извини... Нервы. Ни к чёрту всё.

— Да понимаю, брат, всё понимаю, — тихо вздохнул Азим, ничуть не обидевшись. — Он сейчас всё равно ничего не поймет. Мечется в панике, как утопающий за соломинку хватается. Дай Аллах здоровья его отцу. Если парень не дурак, это состояние в будущем поможет ему понять свои ошибки. А пока нужно просто присматривать за ним, чтобы глупостей не наделал.

Подумав немного, Азим поднялся со скамьи и направился в сторону парня. Судя по жестам и по тому, как тот мгновенно притих и отрезвел, приятель спокойно перечислял ему список вещей и медикаментов, которые врачи обычно просят принести. Отправил его в аптеку заранее, чтобы выиграть время. Это было правильно. Отвлечь парня делом сейчас было полезно.

«А мне... мне как отвлечься? — оставшись один, Геннадий снова глубоко погрузился в собственную тьму. — Таких денег, как у него, у меня нет. Да и помогут ли тут деньги? Моей жизни Тебе мало? Что ещё Тебе нужно? У меня нет богатств, чтобы от них отказаться. Здоровье? Ногу или руку отдать — забирай! Жизнь мою не хочешь, но неужели изувеченного тела будет достаточно? Тебе по кайфу людей мучить? Наслаждаешься, когда люди корчатся от боли и ползают на коленях, взывая к Тебе? Ты настолько жесток? Сам ведь говоришь, что Ты милосердный... Я грешил много, знаю. Ждёшь, чтобы я каялся? Я — каюсь! Молиться начать? Начну, клянусь, прямо с сегодняшнего дня! Ты только дай какой-нибудь знак... Что мне сделать, чтобы Ты помог ей выжить?»

Сидеть на месте стало совершенно невыносимо. Тупая обида окончательно переросла в яростный, клокочущий гнев. Хотелось кричать во весь голос, ругаться, крушить мебель, разнести этот стерильный коридор в щепки. Но здесь нельзя было даже громко разговаривать.

Геннадий поднялся и быстрыми шагами ушёл во двор больницы. Надеялся, что на открытом воздухе станет легче. Но даже здесь, среди голых зимних деревьев, где не было ни души, он не мог издать ни звука. Смертельно боялся, что если из горла вырвется хотя бы слабый стон, он мгновенно перерастет в безумный, звериный вой.

Отчаяние затопило его с головой. Подняв лицо к небу, он судорожно искал глазами хоть какой-нибудь просвет среди тяжёлых, серых, готовых разразиться ливнем туч. Ждал хотя бы один тонкий лучик солнца — как знак того, что надежда ещё есть. Но небо оставалось глухим, плотно заколоченным свинцовыми облаками. Эта последняя капля довела его гнев до точки кипения.

«Кричать не могу. Топать ногами от злости не могу. Купить её жизнь не могу. Продать себя не могу. Вообще ничего не могу сделать! Не могу ничего дать взамен, и силой забрать тоже здоровья нет... Ну нету у меня ничего!» — строгое воспитание и мужская гордость не позволяли ему биться в истерике, как бы сильно ни хотелось дышать огнем и сжечь этот чёртов мир. Он не мог даже зарычать.

Геннадий просто смотрел в нависающее небо широко открытыми глазами и кричал внутри себя, срывая мысленные связки: «Что мне сделать?! Нет у меня ничего в обмен! Всё, что есть, и так Твоё! Её жизнь, моя жизнь... Всё, чем я владею, и так принадлежит Тебе! Ты хозяин всего! Даже моя собственная душа мне не принадлежит. У Тебя вся власть, а я ничтожен, я ничего не могу! Я бы обещал Тебе стать самым праведным человеком на земле... Но ведь Тебе не нужны мои коленопреклонения. Ты же Сам сказал, что Ты милосердный...»

Последняя мысль отозвалась в груди такой материальной, невыносимой болью, что он против воли всхлипнул.

— Помоги... — дрожащими губами, едва слышно прошептал он.

Плотина внутри была прорвана. Геннадий больше не мог сдерживаться — он судорожно всхлипывал, урывками, с хрипом вдыхал морозный воздух, тихо, по-собачьи скулил и никак не мог остановиться.

— Помоги... Ты же можешь. Нет ничего невозможного для Тебя. Помоги... Своим величием, своей мощью — помоги. Я ничтожен. Я ничего не могу. Умоляю Тебя... Помоги. Помоги...

Прошла минута, а может, целый час. Он так и стоял среди обледенелых деревьев, запрокинув голову к облакам, и без конца повторял одно и то же слово. Глаза его были широко открыты, а ворот фланелевой рубахи потемнел от катившихся ручьями слез. Вышедший на крыльцо Азим дёрнулся было в его сторону, чтобы хоть как-то утешить, обнять, но так и не решился нарушить этот момент. Так они и стояли: Геннадий в глубине больничного двора, уткнувшись лицом в небо и скуля в безвыходной тоске — то ли молясь, то ли заживо оплакивая жену, и Азим, прислонившийся к холодному углу кирпичного здания, абсолютно не знающий, что делать. Друг разрывался от страданий, но помочь ему было не в человеческих силах.

Вдруг рама на первом этаже с грохотом распахнулась.

— Волкова! Кто с Волковой пришел?! — громко, на весь двор позвала медсестра, судорожно ища глазами кого-то среди редких прохожих. — Есть кто из семьи?!

Геннадий замер. В один миг пропали все звуки, исчезли слезы. Сердце пропустило удар. «Вот и всё, — обожгла мысль. — Конец. Стоит сейчас повернуться, встретиться с ней взглядом — и она скажет, что Лены больше нет. Нельзя двигаться. Нельзя смотреть. Нет... Я не смогу это услышать. Пока я не подошел, пока не встретился с ней глазами — они ничего не скажут. Она будет жива».

— Мы тут! — Азим громко нарушил мёртвую тишину, замахав рукой и привлекая внимание медсестры. — Мы здесь! Что случилось?!

— Она открыла глаза! Срочно поднимайтесь сюда!

Дикое, разрывающее грудную клетку напряжение, которое только что душило Геннадия, исчезло в долю секунды. Словно кто-то убрал с шеи железные пальцы, мешавшие дышать. Острый, резкий поток зимнего воздуха до предела наполнил лёгкие. Геннадий рванулся к крыльцу, попытался бежать, но ослабевшие ноги подкашивались, земля уходила в сторону, и он едва удерживал равновесие. Вовремя подоспевший Азим подхватил его под руку. Они вместе побежали вверх по бетонным ступеням, тяжело дыша и буквально держась друг за друга.

— Представляешь?.. Она открыла глаза! — Геннадий повторял это другу уже, наверное, в десятый раз, глупо и счастливо улыбаясь. — Она очнулась!

— Да, да, вижу! Только не лети ты так, — Азим тоже улыбался во весь рот, на ходу пытаясь удержать друга от падения. — Сейчас оба тут навернёмся!

— Она открыла глаза... Она глаза открыла!

Вышедший навстречу реаниматолог тоже выглядел облегчённо, но разделять их бурную эйфорию раньше времени не спешил. На ходу поправляя очки, он коротко описал ситуацию как стабильно тяжелую: — Пока пациентка была в коме, её системы поддерживали аппараты и медикаменты. Сейчас она пришла в себя, сознание включилось, нагрузка на организм возросла в разы. Теперь сердце должно само обеспечивать все органы кислородом, но в текущем состоянии, при такой потере крови, оно просто не справится. Гемоглобин критический. Нам как можно скорее нужна кровь для переливания. Незамедлительно. Оформляйте документы, я объяснил санитарам, к кому подойти, нужно срочно ехать в областной банк крови.

Отделение переливания крови при больнице находилось прямо за главным корпусом реанимации — в небольшом приземистом одноэтажном здании.

Геннадий влетел туда, тяжело, с хрипом дыша, и с силой прижал измятый реанимационный бланк к стеклу окошка выдачи.

За стеклом лаборантка — худая женщина с усталыми глазами в накрахмаленной белой шапочке — мазнула взглядом по строчке «Волкова, реанимация». Ее лицо мгновенно посуровело. Она резко развернулась, распахнула тяжёлую, заиндевевшую дверцу медицинского холодильника и загремела пластиковыми ящиками. Раз, другой. Из недр холодильника донеслось ее глухое, злое чертыхание.

Она вернулась к окошку и покачала головой: — Мужчина, у меня свободной эр-массы вашей группы в остатке чистый ноль. Вообще нет. Последний свободный флакон в операционную на первом этаже полчаса назад отдали.

У Геннадия внутри всё завязалось в тугой, ледяной узел. Силы начали стремительно покидать его, пальцы беспомощно скользнули вниз по стеклу. — Как нет?.. Доктор сказал, она очнулась... Если прямо сейчас не залить — сердце встанет. Мозг без кислорода сгорит, понимаете вы?!

— Да понимаю я всё! — лаборантка сама чуть не сорвалась на взволнованный крик, и ее пальцы, перебиравшие бланки на столе, задрожали. Она вдруг замерла, уставившись на один из журналов, и прикусила губу. Тяжело вздохнула, посмотрела на Геннадия сквозь стекло — прямо в его обезумевшие от горя глаза — и заговорила быстро, полушепотом, словно совершала преступление: — Ладно... Слушайте меня сюда. Есть у меня два пакета эритроцитарной массы второй положительной. На балансе числятся. Но они именные, целевые — отложены под резерв для дедушки из первой хирургии. У него завтра в девять утра сложная плановая операция, без этой крови его на стол не возьмут.

Геннадий подался вперёд, едва не ломая деревянную рамку окошка: — Умоляю... Отдайте их Лене. Ей сейчас нужнее, она умирает! Я всё сделаю, всё оплачу! — он лихорадочно начал рыться по карманам куртки, вытаскивая всё подряд и шлепая на подоконник. — С собой есть миллион сумов только. Я позже еще привезу! Сколько нужно привезу, всё отдам!

— Деньги не нужны, — отрезала женщина, быстро заполняя чистый бланк и шлепая на него синюю печать. — Вы не понимаете? Если я их сейчас перевешу на вашу Волкову по витальным показаниям, то завтра дед в хирургии останется с голым задом. Его операцию отменят, а он ее полгода ждал, может не дожить! Я иду на должностное нарушение под свою ответственность. Я отдаю вам эти два пакета прямо сейчас в реанимацию. Но с одним условием.

Она строго ткнула пальцем в бланк, глядя на Геннадия: — До завтрашнего утра, до восьми часов, этот долг перед банком должен быть закрыт. Кровь нужно вернуть в холодильник. Сами сдавать будете? Вес нормальный? Хронических заболеваний, гепатита нет?

— Нет, ничего нет, я здоровый, я всё сдам! — судорожно, часто закивал Геннадий, протягивая дрожащую руку за спасительным листком.

— Вашей одной дозы мало, дедушке два пакета расписано! Пока плазму вам грею и кровь оформляю — звоните всем, кого знаете. Ищите доноров. Срочно!

— Блин, блин, блин... — Геннадий заметался у окошка, хватаясь за голову. — А у вас нет знакомых доноров? Платников каких-нибудь? Я всё оплачу, честное слово!

— Есть у нас доноры, — уже чуть мягче сказала она, заметив его дикую панику, и принялась перелистывать засаленную записную книжку. — Могу дать номера, договоритесь сами. Но помните: кровь должна быть в этом холодильнике строго до восьми часов утра.

— Милая моя, хорошая, пожалуйста! Я сейчас эту кровь в реанимацию отнесу и сразу вернусь. Мы с вами вместе сядем, позвоним и обо всем поговорим. Время же идет, пожалуйста!

— Кровь я вам в руки всё равно не отдам, не положено, — лаборантка качнула головой в сторону двери. — Медсестру из реанимации я уже вызвала, она по внутреннему переходу сама всё заберет и отнесет. Вы главное с донорами решите. Машина у вас есть? Или такси вызывать будете, чтобы их привезти?

— Машина есть! Друг отвезет — и вас, и доноров, куда надо! И на завтра на утро тоже сразу доноров найду, — он снова засуетился, пытаясь всунуть в окошко почти скомканную стопку крупных купюр. — Вы пока это возьмите, пожалуйста, а я домой съезжу, еще привезу, сколько скажете...

— Так, мужчина, уберите деньги! — строго оборвала она его. — Донорам заплатите, по восемьдесят тысяч сумов каждому. Это стандартная городская цена за дозу, большего не нужно.

«Лена тогда выжила. Она не умерла. Если так... то что тогда это было? — сознание Геннадия забилось в ловушке. — Почему я снова здесь? Почему я сижу в больнице у дедушки? Почему я только что думал, что Лена умирает? И откуда... откуда этот голос Поли? Полина же сейчас в комплексе... У нее там кризис, авария... Стоп. Это сон. Я сплю!»

Стоило этой мысли оформиться в чёткое понимание, как весь окружающий мир вокруг него начал стремительно тускнеть. Стены больничного коридора теряли цвет, осыпаясь блеклым пеплом. Все звуки разом выключились. Пространство стало грязно-серым, а дальние объекты — скамейки, двери реанимации, фигура Азима — начали стремительно растворяться в пустоте, будто их стирали влажной губкой.