Развод с драконом не отменит клятвы

— Госпожа, — сказала Мира, и в голосе у нее было то осторожное спокойствие, с каким она встречала мужиков, пришедших к дочерям с недобрым предложением. — К вам от Ровены гонец. Говорит, по делу о закупочной книге.

Я посмотрела на Торвена, и он коротко кивнул, и я поняла, что он здесь не как враг, а как свидетель, и это было хуже, потому что свидетелем его мог прислать только кто-то, кому нужна была подпись не на бумаге, а в памяти. Я кивнула, и Мира впустила Лену, бледную, с банкой меда в руках, и следом за ней в палату шагнул незнакомый мне мужчина в куртке окраинного торгового цеха, с засаленными волосами и с той осторожной повадкой, с какой ходят люди, привыкшие к чужим долгам.

— Книга закупа, — сказала я, и мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. — За прошлый месяц. Полынь, ивовая кора, мед, сухой зверобой. Поставка от Ровены Серой, по цене окраинной гильдии, без наценки. Сумма двенадцать медяков, из них восемь уже закрыты, остаток четыре я должна до первого инея.

Мужчина развернул кожаную папку, и я увидела лист, исписанный мелким, аккуратным почерком, и внизу стояла печать Сольвейг, та самая, которую я терпеть не могла, потому что под этой печатью мне продавали лекарства с наценкой за пользование родовым именем. Я взяла лист, и пальцы у меня не дрогнули, и кольцо не обожгло, потому что бумага была холодная и ничья. Я прочитала строку дважды, и у меня внутри закипело.

— Здесь написано шестнадцать медяков, — сказала я, и подняла глаза на мужчину. — На четыре больше, чем мы с Ровеной уговаривались. И наценка за имя Сольвейг вписана отдельно, хотя я брала лекарства как приют, а не как жена лорда. Кто это сюда вписал, и чьей рукой?

Мужчина потупился, и я увидела, как у него на шее выступил пот, и как Торвен чуть качнул головой, и как Вельт у двери чуть подался вперед, и в его лице я прочитала то, чего не хотела читать: он узнал эту бумагу. Я перевела взгляд на Торвена, и он ответил ровно, как умел отвечать только он, отводя глаза в пол.

— Бумага пришла из замка с утренним обозом, госпожа. С пометкой от Рагнара, что долг за прошлый месяц закрыт поставщиком, и приюту осталось доплатить только разницу за имя. Рагнар велел передать на словах, что это последняя любезность Дома Серого Пламени, и что следующую поставку приют будет брать сам, без поруки.

Я сложила лист аккуратно, по сгибам, и положила его на край стола у окна, и пальцы у меня были спокойные, и это спокойствие стоило мне всей моей выдержки. Я поняла, что это за бумага. Это был не счет, а подарок с хвостом: Рагнар закрыл мой долг перед Ровеной, но вписал наценку за родовое имя, чтобы любой в гильдии целителей увидел, что я все еще под крышей Дома Серого Пламени, и что моя работа считается работой от имени лорда, а не моей собственной. Это был способ заявить на меня права бумагой, потому что клятву бумагой не возьмешь.

— Мира, — сказала я, и голос у меня был сухой, как трава на зимнем поле. — Сбегай к Ровене. Скажи ей, что я прошу ее прийти лично, с ее собственной книгой, и с ее собственной рукой на расписке. Я не приму долг, закрытый чужой бумагой, потому что чужая бумага всегда пишется для чужих ушей.

Мира кивнула и ушла, и мужчина из торгового цеха потянулся за кожаной папкой, и я накрыла лист ладонью.

— Это останется у меня, — сказала я. — До прихода Ровены. Передай Рагнару, что я видела почерк, и что я не подпишу чужой долг, даже если он закрыт. И передай ему еще, что приют Теплой Обители не торгует именем Сольвейг, и если он хочет, чтобы его лекарская рука шла от моего приюта, пусть он сначала спросит у гильдии, имеет ли он на это право.

Мужчина ушел, и Торвен вышел за ним, и в палате остались я, Вельт у двери, и Ольга на кровати, которая спала, и Лена с банкой меда, и я слышала, как у Вельта на запястье чуть сдвинулся браслет, когда он переступил с ноги на ногу. Я подошла к нему, близко, на шаг ближе, чем позволяла себе обычно, и я увидела, как у него дрогнули ресницы, и как он не отступил, и как кольцо у меня на пальце стало просто теплым.

— Ты знал про эту бумагу, — сказала я, и это был не вопрос, а утверждение. — Ты знал, и ты пришел сюда, и ты сел на табурет, и ты ждал, когда мне принесут эту подделку. Зачем?

Он смотрел на меня сверху вниз, и я видела, как у него на скуле заиграл желвак, и как он сжал челюсть, и как он не ответил сразу, а ответил потом, тихо, и голос у него был такой, каким он говорил, когда врал совету, только я теперь знала, что это не ложь, а признание.

— Я хотел, чтобы ты сама увидела, — сказал он. — Я не мог принести тебе эту бумагу из замка, и я не мог сказать тебе о ней через слугу, потому что тогда это был бы его голос, а не мой. Я хотел, чтобы ты прочла это сама, и чтобы ты знала, что мой род снова пишет за твоей спиной, и чтобы ты решила сама, как с этим быть. Я не буду за тебя решать, Марьяна. Больше не буду.

Я отступила на полшага, потому что в комнате стало слишком тепло, и не от кольца, а от его голоса, и от того, что он впервые сказал мое имя без злости, без приказа, без мужской привычки перебивать. Я кивнула, коротко, как кивают тем, кому не верят до конца, но кого начинают слушать.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда дрова внизу, у крыльца, нужно занести в сушильню до обеда, иначе к вечеру у меня в приюте дети будут спать в мокрых простынях. Лена не донесет, и Мира не донесет, а у меня руки заняты.

Он посмотрел на меня, и я увидела, как у него в лице мелькнуло что-то, похожее на удивление, и на облегчение, и на ту осторожную мужскую радость, когда ему впервые за долгое время дают дело, а не отказывают. Он наклонил голову, и вышел из палаты, и половицы под ним заскрипели привычно, как под хозяином, но я знала, что он несет дрова, а не приказ, и что в этом маленьком различии сейчас умещалась вся наша новая жизнь. Я вернулась к Ольге, и положила ладонь ей на лоб, и жар под моей рукой был ровный, и тихий, и я подумала, что к вечеру он спадет, и что завтра я снова буду считать чужие медяки, и снова решать, чьей бумаге верить, и что впервые в этой зиме мне не нужно для этого ничье разрешение.

Сушильня пахла мокрым деревом, и это был хороший запах, пахла работой, а не бумагой. Я стояла у стены, и пересчитывала дрова, которые Вельт уже занес, и пальцы у меня были заняты мелом, и мел я держала так крепко, что костяшки побелели. Двенадцать полешек, все ровные, все сухие, и я понимала, что он выбирал их руками, а не слугами, потому что на одном полене осталась царапина от его ногтя, и я эту царапину узнала бы среди сотни, потому что слишком хорошо знала его руки.

Я повесила мел на гвоздь, и услышала, как в дверь постучали, и стук был неровный, и я поняла, что это Ровена, потому что Ровена всегда стучала левой рукой, потому что правая у нее была занята сумкой с книгой. Я открыла, и Ровена вошла, маленькая, рыжая, злая, с книгой под мышкой, и она посмотрела на дрова, и на меня, и на Вельта, который как раз выносил последнее полено, и она все поняла без слов.

— Покажи бумагу, — сказала она.

Я подала ей лист, и она прочла, и у нее на шее выступило то же, что у того мужчины из торгового цеха, и я поняла, что она не знала про эту наценку, и что Рагнар провернул это мимо нее, потому что считал, что я не полезу проверять. Я ждала, и кольцо у меня на пальце тихо теплело, потому что Вельт был в сушильне, через стену, и его жар уже привычно ложился мне в кость.

— Четыре лишних, — сказала Ровена, и голос у нее стал тонкий, как у обиженного торговца, и я знала этот тон, она его включала, когда хотела, чтобы гильдия целителей услышала. — И наценка за имя вписана чужой рукой, я свою руку на этом не ставлю. Кто это сделал, госпожа?

— Тот, кто думает, что у меня нет своей книги, — сказала я. — И тот, кто хочет, чтобы гильдия думала, что я работаю от его имени. Но у меня есть своя книга, Ровена. И я хочу, чтобы ты записала туда, что этот долг закрыт мной, а не им. И что я приют Теплой Обители, а не жена лорда.

Ровена кивнула, и я увидела, как у нее в глазах мелькнуло уважение, и это уважение стоило мне больше, чем любая печать Сольвейг. Она открыла свою книгу, и я продиктовала ей строку, и она записала, и я поставила свою подпись, и Ровена поставила свою, и мы сделали это при Лене, и при Йорене, который как раз пришел с водой, и при Мире, которая вернулась и стояла в дверях, и теперь у меня была бумага, записанная правильной рукой, и я положила ее в свой саквояж, к ножницам с монограммой Серого Пламени, потому что эти ножницы все еще были нужны, чтобы отрезать от прошлого то, что еще служит.

Вельт вошел, и увидел, что я убираю саквояж, и остановился, и я заметила, что он смотрит на мои руки, а не на мое лицо, и это было ново, потому что раньше он смотрел только в глаза, когда хотел власти. Я подняла голову, и заговорила первой, потому что молчание между нами стало слишком теплым, и я не хотела к нему привыкать.

— Завтра приедет гильдия, — сказала я. — Проверять, сколько детей в приюте, и сколько из них дальних родственников рода Серого Пламени. Я знаю, что они приедут, потому что Рагнар не зря вписал наценку, он хочет, чтобы они приехали и забрали девочку, ту, которую я прятала в бельевой. Ты знаешь, о ком я говорю.

Он кивнул, и я видела, что он не удивился, потому что он знал, что Рагнар не остановится на бумаге, и что теперь, когда у Рагнара не вышло через долг, он пошлет проверку по крови.

— Я перепишу опеку на гильдию, — сказала я. — И я хочу, чтобы ты знал, что я делаю это не против тебя, а для ребенка. Потому что если гильдия возьмет девочку под свое имя, Рагнар не сможет забрать ее даже через совет. И тогда мне будет все равно, что он думает о моей работе, потому что у меня будет своя бумага и свой ребенок.

Он посмотрел на меня, и я увидела, как у него на скуле опять заиграл желвак, и как он сжал челюсть, и как он ответил, тихо, и голос у него был такой, каким он говорил, когда решал за себя, а не за род.

— Я знаю одну травницу при гильдии, — сказал он. — Она мне должна за то, что я не выдал ее сына за кражу лошади. Если ты напишешь ей записку, я отвезу эту записку сегодня, и к утру она будет у тебя в приюте вместе со своей книгой. Я не буду решать за тебя, Марьяна. Но я могу отвезти записку.

Я посмотрела на него, и кольцо у меня на пальце стало спокойно теплым, и я поняла, что впервые за эту зиму мне не нужно его разрешение, чтобы спасти чужого ребенка, но мне нужна его записка, чтобы гильдия поверила, что я действую быстро. Я кивнула, и пошла за бумагой, и Лена подала мне перо, и я написала Ровене строки о девочке, и Ровена прочла, и кивнула, и я отдала записку Вельту, и он взял, и его пальцы, когда он брал лист, были горячие, и я отдернула руку раньше, чем он успел перехватить, и он это заметил, и не сказал ничего, и вышел, и в сушильне пахло мокрым деревом, и мной, и чужими духами, которых на нем уже не было.

Глава 4. Разговор после совета

Утро началось с того, что я перевязывала ожог на собственном пальце. Кольцо клятвы лежало в миске с холодной водой, и вода третий раз за ночь становилась теплой. Снизу Лена грела котлы, и я считала минуты до того, когда придется спуститься к детям. На столе лежало вчерашнее письмо совета, с печатью, от которой пахло железом и горелым. Я успела прочесть его четыре раза и каждый раз злилась сильнее.

В письме Дом Серого Пламени официально подтверждал трехлунный срок до ритуала Возврата Имени и просил меня, как законную супругу лорда Вельта, явиться в родовой замок для сверки крови и подписания согласия. Подпись - Рагнар. Под текстом стояла сноска: в случае моего отказа совет оставляет за собой право ходатайствовать перед гильдией целителей о принудительном освидетельствовании по факту сокрытия дара.

Кольцо в миске дрогнуло. Вода пошла рябью и начала тихо закипать. Значит, Вельт где-то рядом, не дальше полета стрелы. Я вынула кольцо, надела на палец. Ожог защипало. Я закатала рукав, спрятала кольцо под тканью и спустилась в лечебную.

Вельт уже сидел в лечебной. Он стоял у окна, прислонившись плечом к раме, и смотрел во двор, где Йорен колол дрова. На запястье я увидела его браслет-клятву, тонкий, темного металла, который в это утро не светился, а просто лежал на коже, как привычная вещь. На стуле возле двери лежала его куртка, перепачканная известкой.

- Не спит никто в этом доме? - спросил он, не оборачиваясь.

- Спят дети. Взрослые работают.

Он обернулся. Под глазами лежали тени, каких я раньше у него не видела. Браслет чуть качнулся, когда он сжал руку в кулак. Кольцо у меня на пальце стало теплым и перестало жечь.

- Совет прислал бумагу, - сказала я, не здороваясь. Я не собиралась делать вид, что мы просто знакомые. - Тебе известно?

Он кивнул. На столе рядом с его курткой лежало еще одно письмо, с печатью Дома Сольвейг. Мое письмо от Ингрид с угрозой забрать детей приюта я получила вчера. Значит, ночью она написала и ему. Я не спросила, что там. Это было не мое дело. Пока.

- Принудительное освидетельствование по факту сокрытия дара, - процитировала я вслух. - Это что за формулировка?

Вельт посмотрел на меня. Впервые за много дней он смотрел прямо, не отводя глаз.

- Это значит, что совет не верит, будто ты простая травница. Они хотят забрать тебя в замок, проверить кровь и, если найдут искру драконьего рода, заявить, что дар целительницы - собственность Серого Пламени.

Я села на табурет у стола, прямо напротив него.

- А если я не открою дверь?

- Тогда они пошлют гильдейского инспектора. Официально это забота о ребенке с признаками дара, но на деле - обыск.

В голове сложилась картина: совету нужна не я, не примирение, не мой браслет и не мой голос в ритуале. Им нужен мой дар, потому что без меня линия целительства в их роду прервется. Вельт женился на мне не по любви, а потому что бабка когда-то связала клятву с целительской искрой, и теперь без меня его собственные дети не смогут лечить. Совет это знает. Ингрид это знает. И я теперь это знаю.

- Зачем ты здесь? - спросила я прямо. - Привез бумагу? Предупредить? Или просто не спал ночь и пришел греться у моей печки?

Вельт снял куртку, повесил на спинку стула. Под курткой на рубашке я уловила чужой запах - не Ингрид, что-то резкое, хвойное. Значит, он сегодня ночью виделся с кем-то из замка, и тот снова влез в его дела.

- Я привез тебе вот это, - Вельт достал из кармана маленький сверток. Внутри лежали две ампулы с густой темной жидкостью и записка: "Серная мазь. При принудительном освидетельствовании дара у детей вызывает временное гашение искры на шесть часов. Использовать один раз. Будет больно."

Я смотрела на ампулы, и у меня в груди медленно поднималась злость. Не на Вельта, а на всех, кто сделал так, что женщина, которая лечит, должна думать о мазях, скрывающих дар, а не о том, как сварить отвар.

- Это от кого? - спросила я, не прикасаясь.

- От человека, которому я должен и которому больше не верю.

- Тогда зачем ты это привез?

Он посмотрел на меня, и впервые за этот год я поверила, что он ответит честно:

- Потому что у меня больше нет выхода. Они идут на тебя через детей. Если завтра ты не откроешь дверь инспектору, совет обвинит тебя в сокрытии дара и отберет приют. Если откроешь - заберут ребенка с искрой. Я не знаю, что из этого хуже, но я знаю, что в замке никто не умеет лечить драконью кровь.

- А девочка Оля?

- Без тебя она не выживет. Я привез тебе то, за что мне будет стыдно, но я не хочу, чтобы ты завтра выбирала между свободой и чужим ребенком.

- Кольцо, - сказала я вслух, глядя на руку. - Документ об отказе. Ультиматум. Теперь вот это. Ваш род меня любит бумагами. Скажи одно: совету нужен мой дар или мое имя?

Вельт молчал.

- Молчишь. Тогда я отвечу за них. Совету нужен мой дар. Имя они получили два года назад, когда я вошла в ваш дом. Имя можно вернуть бумагой, как они думали. А вот дар - это кровь, и кровь они хотят забрать не отпиской.

- Ты права, - сказал он тихо.

- Я это знаю. И завтра я не открою дверь инспектору. Я встречу его на крыльце, при свидетелях, с гильдейской печатью и долговой книгой. Если совет хочет мою кровь, пусть сначала ответит за долги, которые он мне должен за два года работы целительницей в их доме.

В этот момент в дверь постучали. Лена просунула голову:

- Марьяна, там Ингрид приехала. Лакированная шкатулка, платье дорогое, стоит у ворот. Говорит, что привезла прощение.

Кольцо стало горячим, потом просто теплым. Вельт сжал челюсть. Я встала, спрятала сверток с ампулами в карман, взяла со стола долговую книгу и пошла к двери.

Лена и Йорен ждали в сенях. Лена прижимала к груди мокрое полотенце, Йорен переминался у калитки с длинной палкой наперевес, будто собрался отбивать приют от мыши.

- Пусть войдет, - сказала я Лене. - Йорен остается у калитки.

Я вышла на крыльцо. Шкатулка оказалась тяжелой. Лак гладкий, почти черный, с тисненой лирой Дома Сольвейг. Я поставила ее на крыльцо, сложила руки поверх.

Ингрид переступила порог так, будто входила в спальню собственного замка. Сначала каблук, потом подбородок, потом взгляд, которым она обвела стены, мокрые бинты на веревке, мою долговую книгу под мышкой. У калитки Мира с хлебом в руках и две соседки замерли, делая вид, что просто идут мимо.

- Марьяна, - сказала Ингрид, и голос у нее был ровный, бархатный, - я привезла прощение.

- Прощение не бывает лакированным. Что в шкатулке?

- Серебро. Двести монет. Отступные за обиду, которую тебе нанес мой род.

Я открыла шкатулку. Двести монет лежали столбиками, ровно, как любит Дом Сольвейг. Сверху лежала грамотка с подписью Рагнара. Я прочла вслух, чтобы слышали Мира и Йорен:

"За причиненный ущерб чести и доброму имени выплачивается отступное в размере двухсот монет. Сим закрывается долг чести между Домом Сольвейг и женой бывшего хозяина замка Серого Пламени".

- Слово "бывшего" лишнее, - сказала я. - По указу Совета Ста я жена, пока не пройдет ритуал.

Ингрид чуть прищурилась. Кольцо стало холодным, потом просто теплым.

- Марьяна, я приехала не ссориться, - сказала она. - Ты свободна. Можешь уехать в любой город. Я оплачу дорогу. Серебро можешь оставить себе.

- Я никуда не уеду.

- Тогда я не знаю, чего ты хочешь.

Я закрыла шкатулку, и щелчок замка прозвучал на всю улицу.

- Я хочу, чтобы ты забрала монеты обратно, Ингрид. Не потому что я их стыжусь. А потому что плата за честь - плевок. Серебром не закрывают обиду, серебром ее подтверждают. Ты мне платишь, значит, ты считаешь, что обида была. И все соседи, которые увидят, как я это серебро трачу, тоже будут считать, что обида была. А я хочу, чтобы она не была. Я хочу, чтобы ты села за этот стол и написала в гильдию целителей, что Дом Сольвейг отзывает обвинение в сокрытии дара и не имеет претензий к приюту Теплой Обители. Тогда я возьму шкатулку, отнесу в гильдейскую кассу и попрошу, чтобы эти деньги пошли на лекарства для детей. Это цена. Не мне, им.

Ингрид улыбнулась. Улыбка у нее была красивая, как у статуи в ратуше.

- Ты не в том положении, чтобы ставить условия. Совет пришлет инспектора завтра. Я могу уехать и вернуться с ним вместе.

- Можешь. Но тогда шкатулка уедет со мной в гильдию как доказательство попытки подкупа. Я не возьму серебро. Я возьму его у совета, когда совет признает, что не имел права трогать мою девочку.

В этот момент дверь приюта открылась. Вельт вышел на крыльцо, и Ингрид его увидела. Ее лицо стало неподвижным. Браслет-клятва у него на запястье качнулся.

- Ингрид, - сказал он, и голос был тот самый, низкий, которым он раньше в замке разговаривал со мной за закрытой дверью. - Ты привезла моей жене отступное. Поздравляю. Теперь послушай ответ моей жены. Марьяна не возьмет серебро. Она потребует, чтобы совет отозвал обвинение. Если ты хочешь, чтобы я подписал отказ от брака, ты должна сначала вылечить Олю. И ты не умеешь.

Ингрид посмотрела на Вельта, потом на меня. Впервые она не знала, что сказать. Кольцо у меня на пальце стало просто теплым. Совсем просто.

Я забрала шкатулку с крыльца, отнесла в приют, поставила на полку рядом с банками из кладовой и вернулась к двери. Ингрид все еще стояла у калитки.

- Завтра в полдень я жду инспектора здесь, - сказала я. - С гильдейской печатью. И ты тоже приходи, Ингрид. Посмотришь, как я его встречаю.

Она села в карету и уехала, не оборачиваясь. Вельт стоял на крыльце, руки в карманах, и смотрел ей вслед. Я закрыла дверь, и замок лязгнул так же, как шкатулка.

Потом я открыла саквояж, достала записку, которую готовила травнице, и дописала сверху одно слово: "Сегодня".

Я задвинула засов и прижалась к двери лбом. За дверью Вельт стоял на крыльце, и я слышала, как он положил руку на косяк. Не постучал. Просто положил.

- Я уезжаю к травнице, - сказала я, не оборачиваясь. - Йорен пойдет со мной, записку отвезу я сама. Ты остаешься в приюте. Смотри за Олей, Лена покажет, где что лежит. Если кто-то придет из замка, кроме Рагнара с печатью, не открывай.

Тишина за дверью была ответом. Потом глухой удар - он опустил руку с косяка.

Я выпрямилась, пошла к лавке, на которой сушились травы, перебрала повязки для Оли на завтра. Шесть штук, две чистые, четыре прокипяченные. Отвар из мать-и-мачехи уже стоял на столе, горький, с запахом меда и гари. Я накрыла его полотном и проверила, чтобы край не свисал - Лена вечно зацепляла локтем и роняла.

- Марьяна, - сказал Вельт из-за двери, тихо. - Возьми с собой нож.

Я замерла. Потом полезла в саквояж, достала костяную иглу для сшивания ран, повертела в пальцах и положила в карман фартука. Игла не нож, но в узком переулке у моста ее хватит.

- Возьму, - ответила я двери. - Если ты сейчас скажешь, что беспокоишься, я тебя не пущу на крыльцо до конца недели.

Он не сказал. Спустился с крыльца и пошел к калитке. Я слышала, как Йорен шарахнулся от него в сторону. Хорошо. Пусть боится. Йорену полезно.

Я взяла платок, намотала на шею, натянула перчатки - тонкие, кожаные, с обрезанными пальцами. Записку из саквояжа переложила во внутренний карман. Травница Ровена жила за мостом, через три переулка и двор с вывеской лисы. Двадцать минут ходу, если не идти через рынок. Я пойду через рынок. Мне нужно, чтобы меня видели.

На крыльце я остановилась. Снег падал крупой и таял на камне. Вельт стоял у калитки, руки в карманах.

- Если Ингрид вернется, - сказала я, не доходя трех ступеней, - ты меня не знаешь. Я уехала к родне в деревню. Адрес не помню. Записку получил ты, а не она.

Он чуть наклонил голову. Кольцо потеплело, не обожгло, а просто стало теплым, как утренний чай.

- Иди, - сказал он. - Я никого не пущу.

Я прошла мимо него. Между нами остался один шаг. Я почувствовала запах мокрого дерева и его кожи, и что-то еще, чему запретила себе давать имя. Потом этот шаг кончился, я оказалась за калиткой, и Йорен засеменил рядом, пытаясь попасть в мой шаг.

Рынок был почти пустой. Воздух пах квашеной капустой, мокрым деревом и дешевым табаком. Я шла медленно, чтобы меня видели. Три лавки, потом переулок, потом мост. Мне нужно, чтобы Ингрид, если у нее остались глаза на этой улице, доложила совету: Марьяна уехала в сторону моста, одна, с учеником.

У моста я остановилась и обернулась. Над крышами приюта поднималась тонкая струйка дыма из сушильни. Вельт уже топил.

У Ровены я сняла перчатки и постучала условным стуком - два коротких, один длинный. Дверь открыла сама травница, маленькая, сухая, с руками в пятнах от трав.

- Записку, - сказала я и протянула сложенный лист.

Она прочла, подняла брови, потом посмотрела на меня.

- Девочка с кровью Серого Пламени. Ты понимаешь, что это значит?

- Понимаю. Завтра придет инспектор. Мне нужно, чтобы ты была в приюте как независимый свидетель. И чтобы гильдия закрыла вопрос о сокрытии дара раньше, чем совет его откроет.

- Гильдия не успеет. Совет давит уже вторую неделю. Хочешь - выпишу охранную грамоту от гильдии прямо сейчас.

- Пусть пишет. Но инспектор все равно придет.

- Пусть приходит. Только пусть приходит к двери, за которой сидит свидетель из гильдии, долговая книга приюта и грамотка от Дома Сольвейг в шкатулке. Тогда он увидит не одинокую женщину с ребенком, а целительницу под защитой гильдии, которую род пытается купить серебром.

Ровена медленно кивнула.

- Грамоту напишу. Оставайся полчаса, я закрою лавку и пойду с тобой. Вдвоем безопаснее.

Я поставила шкатулку на прилавок. Ровена открыла ее, посмотрела на гербовую печать Сольвейг.

- Ты понимаешь, что они тебе предлагают?

- Понимаю. Деньги за молчание.

- Не только. Это вход в род. Если ты возьмешь это серебро, совет объявит тебя должницей Дома Сольвейг. Тогда приют отойдет им по долгу.

- Поэтому я и принесла шкатулку тебе. Засвидетельствуй печать и составь опись. Пусть хранится у гильдии, пока совет не предъявит претензий.