Развод с драконом не отменит клятвы

- А если предъявит?

- Тогда мы откроем шкатулку при свидетелях и спросим, с какой стати род предлагает серебро целительнице, которую они же вычеркнули из реестра жен.

Ровена достала из-под прилавка тяжелую книгу в кожаном переплете и начала записывать. Я смотрела, как перо скрипит по бумаге, и думала о Вельте, который сейчас сидит у камина с чужой девочкой на руках.

Кольцо на пальце было теплым. Не горячим, не ледяным - просто теплым, как утренний чай, к которому привыкла рука. Впервые за эту зиму я не чувствовала в нем ни ожога, ни холода.

- Грамоту я напишу, - сказала Ровена. - Охранная грамота гильдии на твое имя и на имя приюта. Инспектор увидит печать и не посмеет тронуть ребенка без санкции главы целителей.

- А совет?

- Совет узнает о грамоте завтра утром. Им придется считаться.

Я встала, забрала шкатулку и поставила ее на полку рядом с банками сушеной полыни. Ровена дописала, оторвала лист, продула чернила и протянула мне.

- Подпиши. И поставь отпечаток пальца. Того самого, с кольцом.

Я подписала, прижала палец к красной сургучной печати. Сургуч обжег кожу, но это был привычный ожог, не тот, что оставляет клятва.

Когда я вышла от Ровены, снег перестал. Над крышами плыл сизый дым, пахло хвоей и морозом. Йорен ждал у моста, при виде меня просиял.

- Идем обратно, - сказала я. - В приюте нас ждут.

У калитки приюта я остановилась и долго смотрела на Вельта. На коленях у него спала Оля, укутанная в его же куртку. Я не могла понять, когда он успел ее раздеть и закутать, и почему мне стало трудно дышать.

Кольцо на пальце пульсировало ровно, как второе сердце.

- Спала час, - сказал он, не повышая голоса. - Потом проснулась, попросила кашу. Я сварил.

- Кашу, - повторила я.

- Манную, на молоке. С маслом. Она съела полмиски.

Я подошла ближе, присела на корточки. Оля дышала ровно, щека порозовела, и жар, который я чувствовала утром, ушел. Я положила ладонь ей на лоб. Кожа была прохладной, сухой.

- Пойдем в дом, - сказала я тихо. - Неси ее.

Вельт поднялся осторожно, придерживая девочку за спину, и понес к двери. Я шла рядом, и между нами было полшага, и я чувствовала запах его рубашки - дым, молоко, манная каша. Ни чужих духов, ни железа.

На пороге он остановился, пропуская меня. В приюте пахло сушеными травами и теплым хлебом. На столе в лечебной лежала моя сумка, и рядом - тарелка с манной кашей, накрытая чистым полотенцем.

- Это мне? - спросила я.

- Тебе, - ответил он. - Ешь.

Я опустилась на табурет у печи. Вельт положил Олю на кровать в соседней комнате, где уже горела свеча. Лена приподнялась с лавки, посмотрела на него с опаской, потом на меня. Я кивнула. Лена вышла.

Вельт сел на табурет напротив. Руки у него были в муке, и он не вытирал их.

- Записку я отвезу вечером, - сказал он. - Человеку, которому должен. Это далеко, за мостом, но я успею до темноты.

- Спасибо.

Он помолчал. Потом посмотрел на мою руку - на кольцо, на палец, на сургучный след от печати.

- Гильдия выдала охранную грамоту? - спросил он.

- Завтра будет у меня. Ровена написала. Инспектор увидит печать и не посмеет тронуть девочку без санкции главы целителей.

Он кивнул. В камине треснуло полено. Оля в соседней комнате вздохнула во сне и перевернулась.

- Марьяна, - сказал он, и голос был низкий, сиплый, - я думал, Рагнар привезет настоящую долговую книгу.

- Я знаю. Если бы знал - не привез бы.

- Ты не знаешь. Ты думаешь, я мог. А я не мог.

- Тогда зачем привез?

Он опустил голову. Руки сжались в замок, и я увидела, как на запястье проступил темный браслет. Браслет был спокоен, но кольцо у меня на пальце вдруг стало ледяным. Я ахнула, не удержав хлеб.

Вельт поднял голову, и я увидела в его глазах страх.

- Я привез, - сказал он тихо, - потому что Рагнар сказал, что иначе совет закроет приют за долги. А я не хотел, чтобы ты осталась без работы.

Каша на тарелке остыла. Я положила хлеб обратно.

- Ты мог сказать мне правду. Приехать и сказать: Марьяна, совет давит. Не молчать, а говорить. Ты молчал.

- Я молчал, - согласился он. - Потому что боялся, что ты не пустишь.

- И правильно делала.

- Да. Правильно.

Кольцо снова стало теплым. Не ледяным, не горячим - просто теплым, и я сжала пальцы в кулак, и металл не впивался в кожу.

- Уезжай, - сказала я. - Отвези записку и уезжай. Завтра с утра придет инспектор. Я хочу, чтобы тебя здесь не было.

Он встал, одернул рубашку. На пороге обернулся.

- Я вернусь, - сказал он. - Когда инспектор уйдет. Если ты позволишь.

- Я не знаю, позволю ли.

Он кивнул и вышел. Дверь закрылась тихо, без стука. Я слышала, как за калиткой стихли его шаги.

Лена заглянула в лечебную.

- Госпожа, там пришли из гильдии. Ровена прислала мальчика с грамотой. И с запиской. Просит прочесть до утра.

Я спрятала записку Ровены поглубже в карман и пошла к Лене. Она стояла у стола, на котором уже стоял чистый горшок с кашей, и перебирала полотенца. Лицо у нее было то самое, какое бывает, когда она хочет что-то сказать и боится.

— Что?

— Госпожа, — она не подняла глаз, — там мальчик приходил. Из замка. Не от Рагнара. Сказал, что от лорда. Сказал, чтобы я передала вам банку. Я взяла. Она в сенях на лавке. Я не открывала.

Я вышла в сени. На лавке, где вчера сидел Вельт, стояла небольшая банка из темного стекла с притертой пробкой и тонкой лентой поперек горла, завязанной узлом, каким вяжут только в одном доме на три улицы. Банка была холодная, как будто ее несли по морозу. Я отвязала ленту, вынула пробку. Пахнуло железом, полынью и чуть-чуть старой кровью. Это была его кровь, сцеженная с браслета, — та самая, что капала на бланк, когда перо заело. Я узнала запах: бабка варила из нее припарки, когда у меня в детстве горели руки от кольца.

Я поставила банку на полку рядом с медом и уксусом. Подумала. Вернулась, взяла банку и убрала в сундучок под замок, где лежала моя печать. Не потому что я ему поверила, а потому что кровь из-под браслета стоила дороже любой клятвы на словах. Если совет захочет снова требовать от меня подпись, эта банка будет уликой, что клятва была произнесена добровольно, а не под давлением.

Лена смотрела на меня из кухни.

— Он еще что-нибудь просил передать?

— Сказал, госпожа, чтобы вы выпили отвар. Что взвар горький, а там сладкий. И что если вам не понравится, он больше не пришлет.

— Лена, — я подошла к ней, — если завтра от лорда придет еще что-нибудь, ты мне несешь сразу. Не разворачиваешь. Не пробуешь. Не нюхаешь. Поняла?

Она кивнула. Глаза у нее были слишком круглые. Я смягчила голос.

— Я не сержусь. Я просто не хочу, чтобы тебя втянули. Он умеет делать подарки так, что отказать неловко.

— А вы откажете?

— Я не отказала. Я убрала под замок. Это разные вещи.

Она выдохнула. Я пошла обратно в лечебную, но на пороге остановилась. В дверях стоял Йорен с двумя ведрами.

— Госпожа, там опять пришли. Женщина. Не знаю кто. Спрашивает целительницу.

— Имя?

— Не назвала. Сказала, что по делу гильдии. У нее на поясе значок, я не разобрал какой. Плащ дорожный, серый, капюшон. Руки в перстнях. На правой руке перстень с камнем, который я у гильдейских не видел. Красный, непрозрачный.

Я подумала. Ровена о мальчике с грамотой уже прислала, копию послала совету, она бы сама не пришла в плаще без предупреждения. Из гильдии больше никто сегодня не должен быть. Женщина с серым плащом и перстнями. Это могла быть Ингрид, которая приехала без эскорта, чтобы выглядеть скромной. Это могла быть Ровена, передумавшая ждать утра. Это мог быть кто-то третий, кого я не знаю.

— Йорен. Скажи ей, что я в лечебной. Пусть войдет через сени, разуется у порога. Если откажется — пусть ждет на крыльце. И Лену ко мне.

Йорен ушел. Я вернулась к столу, вытерла руки, сняла фартук, надела другой, чистый, с печатью гильдии на кармане. Села за стол, положила перед собой реестр, открыла на чистой странице. Перо в чернильнице. Чернила мои, пахнут полынью и железом. Если она понюхает, она узнает, и это уже будет разговор.

Лена вошла, встала у двери.

— Если я скажу подать взвар, подашь. Если скажу подать ключи от бельевой, подашь ключи от бельевой. Если скажу подать сумку, подашь сумку. Больше ничего не подаешь, ничего не говоришь, ничего не берешь у нее в руки.

Лена кивнула, и в этот раз у нее в глазах не было страха. Это была та самая Лена, которая умела стоять тихо.

В дверях появилась женщина. Она разулась, как я просила. Плащ был серый, хорошего сукна, подбит лисьим мехом, под ним дорожное платье из тонкой шерсти. Лицо было усталое, красивое, с тем типом усталости, который бывает у людей, привыкших принимать решения за других. Перчатки она сняла, и я увидела на правой руке тот самый перстень: камень красный, непрозрачный, в старом серебре, с вытертой резьбой. Я такого перстня не знала. Значит, это был не гильдейский знак.

— Марьяна, — сказала она. — Меня зовут Аста. Я из совета Ста, но не по роду Серого Пламени. По ремеслу. Я здесь как представитель ремесленной палаты, а не как родственница.

— Проходите. Садитесь.

Она села на табурет у стены. Спина прямая, руки на коленях, без перчаток. Она увидела реестр, увидела перо, увидела, что я к ней не встала. Я заметила, что это ей не понравилось. Пусть.

— Гильдия прислала мне ваше дело, — сказала она. — Я прочла реестр, прочла долговую книгу, прочла письмо совета, которое вы получили сегодня утром.

— Вы читали мою долговую книгу?

— Я имею право. Ремесленная палата проверяет цеховые книги раз в квартал. Ваша книга — цеховая, потому что приют записан под гильдией. Я читала ее по праву, не по милости.

— Что вы хотите?

— Я хочу предложить вам сделку. Совет требует, чтобы вы явились в замок на сверку крови. Ультиматум совета — не закон, это родовое правило. Гильдейский закон другой. По гильдейскому закону сверка крови целителя с родом проводится не в замке, а в гильдейском доме, при двух свидетелях, с составлением протокола, копия которого остается у целителя.

Я молчала. Она продолжала.

— Если вы придете в замок, совет получит право заявить, что сверка прошла по их правилам. Они могут объявить, что вы согласились на ритуал Возврата Имени, даже если вы этого не говорили. Если вы придете в гильдейский дом, совету придется договариваться с гильдией, а гильдия не любит, когда ее обходят.

— Кто платит за сверку в гильдейском доме?

— Род платит. Это прописано в статуте. Если род отказывается платить, сверка переносится, и совету придется продлить ультиматум на месяц. Вы выигрываете месяц.

Я положила перо в чернильницу.

— Почему вы пришли сами? Почему не Ровена?

— Потому что Ровена не имеет права предлагать сделки от имени палаты. Она целительница. Я — представитель палаты. Это разные должности.

— И совет не узнает, что вы были здесь?

— Совет узнает. Я обязана сообщить палате о визите. Но я не обязана сообщать совету, о чем мы говорили.

Я посмотрела на нее. Лицо у нее было усталое, но не злое. Перстень на пальце был старый, серебро стерто, камень мутный. Это был перстень не родовой, а цеховой. Она его носила, как я ношу свою печать.

— Я подумаю, — сказала я. — Утром пришлю ответ через Йорена в гильдейский дом.

— Хорошо, — она встала. — Марьяна. Последнее. В записке Ровены написано, что инспектор будет у вас в девять утра. Я приду с ним. Не потому что я ему верю, а потому что мне нужно видеть, что он запишет.

Она натянула перчатки, застегнула плащ, вышла в сени. Я слышала, как она обулась, как Йорен открыл перед ней калитку.

Лена выглянула из кухни.

— Госпожа, это кто был?

— Это, Лена, был человек, который хочет, чтобы совет заплатил за то, что совет делает бесплатно. Запомни это. Бесплатного ничего не бывает, и уступка совета — это всегда чья-то уступка.

Я вернулась к столу. Открыла реестр на чистой странице. Записала:

«Утро. Визит Асты, представитель ремесленной палаты. Предложение: сверка крови в гильдейском доме, а не в замке. Платит род. Отказ рода продлевает ультиматум на месяц. Ответить утром. Родовой перстень у Асты — цеховой, серебро стерто, камень непрозрачный. Банка из замка — кровь из-под браслета, убрана под замок с печатью».

Подписала. Марьяна из Теплой Обители, целительница гильдии. Не Марьяна Серого Пламени. Не жена. Целительница.

В кухне пахло хлебом, в сенях стояла банка с чужой кровью, а в кармане фартука лежала записка Ровены, от которой пахло железом и терпением. Я сложила реестр, встала, посмотрела в окно. На той стороне моста никого не было. Кольцо на пальце было теплым, не горячим. Впервые за утро я выдохнула.

Завтра я напишу Асте, что согласна на сверку в гильдейском доме, и пусть совет сам решает, платить или продлевать. А если не заплатит, у меня будет лишний месяц, и за этот месяц я успею поднять крышу над лечебной, выкопать колодец и купить нормальный чай.

Я взяла свернутый лист, развернула.

«Марьяна. Инспектор будет у тебя в девять утра. Я приду с ним. Гильдия дала грамоту, копию послала совету. Держись. Р.»

Я сложила записку, убрала в карман фартука. На столе остывала манная каша, в доме пахло хлебом, и впервые за этот день я почувствовала, что у меня есть завтра.

Глава 5. Сломанная дверь

Я заколотила нижний брус и отступила на шаг. Дверь держалась криво, но держалась. Петля все еще скрипела, зато щели больше не было: сухой мох, который я надергала из-за печи, лег плотно, и холод перестал тянуть по ногам. В бельевой пахло мылом и чуть-чуть полынью. Это был мой запах, и только мой.

За стеной возилась Ольга. Она дышала ровнее, чем вчера, и это был лучший ответ на все вопросы, которые мне задавали сегодня утром. Лена сунула голову в щель, посмотрела на дверь, на меня и тихо сказала:

— Она спит.

— Пусть спит, — ответила я. — Разбудишь, если снова потеет.

Лена кивнула и ушла, шаркая подошвами по камню. Я осталась одна. Саквояж стоял у стены, ножницы с монограммой лежали сверху. Я проверила задвижку: дверь теперь закрывалась изнутри на простой крюк, но крюк я сама сделала из гвоздя, согнутого в тисках Миры. Хороший крюк, тугой. Если кто-то захочет войти без меня, я услышу.

Записка лежала за подкладкой сумки. Тонкая, сложенная вчетверо, с запахом чужих чернил. Я не стала ее разворачивать снова. Я знала каждое слово. «Ты все еще моя жена». Подпись — его рукой, но чернила были чужие, с той остротой, которую дает желудочный сок, подмешанный в сок орешка. Так делают в Доме Сольвейг, когда хотят, чтобы письмо выглядело старым. Ингрид не пожалела времени на подделку. Это было почти лестно.

Я вытащила записку и поднесла к огарку свечи. Бумага занялась быстро. Язычок пламени лизнул «ты моя», и я держала бумагу, пока огонь не дошел до пальцев. Не больно. Тепло кольца перекрыло жар. Я бросила остаток в плошку с водой, и он зашипел, свернулся в серую кашицу.

За стеной снова кашлянула Ольга. Я пошла к ней.

У кроватки я села на табурет и положила руку на лоб. Лоб был горячий, но не лихорадочный. Жар отпускал медленно, по градусу в час, и это было правильно. Я сменила повязку на шее, промокнула сухой бинт в отваре зверобоя, который Вельт притащил вчера вместе с дровами. Зверобой пах железом и медом. Я размочила бинт и приложила к ранке. Ольга не проснулась. Хорошо.

Браслет на запястье я почувствовала раньше, чем услышала шаги. Он стянул кожу, потом отпустил. Вельт вошел без стука, остановился у двери. Я не повернулась. Я знала, что он там. Кольцо на моем пальце стало теплым, не горячим, и я впервые за месяц перестала считать его врагом.

— Сядь, — сказала я. — Только не на кровать.

Он сел на табурет у двери, как вчера. Скрипнул деревом, сложил руки на коленях. Я чувствовала его взгляд на своей спине, но не оборачивалась. Я работала: снимала повязку, макала бинт, прикладывала. Руки знали дело, и это было единственное, на что я могла положиться сегодня.

— Ты сожгла письмо, — сказал он тихо.

— Я сожгла ложь, — ответила я. — Бумага горит одинаково.

Он замолчал. Я слышала, как он дышит: ровно, но с той хрипотцой, которая появляется, когда жар глубоко в костях. Сегодня хрипотцы было меньше. Я не дала себе этому обрадоваться.

— Ингрид приедет завтра, — сказал он. — С подарком и при свидетелях.

— Знаю, — сказала я. — Лена уже передала.

— Она будет говорить про детей.

— Она будет говорить про долг.

Я повернулась. Он сидел бледный, с темными кругами под глазами, и смотрел на мои руки, а не на меня. Это было правильно. Сегодня мои руки стоили дороже его взгляда.

— Завтра, — сказала я, — ты не входишь в приют. Завтра я сама.

Он хотел что-то сказать и не сказал. Браслет на его запястье тихо звякнул о пряжку, и я снова отвернулась к ребенку.

За стеной кто-то ходил по коридору. Я узнала шаги Миры: тяжелые, с шарканьем правой ноги. Мира несла что-то тяжелое, и я по запаху догадалась, что это горячий хлеб. В бельевой пахло полынью, дымом свечи и теперь свежим хлебом. Это был запах дома, который я строила сама.

Вельт встал. Я услышала, как он идет к двери, и почувствовала, как кольцо остывает на полградуса. Не холодом, просто обычной температурой. Это было странно и почти больно. Он остановился в дверях.

— Марьяна, — сказал он.

Я не ответила. Я слушала дыхание ребенка.

Я не ответила. Я слушала дыхание ребенка, и в этом дыхании слышалось ровно то, чего мне не хватало весь вчерашний день: тихая работа, которую никто не отберет. Вельт постоял в дверях еще два вдоха, и я почувствовала, как кольцо сначала чуть остывает, а потом возвращается к тому простому теплу, какое бывает у монеты, пролежавшей в кармане у живого человека.

Он ушел. Шаги были тяжелее, чем утром, и я знала почему. Браслет на его запястье начинал давить, как только между нами появлялась дверь. Через полшага ему станет хуже, через десять шагов начнет ломать кости, через двадцать он остановится у моста и будет ждать, пока жар уймет сам себя. Так работала клятва, которую он сам подписал.

Я встала с табурета, подошла к двери, задвинула крюк. Дерево застонало, крюк сел в гнездо. За стеной кашлянула Мира, и я услышала, как она ставит на пол тяжелый поднос.

— Марьяна, — позвала она негромко, — хлеб горячий, неси кружку.

Я пошла к двери и приоткрыла. Мира держала поднос, как всегда, двумя руками, и на подносе стояли три ломтя хлеба, кусок масла в плошке и горшок с чем-то, что пахло мятой и луком. Это была не просто еда. Это была плата за вчерашнее: Мира никогда не носила мне больше одного куска, а теперь несла три.

— Что случилось? — спросила я.

Мира посмотрела на меня, потом на мою руку, и сказала негромко:

— Ко мне сегодня заходил человек из замка. Спрашивал про девочку.

Я вынула из-за двери тарелку, переложила в нее два ломтя и масло. Третий оставила на подносе. Мира нахмурилась, но не сказала ни слова. Так у нас было заведено: половина работы, половина доверия.

— Какой человек? — спросила я.

— Не Торвен, — сказала Мира. — Молодой, в серой куртке Сольвейг. Бритый, с заусенцем на левой руке.

— Что он хотел?

— Спросил, спит ли у меня девочка лет пяти, дальняя родственница Вельта по женской линии. Я сказала, что у меня спят только коты.

Я перестала жевать. Это была плохая новость. Я ожидала, что совет пришлет кого-то пострашнее, а прислал человека с заусенцем.

— Когда он приходил?

— На рассвете, — сказала Мира. — До семи. До твоей Лены.

Я кивнула, забрала тарелку и горшок и закрыла дверь. Крюк сел сразу. За стеной Ольга снова кашлянула, тихо, по-детски, и я пошла к ней.

Я доела хлеб, сидя у ее кроватки, и думала. Человек с заусенцем — это была не грубая проверка. Это был слух, а слух в таких делах всегда идет от совета к слугам, а от слуг к кухарке. У Миры кухарка имелась. Если завтра Ингрид приедет с подарком, она первым делом спросит про девочку. И мне нужно, чтобы к этому моменту у меня была на руках бумага от гильдии, что девочка под моей опекой.

Я достала из саквояжа чистый лист, который заготовила вчера, и перо. Чернила у меня были свои, густые, с запахом полыни и ольхи. Такие не подделаешь. Я подумала и написала:

«Старшей травнице гильдии целителей при окраинной лечебнице.

В лечебнице приюта Теплой Обители находится под моей опекой девочка пяти лет по имени Ольга. По имеющимся у меня сведениям, она приходится дальней родственницей роду Серого Пламени по женской линии. Прошу подтвердить, что гильдия берет ее под свою защиту как воспитанницу лечебницы, и что права рода на воспитание потомков по материнской линии не распространяются на воспитанниц гильдии до окончания лечения.

Травница Марьяна.

Печать: Серое Пламя, крыло целительницы».

Я поставила точку и подписала: печать с монограммой Серого Пламени, которую носила с собой на шнурке. Эту печать мне отдал Вельт перед свадьбой, и с тех пор я ни разу ею не пользовалась. Он думал, что я ее выбросила. Хорошо, что не выбросила.

Я сложила письмо, запечатала воском, который притащила из кухни на свечке, и положила в саквояж. Завтра это письмо должен отвезти в гильдию тот, кому я доверяю. Не Мира. Не Лена. Только Вельт, потому что гильдия его знает и потому что у него нет выбора: пока письмо не уйдет, ему придется оставаться рядом.

От этой мысли стало холодно. Я знала, что использую его, и от этого знания не делалось теплее.

За окном послышались шаги, тяжелые, неровные. Я узнала их. Я встала и подошла к окну. У моста, на той стороне, где каменный парапет был низкий, стоял Вельт и смотрел на приют. Не на окно, а ниже, на ворота. Жар снова начал подниматься, и я видела, как он чуть прижал ладонь к браслету.

Я отошла от окна. Завтра он отвезет письмо. Завтра Ингрид приедет с подарком и при свидетелях. Завтра я буду одна в приюте, и мои руки должны будут говорить за меня громче любых слов.

Я села обратно к кроватке, положила руку на лоб Ольге и стала считать ее дыхание. На сорок седьмом вдохе кольцо у меня на пальце стало снова горячим, и я закрыла глаза.

Пусть ждет у моста. Мне сегодня нужно выспаться.

Я проснулась от того, что кольцо на пальце вдруг стало ледяным, а в следующий миг обдало жаром, будто кто-то опустил мою руку в кипяток. Сердце ухнуло к горлу, я села на кровати и прижала ладонь к груди. За стеной тихо дышала Ольга, и на одну секунду мне показалось, что девочка тоже вздрогнула во сне. Я разжала пальцы, посмотрела на кольцо. Оно светилось изнутри ровным грязно-золотым светом, как уголь, который еще держит жар, но уже не горит. Так клятва реагировала, когда Вельт пытался уйти дальше, чем позволяла связь.

Я накинула платок, сунула ноги в башмаки и вышла в коридор. На лестнице пахло холодным камнем и подгоревшей кашей — Лена уже затопила печь, но забыла снять чугунок, и теперь по всему дому тянуло горелым. Я хотела спуститься, но остановилась у окна в конце коридора. У ворот стоял Вельт, и я поняла, что он не уходил вчера ночью. Он ждал у моста, пока я считала дыхание Ольги, потом вернулся под утро, когда кольцо снова стало просто теплым, и теперь стоял у наших ворот, как человек, которому некуда идти.

Он не вошел. Он стоял, опустив руки, и смотрел на дверь, как будто ждал, что я сама ее открою. Браслет на его запястье светился тем же грязно-золотым светом, что и мое кольцо, и я впервые увидела это свечение на его коже, а не только чувствовала на своей. Оно не шло ему. Оно делало его похожим на больного, а не на лорда.

Я открыла окно.

— Ты с ума сошел, — сказала я негромко. — Стоять под дверью женщины, которая тебя выгнала, это не искупление. Это дурная привычка.

Он поднял голову. Глаза у него были красные, не от слез, а от жара, и я заметила, как он чуть прижал левую руку к боку, туда, где у людей обычно болит селезенка, а у драконов, судя по тому, что я видела за три года замужества, горит второй узел клятвы.

— Мне нужно в гильдию, — сказал он. — Ты же сама это решила.

Я не сразу нашлась с ответом. Он прочитал мой план. Не весь, но главное: что письмо повезет он, потому что гильдия знает его в лицо, а Лену и Миру слуги Рагнара перехватят на мосту. Я не помнила, чтобы я говорила это вслух, но в этом доме, наверное, и стены уже устали от моих мыслей.

— Спускайся, — сказала я. — В кухне горячий отвар, и у меня к тебе разговор, который не для окон.

Он кивнул и пошел к калитке. Я отошла от окна и спустилась в кухню. Лена уже сняла чугунок, вытерла плиту и теперь резала хлеб, ровно и тонко, как ее учили на кухне замка. Увидев меня, она прижала нож к доске и спросила одними губами: «Он?» Я кивнула, и Лена быстро убрала со стола лишнее — кружку Рагнара, крошки от вчерашнего пирога, клочок бумаги, на котором я ночью писала черновик письма. Потом она вышла, и в кухне остался только запах подгоревшей каши и мокрого дерева с его плаща.