Развод с драконом не отменит клятвы

Вельт вошел тихо, как входят в чужой дом, где тебе не рады, но и не гонят. Он стянул плащ, повесил на крюк у двери, и я увидела, что под плащом на нем простая рубаха из серого полотна, без родовой вышивки, без ворота, стянутого шнурком с печатью. Он оделся как слуга, а не как лорд, и я поняла, что он сделал это специально, чтобы в гильдии его приняли за человека, который привез письмо от целительницы, а не за драконьего лорда, которому задолжали полгорода.

Я поставила перед ним кружку с отваром, села напротив и положила на стол запечатанное письмо.

— Отвезешь это старшей травнице, — сказала я. — Отдашь в собственные руки. Если спросят, кто просил, скажешь, что целительница приюта. Имя мое не называй.

Он посмотрел на письмо, потом на меня.

— Ты используешь меня, — сказал он ровно, без обиды. — Я знаю.

Я отпила из своей кружки. Отвар был горький, с полынью и медом, и от него на языке оставался привкус, который я не любила, но который хорошо глушил чужой страх.

— Я использую тебя, — сказала я. — Но я также пишу в гильдию, что ты привез письмо, и это первый раз, когда твоя семья сделала для моего приюта что-то полезное за последние полгода. Так что мы в расчете.

Он усмехнулся. Усмешка вышла у него кривая, и я впервые увидела, как у него дернулась щека — старый шрам от детской драки, о котором я помнила все, хотя делала вид, что забыла. Он взял письмо, спрятал во внутренний карман рубахи, и я заметила, что карман у него протерт, а подкладка выглядывает наружу. На драконьем лорде была рубаха, которую штопала женщина, не имевшая денег на новую, и от этого мне стало холодно внутри.

— Я отвезу, — сказал он. — Но у меня условие.

Я поставила кружку.

— Условие ставит тот, кто платит, — сказала я. — Ты пока не платишь.

— Я заплачу, — сказал он. — Дай мне три дня после письма. Три дня я буду приходить в приют и помогать по хозяйству. Не как лорд, как работник. Буду таскать воду, колоть дрова, носить ребенка, если ты разрешишь. Три дня — и кольцо на тебе станет спокойным, а не как сейчас.

Я посмотрела на кольцо. Оно светилось ровно, без пульса, и я не знала, радоваться мне этому или бояться. Три дня рядом с человеком, который меня предал, — это много. Три дня — это целая жизнь для ребенка, который у меня наверху, и для меня самой, потому что я знала, как мое тело реагирует на его запах, и не хотела проверять это при детях.

— Три дня, — сказала я. — Без входа в лечебную без моего слова. Без разговоров со мной при слугах. Без имени «жена» в любом падеже. И если хоть один ребенок в этом доме заплачет от твоей тени — ты уйдешь в тот же час.

Он кивнул. Не коротко, как целуют руку даме, а медленно, как ставят печать на бумагу, которую потом не снимешь.

— И еще, — добавила я, и голос у меня сам собой стал суше, — если ты встретишь у гильдии человека из замка, ты его не знаешь. Ты не останавливаешься, не заговариваешь, не передаешь приветов. Ты проходишь мимо, как проходят мимо собственного позора.

Он встал. Стул скрипнул по полу, и в кухне запахло мокрым деревом и полынью. Он подошел ко мне, и я увидела, как кольцо у меня на пальце вспыхнуло ярче, а потом медленно стало остывать, словно кто-то подул на угли. Он не наклонился, не взял меня за руку, не сделал того, что делал раньше, когда хотел, чтобы я его простила. Он просто остановился на расстоянии ладони и сказал тихо:

— Я понял, Марьяна. Три дня. Ни слова лишних. И письмо будет в гильдии к полудню.

Он ушел, и в кухне остался только его запах, и кольцо на моем пальце, которое медленно, очень медленно возвращалось к тому простому теплу, какое бывает у монеты в кармане у живого человека. Я допила отвар, вымыла обе кружки, вытерла стол и пошла наверх, к Ольге. У порога я остановилась, посмотрела на свои руки и впервые за долгое время увидела на них только траву, а не чужую кровь.

Я поднялась к Ольге и прикрыла за собой дверь тише, чем обычно, потому что девочка спала, подложив под щеку мою чистую косынку, а вторая рука у нее была замотана так плотно, что я сама испугалась. Сняла повязку, проверила кожу под ней, потрогала лоб тыльной стороной ладони — жар упал, но не ушел. Я заварила полынь и зверобой в глиняной кружке, поставила рядом с кроватью и села на край, чтобы дождаться, пока Ольга проснется и выпьет хотя бы три глотка.

Пока я ждала, я вынула из кармана фартука письмо Ингрид, развернула и перечитала. «Ты ведь знаешь, что он никогда не вернется к тебе по-настоящему. Отдай девочку, и совет забудет твои долги. Ты же умная женщина, Марьяна, не заставляй меня объяснять тебе цену твоего упрямства». Я сложила письмо вчетверо, подошла к окну и сунула его в щель между рамой и подоконником, где раньше Лена прятала для меня мелкие монеты, чтобы не нашли слуги. Потом задвинула занавеску и вернулась к Ольге. Спрятать письмо было мало, но это было все, что я могла сделать прямо сейчас, не спускаясь в кухню и не показывая слугам, что я его читала.

Ольга проснулась сама, без крика, просто открыла глаза и посмотрела на меня так, будто проверяла, та ли я, что была ночью. Я дала ей отвар, она выпила, морщась, и я впервые за два дня увидела, как у нее порозовели губы.

— Тетя Марьяна, — сказала она, — а дядя, который приходил с дровами, он еще придет?

Я замерла с кружкой в руке.

— Зачем тебе? — спросила я ровно.

— Он меня не испугал, — сказала Ольга просто. — Он пахнет дровами и немножко кровью. Я думала, будет хуже.

Я поставила кружку и впервые за утро почувствовала, что у меня дрогнули пальцы. Девочка, которая полгода боялась собственной тени, сказала мне, что дракон пахнет не страхом. Я погладила ее по голове, сказала «спи» и вышла из комнаты, потому что иначе я бы осталась сидеть на этом краю и думать о том, как быстро дети переписывают для нас мужчин по запаху, и это было слишком.

В коридоре я столкнулась с Йореном. Он стоял у двери в лечебную, прижимая к груди моток бинта, и вид у него был такой, будто он решался войти или бежать.

— Что? — спросила я.

— Там, — он кивнул на дверь, — приходил человек от советника Рагнара. Сказал, что у него для вас лично, и ушел, когда увидел, что меня не на шутку можно выгнать. Но он оставил сверток на лавке.

Я вошла в лечебную. На лавке, где ночью лежал пакет Вельта, теперь стоял узел из темного сукна, перевязанный шнурком с печатью дома Серого Пламени. Я развязала шнурок, развернула ткань, и внутри оказалась лакированная шкатулка, крошечная, с золотым замочком, а в ней — браслет, тонкий, из темного металла, точь-в-точь как тот, что носил Вельт. Я поднесла браслет к своему кольцу, и кольцо вспыхнуло, а потом медленно, очень медленно стало остывать, словно кто-то подул на угли.

Я поняла, что это не подарок. Это ключ. Если я надену его на руку Вельта, когда приведу его в приют, его жар в костях спадет до конца дня, и я смогу торговаться с Рагнаром с позиции женщины, которая лечит его лорда, а не с позиции отвергнутой жены, которой делают одолжение. Если не надену — к вечеру Вельт сляжет в моей же сушильне, и тогда совет получит право войти в мой дом под предлогом ухода за больным.

Я закрыла шкатулку, сунула ее в саквояж и заперла на ключ.

Лена пришла, когда я уже думала, что день закончится тихо. Она постучала в дверь Ольгиной комнаты костяшками пальцев, не кулаком, а именно костяшками, как стучат те, кто боится разбудить чужого ребенка и одновременно хочет, чтобы их услышали быстрее.