Соленая рана

Громов сел за стол, вытащил герметичные пакеты и разложил их перед собой. Медальон Алисы, гарпун с инициалами, образцы воска и волокон, флешки Соболева, фотографии. Он смотрел на эти предметы, и они казались ему частями одного огромного пазла, который начинал складываться в чудовищную картину. Тринадцать жертв, и среди них — его дочь. Дед Коля, который притворялся инвалидом, но по ночам выходил в море, чтобы топить свидетелей. Тихон, его немой прислужник, который охранял сарай и, вероятно, помогал сбрасывать тела. И кто ещё? В посёлке явно были те, кто знал, но молчал. Рыбаки, которые боялись говорить. Местные власти, которые закрывали глаза.

Громов взял медальон в руки, поднёс его к свету. Серебро потемнело от времени и соли, но гравировка была ещё различима: маленькая рыбка с открытым ртом, как будто она пыталась что-то сказать. Он открыл медальон — внутри, под потускневшим стеклом, всё ещё виднелась фотография Алисы. Она улыбалась, но глаза у неё были серьёзные, почти взрослые. Снимок был сделан за несколько недель до её гибели, на день рождения. Громов помнил тот день: она сидела на кухне, задувала свечи на торте, а он стоял с телефоном и щёлкал кадр за кадром. «Пап, прекрати, я уже большая», — говорила она, но улыбалась.

Теперь она не улыбалась. Она лежала на дне грота, без медальона, без жизни. И Громов знал, что виноват в этом не только дед Коля. Он сам. Если бы он тогда, пять лет назад, прислушался к её словам. Если бы он не сказал: «Тебе показалось, Рыбка». Если бы он пошёл проверять номер лодки, а не стал успокаивать её, думая, что это просто детские страхи.

Он сжал медальон в кулаке, чувствуя, как металл впивается в ладонь. Боль была приятной — она напоминала, что он всё ещё жив и способен действовать. Он убрал медальон в нагрудный карман куртки, туда, где билось сердце. Пусть будет рядом. Пусть напоминает ему о цели.

Громов открыл ноутбук, который держал в старом металлическом ящике, защищённом от влаги. Машина загрузилась медленно, с шипением, но заработала. Он подключил спутниковый модем и отправил координаты грота и свои улики капитану на старый флотский адрес. Сообщение было коротким: «Нашёл кладбище. 13 тел. Доказательства. Враг — староста Коля, помощник Тихон. Срочно нужна береговая охрана и следователь по особо важным. Жду».

Он нажал «отправить» и замер, глядя на индикатор передачи. Данные уходили медленно, с перебоями — связь в посёлке была плохой, особенно ночью, когда ветер перебивал сигнал. Но через минуту появилась галочка «доставлено». Громов выдохнул. Теперь оставалось ждать. Капитан обещал действовать быстро, но даже самый быстрый катер из города шёл сюда не меньше шести часов. А утром, с первым светом, сюда могла нагрянуть полиция. Но успеет ли он удержать деда до тех пор?

Громов поднялся, подошёл к окну и осторожно выглянул. Дом деда Коли был тёмен, только тусклый свет горел в окне на первом этаже. Тихон не вернулся? Или ждал его внутри? Громов не мог рисковать и идти туда один, но и ждать тоже было невыносимо. Каждая минута промедления давала врагу время замести следы.

Он снова сел за стол, взял блокнот Соболева и начал перечитывать записи более внимательно, пытаясь уловить детали, которые упустил в прошлый раз. Журналист был дотошным — он записывал всё: даты, погоду, координаты, имена свидетелей, которые что-то видели, но потом замолкали. Громов заметил, что многие из этих свидетелей потом тоже пропадали. Соболев пытался их предупредить, но не успевал. Или они не слушали.

На одной из последних страниц было написано: «Тихон — ключ. Он немой, но он всё видит. Его отец умер при странных обстоятельствах. Возможно, он работает на деда не по своей воле. Надо поговорить с Тихоном без свидетелей». Громов задумался. Тихон был опасен, но, возможно, его можно было перетянуть на свою сторону, если найти слабое место. Он вспомнил, как Тихон стоял у входа в грот с гарпуном — он не пытался убить сразу, только ранить. Может быть, он не хотел убивать? Может быть, он искал способ освободиться?

Громов решил рискнуть. Он не мог ждать помощи, которая придёт неизвестно когда. Если он сможет поговорить с Тихоном, возможно, тот выдаст деда. Но для этого нужно было найти его раньше, чем дед прикажет ему замести следы.

Он надел чёрную куртку, накинул капюшон, сунул нож за пояс и вышел из маяка, не зажигая света. Луна была скрыта тучами, и ночь стояла тёмная, как трюм корабля. Громов пошёл не к дому деда, а в обход, к причалу, где у Тихона была своя будка. Это была маленькая деревянная хибара на сваях, где он жил — вернее, ночевал, когда не дежурил у деда.

Громов подошёл к будке, бесшумно ступая по мокрому песку. Внутри горел тусклый свет — керосиновая лампа. Он прильнул к щели в стене и увидел Тихона, сидящего за столом. Тот не спал — он сидел неподвижно, положив руки на колени, и смотрел в стену. Взгляд у него был пустым, как у человека, который устал бояться.

Громов постучал в дверь тихо, три раза — условный сигнал, который он когда-то использовал с товарищами на флоте. Тихон вздрогнул, медленно повернул голову и уставился на дверь, не двигаясь. Громов постучал снова, затем приоткрыл дверь и шагнул внутрь.

Тихон вскочил, потянулся к гарпуну, стоящему в углу, но Громов поднял руки вверх.

— Я не враг, — сказал он тихо. — Я пришёл поговорить.

Тихон замер, глядя на него с подозрением. Его пальцы всё ещё сжимали древко гарпуна, но он не поднимал оружие. Громов медленно опустил руки.

— Ты знаешь, что я был в гроте. Я видел, что там. Я знаю, что вы делаете с людьми, которых привязывают к якорям. Но я знаю и то, что ты не хочешь этого делать.

Тихон ничего не ответил, но его взгляд дрогнул. Он молчал — не мог говорить, но понимал всё. Громов продолжил:

— Я нашёл медальон моей дочери. Там, внизу. Ты помнишь её? Алису. Девочку, которую убили пять лет назад. Она была не старше четырнадцати.

Тихон закрыл глаза и медленно кивнул. Затем подошёл к столу, взял лист бумаги и корявым почерком написал: «Он заставил меня. Я был мальчишкой. Он убил моего отца и сказал, что убьёт меня, если я не буду помогать».

Громов прочитал, и холод пробежал по спине. Дед Коля не просто убивал — он вербовал своих жертв в помощники, используя страх и угрозы. Тихон стал его рабом, когда был ещё ребёнком. И теперь он не мог уйти, потому что боялся за свою жизнь.

— Я не сделаю тебе больно, — сказал Громов. — Я уже вызвал помощь. Скоро здесь будут полиция и береговая охрана. Но ты можешь помочь мне сейчас. Ты можешь рассказать, где дед хранит доказательства, где он прячет якоря и всё остальное. Если ты поможешь, тебя не посадят, я обещаю.

Тихон посмотрел на него с недоверием. Затем быстро написал: «Ты не сможешь его остановить. Он всегда знает, что происходит. Он уже понял, что ты был в гроте. Он готовится уйти на лодке, пока не поздно. У него есть катер у северной бухты, он прячет его в пещере. Он уйдёт сегодня ночью, до рассвета».

Громов сжал кулаки. Если дед уйдёт, он скроется навсегда, и правда утонет вместе с ним. Нужно действовать немедленно.

— Где сейчас дед? — спросил Громов.

Тихон написал: «У себя в доме. Он собирает вещи. Через час он будет на катере. Если ты пойдёшь туда, он убьёт тебя. У него есть не только гарпун, но и пистолет».

Громов усмехнулся. Пистолет — это проблема, но не смертельная. Он пережил и не такое.

— Спасибо, — сказал он Тихону. — Ты сделал правильный выбор. Оставайся здесь и никуда не выходи. Когда приедет полиция, скажи им правду.

Тихон кивнул, затем написал: «Будь осторожен. Он сильнее, чем кажется».

Громов вышел из будки и направился к дому деда, стараясь держаться теней. Внутри всё кипело, но снаружи он оставался спокойным, как перед погружением. Он считал шаги, планировал маршрут. Дом деда был окружён высоким забором, но Громов знал, где есть слабое место — с задней стороны, у старого вяза, забор прохудился и его можно перелезть.

Он подобрался к забору, перемахнул через него и бесшумно приземлился во дворе. В доме горел свет, из трубы шёл дым — дед всё ещё был здесь. Громов подобрался к окну, заглянул внутрь. Старик сидел на коляске у стола, перед ним лежал разобранный пистолет, который он неторопливо чистил. На столе также стоял чемодан, наполовину забитый вещами и деньгами. Дед был готов к бегству.

Громов вытащил нож и начал осторожно обходить дом к задней двери. Он знал, что нападение должно быть внезапным и быстрым. Нельзя дать старику времени выстрелить.

Но когда он приблизился к двери, та внезапно открылась, и на пороге появился дед Коля. В руках он держал пистолет, нацеленный прямо в лицо Громова.

— Я ждал тебя, Громов, — сказал дед, и голос его звучал спокойно, даже добродушно. — Ты думаешь, я не знал, что ты лазишь в моём сарае, читаешь записки журналиста, плаваешь в моём гроте? Я знаю всё, что происходит в моём посёлке.

Громов замер, но не опустил нож. Он смотрел в глаза старику — в них не было страха, только ледяная уверенность.

— Ты убил мою дочь, — сказал Громов.

— Твоя дочь была свидетелем, — ответил дед, пожимая плечами. — Она видела, как мы сбрасывали тело. Я не хотел её убивать, но правила есть правила. Она рассказала тебе, ты не поверил. Это была твоя ошибка.

— Почему ты не убил меня тогда?

— А зачем? Ты был сломлен. Ты пил, потерял жену, работу. Ты был живым мертвецом, мне не нужен был ещё один труп. Но ты решил воскреснуть. И теперь ты умрёшь по-настоящему.

Дед нажал на спусковой крючок, но Громов уже сместился влево, и пуля пробила пустоту, врезавшись в стену. Он бросился на старика, выбивая пистолет ударом ноги, и они оба рухнули на пол. Коля оказался сильным — он схватил Громова за горло, сдавливая с нечеловеческой силой. Громов чувствовал, как воздух уходит из лёгких, но он вспомнил флотский приём — он ударил деда коленом в пах, а затем нанёс удар головой в лицо. Хватка ослабла, и Громов откатился, вскочив на ноги.

Они стояли друг напротив друга в комнате, среди разбросанных вещей. Дед вытер кровь с разбитой губы и улыбнулся.

— Хорошо, — сказал он. — Я давно не имел дела с достойным противником.

Он выхватил нож из-за пояса, и Громов тоже поднял свой. Они начали кружить, пока в дверь вдруг не раздался громкий стук. Чей-то голос крикнул: «Открывайте! Береговая охрана!» Дед растерялся на секунду, и этой секунды Громову хватило, чтобы выбить нож из его руки и повалить старика на пол.

Снаружи ломились в дверь, слышались крики и топот. Громов навалился на деда, удерживая его, пока дверь не поддалась, и в дом ворвались вооружённые люди. Капитан сдержал слово — он пришёл с подкреплением, хотя и раньше, чем Громов рассчитывал.

Старика скрутили, надели наручники. Он не сопротивлялся, только смотрел на Громова с ядовитой усмешкой:

— Ты думаешь, это конец? У меня есть люди, которые продолжат дело. Ты просто отложил неизбежное.

Громов стоял, тяжело дыша, и смотрел, как деда уводят. Он хотел ответить, но не нашёл слов. Вместо этого он подошёл к столу, забрал чемодан с деньгами и доказательствами, и вышел во двор. Светало. На горизонте проступала розовая полоска, и море казалось спокойным, как будто ничего не случилось.

Капитан подошёл к нему, хлопнул по плечу:

— Ты как, Громов? Жив?

— Жив, — ответил он, глядя на волны.

Он пошёл к маяку, не оглядываясь. В кармане лежал медальон Алисы, и его тепло согревало грудь. Он знал, что правда выплыла наружу. И что его Рыбка может, наконец, упокоиться с миром.

Но где-то в глубине души он слышал голос деда: «Ты просто отложил неизбежное». И он знал, что это ещё не конец. Но сейчас он мог позволить себе просто дышать.

Глава 6. Список пропавших

Светало медленно, словно небо не решалось показать свою утреннюю наготу. Розовые и сиреневые полосы, пробившись сквозь плотную пелену туч, растеклись по горизонту, делая море похожим на огромный разбитый зеркальный осколок. Громов сидел на крыльце маяка, завернувшись в старый флотский бушлат, и смотрел, как волны снова накатывают на скалы, смывая следы ночной схватки. Он не чувствовал усталости — она ушла, вытесненная чем-то более сильным, чем физическое истощение. Внутри зияла пустота, но пустота эта была удивительно прозрачной, как вода в гроте после того, как оседает ил.

Он провёл рукой по карману куртки, где лежал медальон, и в который раз открыл его, вглядываясь в фотографию Алисы. Она улыбалась ему с потускневшего снимка — ещё живая, ещё полная надежд и планов. Громов закрыл глаза и позволил себе на минуту представить, что всё это был сон. Что он сейчас проснётся у себя в квартире в Калининграде, услышит, как дочь гремит посудой на кухне, и выйдет к ней с вопросом: «Ну что, Рыбка, на завтрак омлет?» Но когда он открывал глаза, перед ним было только море и белая стена маяка.

Внизу, на дороге, послышался гул моторов. Громов привстал, вглядевшись в туман. Из-за поворота показались две машины — чёрный служебный внедорожник с мигалками на крыше и белый микроавтобус с гербом МЧС. Они остановились у причала, и из них начали выгружаться люди в форме. Громов не стал ждать, пока они поднимутся к нему. Он спустился вниз, встретив их у ворот.

Капитан, тот самый, которому он отправил сигнал, шёл первым. Высокий седой мужчина с жёстким взглядом и обветренным лицом — Громов узнал его по голосу, хотя не видел много лет. Капитан Виктор Сергеевич Бойко, бывший командир его отряда, теперь работал в штабе береговой охраны. Он протянул руку, крепко сжал ладонь Громова.

— Здравствуй, Илья. Ты как? Цел?

— Цел, — ответил Громов, — почти.

Бойко окинул его взглядом, заметил царапину на плече, но комментировать не стал. — Следователь уже внизу, осматривает дом деда. Подняли тела из грота. Тринадцать человек, как ты и говорил. И священник свежий. Ты — герой, Илья.

Громов покачал головой. — Я не герой. Я просто отец, который не услышал свою дочь вовремя.

Бойко вздохнул, положил руку ему на плечо. — Всё, что было, не вернуть. Но ты сделал больше, чем любой другой. Теперь правда выйдет наружу.

Они вместе подошли к дому деда, который был оцеплен красной лентой. Возле входа стояла группа следователей в штатском, и один из них, невысокий, с острым лицом и в очках, обернулся, когда Громов приблизился. Это был майор Завьялов, которого Громов видел пару раз по телевизору в новостях о раскрытых преступлениях. Следователь по особо важным делам.

— Громов? — спросил Завьялов, поправляя очки. — Я наслышан о вас. Спасибо за информацию. Мы уже начали допрос деда Коли, он даёт показания, но говорит, что всё делал один.

Громов нахмурился. — Он врёт. У него был помощник — Тихон. Тот работает на него из страха. И я не верю, что дед действовал без ведома местных властей. Кто-то закрывал глаза на пропажи, подписывал протоколы о «несчастных случаях».

Завьялов посмотрел на него внимательно, кивнул. — Мы уже занялись этим. Подняли архивы, сравниваем с показаниями. Но пока есть только слова Тихона, а он — немой. Нам нужны более весомые доказательства.

— В сарае у деда, — сказал Громов, — я видел бочки, верёвки, металлические предметы. И там есть замок, который открывал Тихон. Если вы обыщете сарай, найдёте якоря, цепи, возможно, орудия убийства.

Завьялов отдал приказ своим людям, и группа экспертов направилась к сараю. Громов пошёл с ними, чтобы показать, где хранятся самые важные улики. Сарай был вскрыт болторезом, и когда дверь распахнулась, утренний свет осветил мрачные очертания. Внутри пахло машинным маслом, ржавчиной и какой-то старой, застоявшейся кровью. У стен стояли бочки с соляркой, на верстаке лежали инструменты — монтировки, ножи, ржавые цепи. В углу Громов заметил несколько якорей разных размеров, сложенных аккуратно, как будто их готовили к отправке. Рядом — катушки с проволокой и технический воск в контейнерах.

Эксперты начали работать, фотографируя и упаковывая вещественные доказательства. Громов отошёл в сторону, наблюдая за ними. Он чувствовал, как напряжение медленно отпускает, но в груди всё ещё засела тяжёлая уверенность, что это не конец. Дед слишком спокойно сдался. Он не кричал, не оправдывался, не пытался сбежать. Он просто улыбнулся и сказал: «Ты просто отложил неизбежное». Это значило, что кто-то продолжит его дело. Или что у него есть рычаги давления на тех, кто должен судить его.

Громов вернулся на маяк и сел за стол, открывая блокнот Соболева в поисках тех, кто мог быть в сговоре с дедом. Он перечитывал записи журналиста, пока не нашёл раздел «Местные чиновники. Связи». Соболев писал: «Староста, дед Коля, связан с начальником порта Сизовым. Сизов подписывает разрешения на ловлю, не глядя. Получает процент от нелегального улова. Возможно, он знает о якорях. И ещё — участковый Соловьёв слишком часто бывает у деда. Что-то здесь не чисто».

Громов нахмурился. Соловьёв, молодой участковый, который пришёл в дом Соболева и говорил о несчастном случае. Он был слишком настойчив, когда предлагал Громову не вмешиваться. Неужели он тоже был в доле?

Громов встал, взял куртку и направился в посёлок. Он шёл быстро, чувствуя, как ледяной ветер пронизывает одежду. Участковый пункт находился на центральной площади, в деревянном здании с вывеской «Полиция». Громов толкнул дверь и зашёл внутрь. Соловьёв сидел за столом, просматривал какие-то бумаги и при виде Громова вздрогнул.

— Громов? Ты что здесь делаешь? — спросил он, и голос его звучал не совсем уверенно.

— Хочу поговорить, — сказал Громов, закрывая за собой дверь. — О деле Соболева. О деде Коле. О том, почему ты не выехал на место, когда я сказал тебе о теле.

Соловьёв побледнел, но быстро взял себя в руки. — Я ждал приказа из района. Не моя компетенция вести расследование убийств. Тем более что тело уже было в воде...

— Ты знал, что он утоплен с якорем? — перебил Громов, делая шаг вперёд. — Ты знал о гроте? Ты знал о тринадцати телах?

Соловьёв встал, заслонился стулом. — Слушай, Громов, я просто местный участковый. Я не имею отношения...

— Твоя машина стояла у дома деда в ту ночь, когда убили Соболева, — сказал Громов, не моргнув глазом. — Я видел твои номера. Я проверял запись камеры с причала.

Это была ложь — никаких камер не было. Но Соловьёв не знал этого, и его лицо пошло красными пятнами. Он опустил глаза, и Громов понял, что попал в точку.

— Послушай, — пробормотал участковый. — Дед Коля... он обещал мне деньги. Много денег. Я просто закрывал глаза на его дела. Я думал, это просто незаконная ловля, браконьерство. Я не знал, что он убивает людей!

— Ты знал, — холодно сказал Громов. — Ты знал, что люди пропадают, и ты ничего не делал. Теперь ты пойдёшь к следователю и всё расскажешь. Иначе я лично разберусь с тобой.

Соловьёв дрожал, но кивнул. Громов вышел из участка и направился обратно к маяку, оставляя за спиной рушащийся мир местных связей. Он понимал, что это только начало. Теперь предстояло раскрыть всю сеть, все связи, и убедиться, что правда восторжествует до конца.

Он сидел на крыльце, глядя на море, и чувствовал, как внутри нарастает странное чувство — не удовлетворение, не покой, а что-то похожее на начало. Как будто он только разогнался перед прыжком.

В кармане лежал медальон, и Громов сжимал его в пальцах, слушая шум волн. Где-то вдали, за горизонтом, начинался новый день. И Громов знал, что его история с морем только продолжается.

Глава 7. Бухгалтерская книга

Громов не спал уже вторые сутки, но организм, привыкший к лишениям ещё на флоте, работал на автопилоте, не требуя отдыха. Он сидел за столом на маяке, разложив перед собой фотографии с места преступления, копии документов, которые ему передал следователь Завьялов, и свой собственный блокнот, исписанный убористым почерком. Каждая новая деталь, всплывавшая из бумаг, казалась ему звеном одной длинной цепи, которая тянулась в прошлое дальше, чем он мог предположить.

Снаружи ветер стих, и море лежало гладкое, как покрытая тонким льдом поверхность. Громов поднял голову от бумаг и уставился в окно. В такие моменты он особенно остро чувствовал одиночество — не физическое, а то глубинное, когда вокруг тебя толпа, но никто не видит того, что видишь ты. Он видел картину целиком, но убедить других в её реальности было сложнее, чем найти доказательства.

Телефон на столе завибрировал. Громов снял трубку и услышал голос капитана Бойко:

— Илья, у нас проблемы. Дед Коля в камере предварительного заключения, даёт показания, но адвокат уже подал ходатайство о его освобождении под подписку о невыезде. Говорят, здоровье плохое, инвалид, не может передвигаться. И суд, скорее всего, удовлетворит.

Громов сжал трубку. — Он не инвалид. Я видел, как он ходит. Он притворяется.

— Я знаю, но экспертиза пока не проведена. А у него связи в районе. Адвокат — бывший прокурор, знакомый с судьями. Нам нужно что-то ещё, чтобы держать его за решёткой. Желательно — улики, которые прямо указывают на его причастность к убийствам, а не просто к браконьерству.

Громов задумался. — У меня есть медальон дочери, найденный в гроте. Это прямое доказательство, что она была там. И гарпун с его инициалами. Но этого может быть мало. Нужно найти что-то, что свяжет его с конкретными убийствами в хронологическом порядке.

— Я знаю, — вздохнул Бойко. — Но пока процесс идёт медленно. Эксперты работают, но потребуются недели. Если деда выпустят, он сбежит или уничтожит остальные улики.

Громов положил трубку и задумался. Он не мог ждать недели. Он должен был найти что-то ещё, что-то, что не оставит деду шансов на оправдание. Он перебрал в памяти всё, что видел в доме деда, в его сарае, в гроте. И вдруг его осенило: дед вёл бухгалтерскую книгу. Скорее всего, у него был учёт «доходов» и «расходов», связанных с его криминальным бизнесом. Если в книге указаны имена жертв, даты и суммы, это станет неопровержимым доказательством.

Громов встал и решил ехать к следователю, чтобы запросить доступ к вещам деда, изъятым при обыске. Он знал, что Завьялов, скорее всего, откажет, но был готов настаивать.

Через час он уже сидел в кабинете майора Завьялова в районном отделе полиции, куда его вызвали для дачи показаний. Завьялов выслушал его просьбу, снял очки и устало потёр переносицу.

— Громов, я понимаю твои чувства. Но бухгалтерская книга — это вещественное доказательство. Мы работаем с ней. У нас есть эксперты-экономисты, которые анализируют записи. Но это процесс не быстрый.

— Я могу помочь, — сказал Громов. — Я служил на флоте, разбирался в документации. Дай мне взглянуть на книгу, может быть, я увижу то, что эксперты упускают.

Завьялов колебался, но, посмотрев в глаза Громову, сдался. — Ладно. Но только в моём присутствии, и ты ничего не забираешь.

Он провёл Громова в кабинет, где хранились изъятые вещи, и вытащил старую, потрёпанную тетрадь в кожаной обложке. Громов взял её в руки, почувствовав запах старой бумаги и чернил. Он открыл первую страницу. Там было написано: «Расходы и доходы. 2005–2025». Дед вёл учёт более двадцати лет.

Громов начал просматривать записи. Вначале шли обычные хозяйственные отметки — покупка сетей, солярки, ремонт лодок. Но ближе к середине тетради появились другие записи, сделанные другим почерком, более мелким и нервным. «Соболев Е. — 50000 р. (за молчание)». Рядом стояла дата — за месяц до гибели журналиста. И приписка: «не заплатил, отказ». Дальше: «Павел (священник) — 30000 р. (за услугу), не заплатил». И ниже: «девочка Громова — 0 (свидетель, устранена)».

Громов замер. Он перечитал строку о своей дочери несколько раз, чувствуя, как холод пробегает по коже. Дед не просто записал её имя — он отметил её как «устранённую». Это было доказательством, которое не оставляло сомнений. Он перевернул несколько страниц и нашёл список имён: все тринадцать жертв, включая священника и Соболева, и напротив каждого — сумма, которую они «задолжали» или за которую их «устранили».

Громов поднял глаза на Завьялова. — Вот, — сказал он, указывая на запись. — Это прямое доказательство. Он вёл учёт убитых. Здесь имена, даты, суммы. Он признавал их как устранённых.

Завьялов подошёл, внимательно прочитал, и на его лице появилось выражение холодной решимости. — Это меняет всё. Теперь мы можем предъявить ему обвинение в организации убийств. Эта книга — ключевая улика.