Соленая рана

Он вернулся на маяк, закрыл дверь на засов и сел за стол. Открыл ноутбук, вставил одну из флешек, загрузил файлы. Там были отсканированные документы, фотографии, аудиозаписи, текстовые файлы, помеченные «Последнее дело». Громов открыл первый файл — это был дневник Соболева, написанный в эсёмэс-стиле, короткими фразами.

«15.09.2020. Нашёл старого рыбака, который работал на деда Колю. Сказал, что тот выходит в море по ночам, даже когда шторм. У него нет сети, только старые якоря. Зачем?»

«02.11.2020. Дед Коля инвалид, но я видел, как он тащит бочку с соляркой к причалу. Одна рука, а сила — как у быка. Ничего не понимаю.»

«14.03.2021. Алиса Громова. Нашёл фотографию в архиве — она стояла у причала, когда баркас "07" возвращался ночью. На носу — бурая полоса. Может, кровь? Зачем девочка там была?»

«01.06.2021. Сказал Громову. Он не слушал. Посмотрел сквозь меня и ушёл. Тогда я понял — он сломлен. Но если я докопаюсь, он должен знать правду.»

Дальше шли выкладки, координаты, записи о браконьерских схемах. Громов читал и чувствовал, как холод поднимается из живота в грудь. Всё сходилось: дед Коля, староста посёлка, седой старик на коляске, который каждое воскресенье сидел в церкви и ставил свечи за упокой. Он был тем, кого отец называл «морским дьяволом». Он убивал свидетелей, топили их в гротах, привязывая к старым якорям. И Алиса стала одной из них.

Громов сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Слез не было — они высохли за эти пять лет. Но внутри закипала ярость, такая же солёная и холодная, как вода, что заливала лёгкие утопленников.

Он не собирался ждать полицию. Он вообще не собирался никому ничего доказывать. Он просто выйдет на охоту, как в старые времена, когда вёл подводные операции в чужой гавани. Только теперь враг был не в форме, а в инвалидной коляске, и он жил через три дома от маяка.

Громов встал, подошёл к окну. За стеклом по-прежнему было серо и хмуро. Он видел крышу дома деда Коли — плоскую, шиферную, с антенной-тарелкой. Из трубы шёл дым — старик топил печь. Всё как обычно.

Но Громов знал, что этой ночью он спустится в воду, и дым превратится в адское пламя. Он взял водолазный костюм и начал проверять снаряжение, двигаясь неторопливо и методично, как учили на флоте. Впереди было много работы. И много тишины.

Он снова открыл блокнот Соболева и перечитал последнюю запись: «Если со мной что-то случится — ищите грот под "Волчьими зубами". Там их кладбище. Я видел снимки со спутника. Там якоря, много якорей. И кости.»

Громов закрыл блокнот, положил его в сейф, который сам смастерил из старой металлической тумбы. Затем взял телефон и набрал номер — старый флотский, который никогда не подводил.

— Громов? Ты? — голос на том конце был хриплым, удивлённым.

— Здравствуй, капитан. Мне нужна помощь. Без вопросов. Просто жди сигнала.

— Я всегда жду, Илья. Что случилось?

Громов коротко объяснил задачу — нужно отследить частоту старого гидролокатора и сбросить координаты, когда он подаст сигнал.

— Ты опять в воду? — спросил капитан.

— На этот раз — до дна.

Он положил трубку и посмотрел на море. Ночь приближалась, и в темнеющих волнах ему почудился силуэт дочери. Она махала рукой, звала за собой. Он уже не боялся ни глубины, ни тишины. Он боялся только одного — не успеть.

Громов надел гидрокостюм и вышел на крыльцо. Ветер ударил в лицо, но он не отвёл взгляда от линии горизонта. Там, далеко-далеко, виднелись очертания скал. И где-то между ними зиял чёрный вход в грот — тот самый, что отец называл горлом дьявола.

— Держись, Рыбка, — прошептал он и шагнул в темноту.

Глава 3. Легенда отца

Гидрокостюм пах резиной и временем. Тяжёлый, потрескавшийся на сгибах, но ещё держащий воду — старый флотский «ВМ-5», который Громов прихватил при увольнении, когда собирал вещи в казарме, уже ни на что не надеясь. Тогда он думал: «Пригодится для ловли крабов». Иронично. Теперь он надевал его для охоты на человека, который был старше и, возможно, хитрее его самого.

Он вышел на крыльцо и замер. Ветер стих, но воздух остался влажным и холодным, пропитанным запахом водорослей и стоячей воды. Громов посмотрел на часы — половина десятого утра. Посёлок уже проснулся, но на улицах было пустынно: воскресенье, люди отсыпались после субботней рыбалки. Идеальное время для разведки.

Он не пошёл в воду сразу. Сначала нужно было проверить дом деда Коли. Слишком много совпадений сходилось в одну точку, и Громов хотел увидеть старосту своими глазами, понять, как этот человек — инвалид, прикованный к коляске уже десять лет, — мог выходить в море и топить людей.

Он спустился по тропе к посёлку, стараясь держаться теней. Маяк возвышался за спиной, его белый корпус казался призрачным в утреннем тумане. Громов шёл быстро, бесшумно — навыки, которые он приобрёл ещё на флоте, не забылись. Он обходил открытые участки, прятался за заборами, пережидал, когда мимо проезжал велосипедист или выходила женщина с ведром.

Дом деда Коли стоял на берегу, почти у самой воды — старый, но крепкий, с железной крышей и высоким забором из профнастила. Громов приблизился со стороны леса, присел за кустами шиповника и стал наблюдать.

Двор был чистым, подметённым. У крыльца стояла деревянная коляска — самодельная, на широких колёсах, с обшарпанными подлокотниками. Рядом с ней — ведро с водой и тряпка. Дед Коля явно заботился о своём транспорте. Но самого старика не было видно. Дым из трубы шёл ровно, без перебоев — значит, кто-то топил печь.

Громов вытащил бинокль и навёл резкость. На веранде висела рыбацкая сеть, сушилась, но она была мелкой, ставной — для любительской ловли. А где же та, из грубых волокон, образцы которой он нашёл под ногтями Соболева? Громов перевёл бинокль на сарай, стоящий в глубине двора. Дверь сарая была приоткрыта, и внутри он заметил тёмные очертания — похоже на бочки, верёвки, и что-то металлическое, поблёскивающее в полумраке. Он не мог разглядеть детали, но нутром чувствовал: там хранится что-то важное.

Он уже собирался подойти ближе, как вдруг калитка скрипнула, и из дома вышел человек. Громов замер. Это был не дед Коля. Мужчина лет тридцати пяти, коренастый, с короткой стрижкой и бычьей шеей. Он нёс в руках ящик с инструментами, вытащил из кармана ключ и запер сарай на висячий замок. Потом оглянулся по сторонам, прищурился в сторону кустов, где сидел Громов. Тот пригнулся, затаив дыхание. Мужчина постоял, пожал плечами и пошёл обратно в дом, хлопнув дверью.

Громов выдохнул. Он узнал этого человека — Тихон, местный рыбак, которого все считали немым от рождения. Громов видел его в порту пару раз: Тихон никогда не говорил, только мычал и показывал жестами. Но сейчас он вёл себя как охранник, как телохранитель. И у него были ключи от сарая.

Громов отполз назад, в гущу леса, и, только оказавшись в тени деревьев, позволил себе сесть на землю и обдумать увиденное. Дед Коля не просто инвалид. У него есть помощник, который, возможно, делает всю грязную работу на берегу. Но кто же тогда выходит в море? Сам дед? Или Тихон? Или оба?

Он вспомнил слова отца: «Морские дьяволы не ходят по суше. Они живут в воде, их дом — гроты. Они выходят только по ночам, когда луна спрятана». Громов тогда смеялся. Теперь он не смеялся. Он достал блокнот Соболева и перечитал запись о деде: «Инвалид, но сила — как у быка». Соболев тоже сомневался.

Громов встал, отряхнул колени и направился в обход, к южной оконечности посёлка, где заканчивалась дорога и начинались скалы. Он хотел увидеть грот со стороны воды, оценить, насколько реален план погружения. К тому же у него была ещё одна цель: найти возможный вход в пещеру, о которой писал Соболев.

Он шёл по камням, балансируя на осыпях, когда неожиданно наткнулся на старую лодку, наполовину занесённую песком. Она была разбита, корпус пробит, но на корме ещё сохранился обрывок номера — «0…» вторая цифра стёрлась. Громов присмотрелся — это могла быть та самая лодка, которая фигурировала в деле Алисы. Катер, перевернувшийся в штиль. Он присел на корточки и провёл рукой по обшивке. Дерево было старым, гнилым, но на днище он заметил странные отметины — глубокие царапины, будто кто-то специально пробивал корпус снаружи. Не удар о скалу, нет — это были следы от монтировки или лома.

Громов сфотографировал царапины на телефон. Фактов становилось всё больше, и каждый из них вёл к одному выводу: Алиса не могла утонуть случайно. Её катер был умышленно потоплен. Её убили, как убили Соболева, как убили остальных.

Он поднялся и пошёл дальше, пока не оказался у самой воды. Здесь скалы обрывались отвесно вниз, образуя естественную стену. Внизу плескалась вода — тёмная, почти чёрная, с зеленоватым отливом. Громов прилёг на живот, свесил голову вниз и пригляделся. В десяти метрах под ним зиял вход в пещеру — узкий, почти незаметный, если не знать, куда смотреть. Он был скрыт нависающим выступом скалы, и заметить его с лодки было невозможно. Но с берега, если знать координаты, — открывался.

Громов достал блокнот, сверил координаты, которые оставил Соболев. Они совпадали. Это был вход в грот.

Он отполз назад, сел на камень и закрыл глаза. В голове проносились обрывки воспоминаний: вот он держит Алису на руках в день её рождения, вот она учится плавать, вот она смеётся, обрызгивая его в бассейне. А вот — последний день, когда она вернулась с прогулки и сказала ему: «Пап, я видела странную лодку у скал. Там был номер 07, и на борту что-то красное. Как краска или… кровь». Он тогда отмахнулся. Сказал: «Тебе показалось, Рыбка. Не выдумывай». Она надулась и ушла в свою комнату. Через неделю её не стало.

Громов открыл глаза. В них больше не было боли — только сталь. Он не мог изменить прошлое, но мог сделать так, чтобы никто больше не пострадал. И чтобы правда, наконец, всплыла на поверхность, даже если для этого придётся перевернуть всё дно.

Он вернулся на маяк, закрылся изнутри и начал готовиться к ночному погружению. Гидрокостюм был надет, баллоны — наполовину полные, но для разведки должно хватить. Он проверил фонарь, нож, сигнальный буй. Взял с собой герметичный пакет для улик. И на всякий случай — старый пистолет «Макаров», который он когда-то выменял у контрабандиста за ящик сигарет. Он никогда им не пользовался, но теперь, когда в деле замешан убийца, лишняя осторожность не помешала бы.

Он сел за стол, открыл ноутбук и перечитал последнее сообщение от капитана: «Готов. Жду сигнала. Береги себя». Громов коротко ответил: «Буду в воде в 23:00. Координаты пришлю с буя». И выключил телефон.

Остаток дня он провёл в напряжении. Несколько раз он выходил на крыльцо, смотрел на дом деда Коли, но там было тихо. Один раз он увидел, как Тихон вывел из сарая тележку с чем-то тяжёлым и покатил её к причалу. Громов наблюдал в бинокль, но не мог разглядеть, что именно везут. Когда тележка скрылась за углом, он понял: это может быть якорь. Новый якорь для следующей жертвы.

Он вернулся в комнату и сел на койку, глядя в стену. В голове пульсировала одна мысль: «Дед Коля готовится к новой жертве. Кто следующий?»

Ответ пришёл не сразу. Он вспомнил, что накануне в церкви пропал отец Павел. Священник, который каждое воскресенье служил обедню в старой часовне. Громов не был там ни разу за два года, но знал, что отец Павел интересовался делами прихода и часто общался с Соболевым. Может быть, он тоже что-то знал?

Громов встал. Время было около шести вечера. До ночного погружения оставалось пять часов. Он мог бы сходить в часовню, осмотреть дом священника, пока есть свет. Он не знал, зачем, но ноги сами понесли его.

Он вышел из маяка, надел обычную куртку, прихватил фонарик и направился к старой дороге, ведущей в лес. Часовня стояла в полукилометре, у самого обрыва, над морем. Это было маленькое белое здание с синим куполом, когда-то ухоженное, а теперь — обветшалое и пустующее. Но каждое воскресенье отец Павел открывал двери, и несколько старушек приходили помолиться.

Громов подошёл к часовне. Дверь была приоткрыта. Он толкнул её, и она со скрипом открылась. Внутри пахло ладаном и сыростью. Свечи погасли, алтарь был пуст. Громов прошёл в алтарную часть и заметил на полу странное пятно — тёмное, бурое. Он нагнулся, потрогал пальцем. Кровь. Ещё свежая, не до конца застывшая.

Он огляделся. У стены лежала Библия, раскрытая на главе о Потопе. Рядом — огарок свечи и пузырёк с жидкостью. Громов поднял пузырёк, понюхал. Воск. Технический воск, тот же, что был в ушах у Соболева.

Он выпрямился. Отец Павел тоже стал жертвой. И его тело, вероятно, уже лежит в гроте на якоре. Или будет лежать после сегодняшнего отлива.

Громов вышел из часовни, прикрыл дверь. В голове выстроилась цепочка: Соболев нашёл список, пошёл к деду, погиб. Отец Павел узнал что-то от Соболева, тоже погиб. Теперь только Громов остался, кто знает правду. И дед Коля уже понял, что кто-то копает под него. Возможно, он уже знает, что Громов был на месте тела. Возможно, он уже следит за ним.

Громов оглянулся по сторонам. Лес молчал, только ветер шевелил верхушки сосен. Но ему показалось, что в чаще кто-то стоит и смотрит. Он прищурился, но ничего не увидел. Обычная игра нервов.

Он быстро вернулся на маяк, заперся и принялся собирать снаряжение. Времени оставалось всё меньше, а вопросов становилось всё больше. Но одно было ясно: он должен спуститься в грот этой ночью. Иначе все улики исчезнут под водой, как исчезали каждый раз.

Он проверил баллоны, нажал на клапан — воздух шипел, давление в норме. Надел ласты, прикрепил фонарь к запястью, нож — к ноге. Пистолет положил в гермокарман. Всё было готово.

Он постоял у окна, глядя на море. Солнце уже садилось, окрашивая горизонт в кроваво-красный цвет. Завтра начнётся новый день. Но сегодня ночью всё решится.

Громов взял в руки нож, поцеловал холодное лезвие — старая флотская традиция, которую он соблюдал перед каждым опасным выходом. Затем он прошептал в тишину:

— Прости меня, Рыбка. Я должен был поверить тебе тогда. Я не поверил. Но теперь я поверю всему, что найду там, на дне. И я вернусь. Обещаю.

Он шагнул в тень, вышел на крыльцо и направился к обрыву. Вода внизу казалась чёрной, как нефть. Он не видел дна, но знал, что под ним скрывается целый мир — мир, полный якорей и молчащих свидетелей.

Громов нырнул без всплеска, растворившись в воде, как призрак. Холод обжёг лицо, но он не остановился. Он плыл вниз, в темноту, считая секунды, как учил когда-то свою дочь.

Семь, восемь, девять... Впереди замаячил вход в грот — чёрный, зияющий, как открытая пасть.

Двадцать три, двадцать четыре...

Он вошёл в него, и тьма сомкнулась за спиной, отрезая путь назад.

Глава 4. Грот якорей

Холод вошел в него не через кожу — через легкие. Громов сделал глубокий вдох из баллона, и воздух показался теплым по сравнению с водой, которая сдавила тело со всех сторон. Он задержался на мгновение у входа в грот, привыкая к темноте. Фонарь на запястье вырезал из мрака узкий конус света, в котором плясали взвешенные частицы ила и микроскопические водоросли. Стены пещеры уходили вниз, в черноту, и свет не доставал до дна.

Громов включил второй фонарь, закрепленный на голове, и двинулся вперед, осторожно работая ластами. Он знал, что в любой момент может наткнуться на что-то твердое и острое, поэтому держал руки перед собой, ощупывая пространство. Пальцы натыкались на скользкие камни, покрытые водорослями, на острые выступы, на холодный металл.

Металл. Он почувствовал его раньше, чем увидел: левая рука наткнулась на ржавую цепь, натянутую между двумя скальными выступами. Громов подтянулся, направил свет вниз. Цепь уходила в глубину, и на ее конце висел якорь — старый, массивный, со следами красной краски. А рядом с якорем — человеческий скелет.

Громов замер, считая удары сердца. Он видел останки и раньше — на флоте, при подъеме затонувших судов. Но то были случайности, шторма, война. Здесь было иначе. Скелет был привязан к якорю проволокой, продетой сквозь ребра. Череп был запрокинут, в глазницах — пустота, но Громов заметил сероватые корки в ушных отверстиях. Воск. Технический воск.

Он медленно проплыл дальше, подсвечивая дно. И увидел второй якорь, третий, четвертый. Целое кладбище, уходящее вглубь грота, как ряды каменных надгробий. Каждый якорь держал свой скелет, и у каждого черепа были залиты уши. Громов начал считать, но сбился после десятого. Тринадцать, как в списке Соболева? Или больше? Скелеты лежали в разном состоянии — некоторые почти целые, с остатками одежды, другие — только кости, обглоданные временем и крабами.

Он подплыл к одному из тел, более свежему — на костях еще держались лохмотья темной ткани. Громов перевернул череп фонарем, и в свете блеснул нательный крест. Священник. Отец Павел. Его убили, вероятно, вчера или позавчера. Громов заметил, что проволока туго стянута вокруг грудной клетки, и на ребрах — следы крови, еще не смытые водой. Значит, якорь опустили недавно, в этом приливе.

Громов оттолкнулся от дна и поднялся выше, к своду грота. Ему нужно было найти что-то, что подтвердило бы присутствие Алисы. Он знал, что если она была здесь, то ее останки должны быть среди этих якорей. Или, возможно, дед Коля утопил ее в другом месте. Но Соболев писал, что девочка видела сброс тела, значит, она могла быть свидетелем, а не жертвой? Нет, Соболев утверждал, что она погибла. Громов искал доказательство.

Он продвигался глубже, туда, где грот сужался, и свет фонаря терялся в тумане поднятой мути. Внезапно его колено задело что-то твердое, и он опустил глаза. Маленький металлический предмет, прикрепленный к цепи. Громов поднял его, отчистил от ила. Медальон. Серебряный, с гравировкой в виде рыбки. Внутри — выцветшая фотография девочки Алисы.

Громов замер, и вода вокруг него, казалось, перестала двигаться. Он держал медальон, который дарил ей на двенадцатый день рождения. Она никогда не снимала его. Он сам купил его в ювелирной лавке в Калининграде, выбрал с рыбкой, потому что она была его маленькой Рыбкой. Медальон был теплым от его пальцев, хотя должен быть ледяным. Он прижал его к груди, через гидрокостюм, чувствуя, как ком подступает к горлу.

Он не заплакал. Слез не было. Вместо них — ледяная ярость, которая разлилась по венам, заставила его сжать кулаки так, что ногти впились в резину перчаток. Он снова посмотрел на медальон, на цепочку, которая была оборвана, словно ее резко дернули. Алиса сопротивлялась. Она билась, пыталась спастись, и в последний момент кто-то сорвал медальон с ее шеи. Возможно, она сама сорвала его и спрятала, чтобы оставить улику. Или это сделал убийца, чтобы не было опознания.

Громов аккуратно положил медальон в герметичный пакет и застегнул его. Теперь у него было достаточно доказательств — фотографии, блокнот Соболева, воск, сеть и этот медальон. Он мог бы всплыть, вызвать полицию, предъявить улики. Но он знал: пока он плывет к берегу, дед Коля и Тихон могут уничтожить всё. Нужно действовать быстро.

Он двинулся к выходу из грота, но вдруг заметил, что свет его фонаря отразился от чего-то блестящего на дне, прямо под ним. Он опустился, разгреб слой ила и песка. Там лежал старый ржавый гарпун с острым наконечником, на котором запеклась темная субстанция — засохшая кровь. Громов поднял его, осмотрел. Гарпун был не рыбацким, а самодельным, с рукояткой, обмотанной изолентой. На рукоятке были выцарапаны буквы «К.С.» — Коля Сергеевич. Дед Коля собственноручно охотился на своих жертв.

Громов положил гарпун в другой пакет и поплыл к выходу. Вода в гроте начала темнеть, и он понял, что прилив набирает силу. Еще час — и вход в пещеру будет полностью затоплен, и выбраться можно будет только через узкий колодец, который он заметил на плане Соболева. Он ускорился, работая руками и ластами.

Но когда он почти достиг выхода, свет фонаря выхватил из темноты силуэт — человека в гидрокостюме, стоящего у входа и держащего в руках другой гарпун. Громов затормозил, поднял руки в жесте примирения, но человек не двигался. Он был неподвижен, как статуя, и только его дыхание пузырилось в маске.

Громов узнал фигуру по комплекции. Тихон. Немой помощник деда. Он стоял, перекрывая проход, и, судя по всему, ждал Громова.

Громов потянулся к ножу на ноге, но Тихон оказался быстрее — он выпустил гарпун, и тот просвистел в воде, чиркнув по плечу Громова, оставив глубокую царапину на гидрокостюме, но, не пробив его. Громов отпрянул, рванул в сторону, вглубь грота, уходя от нового выстрела. Тихон бросился за ним, но в узком проходе маневрировать было трудно. Громов нырнул в один из боковых рукавов пещеры, который он заметил раньше. Он плыл быстро, надеясь оторваться, но слышал за спиной шум воды и тяжелое дыхание преследователя.

Грот разветвлялся, и Громов свернул влево, в узкую трещину, где мог протиснуться только один человек. Он застрял на мгновение, но продавил себя вперед, услышав, как гарпун ударился о скалу сзади. Он проплыл еще несколько метров и оказался в небольшой камере, где вода доходила ему до пояса, а над головой виднелся кусочек неба — естественный колодец, ведущий наверх. Тот самый колодец, который отметил Соболев.

Громов отключил фонари, чтобы не выдавать себя. Он забился в угол, затаив дыхание, прислушиваясь. Тихон не вошел следом — возможно, боялся застрять, или просто ждал снаружи. Вода прибывала, поднимаясь к колодцу. Громов знал: у него есть не больше десяти минут, прежде чем камера заполнится полностью, и ему придется выныривать через вертикальный лаз.

Он сжал медальон в кармане, нащупал его пальцами. Нужно было выбираться. Он не мог позволить себя убить, пока у него есть эти улики. Он должен вернуться на поверхность, вызвать полицию, арестовать деда. Но сначала — пережить эту ночь.

Громов начал подниматься по колодцу, цепляясь за выступы. Вода толкала его снизу, помогая всплывать. Он чувствовал, как легкие начинают гореть от недостатка кислорода — он уже провел под водой почти пять минут. Но он был водолазом, он мог продержаться дольше. Он считал секунды, как учил Алису, и двигался вверх, метр за метром.

Когда он вынырнул на поверхность в маленькой лагуне, окруженной скалами, он вдохнул полной грудью и закашлялся, выплевывая воду. Он выбрался на камни, содрал маску и огляделся. Никого. Тихон остался в гроте, или решил, что Громов утонул. Громов знал, что это лишь временная передышка.

Он лежал на холодных камнях, сжимая в руке пакет с медальоном, и смотрел на ночное небо, усеянное звездами, которые были такими же холодными, как вода. Он выжил. Но война только начиналась.

Он поднялся, собрал снаряжение и, хромая, побрел к маяку. Надо было отправлять сигнал капитану, звонить в ФСБ, готовиться к штурму. И думать о том, как он расскажет жене, что нашел останки их дочери.

Он шёл, и ветер выл в ушах, заглушая голоса прошлого. Но один голос пробивался сквозь всё — голос Алисы, который шептал: «Спасибо, папа. Ты пришёл».

Громов не ответил. Он только сжал медальон крепче и ускорил шаг.

Глава 5. Медальон

Он не помнил, как добрался до маяка. Ноги несли его автоматически, обходя знакомые камни и корни, продираясь сквозь кусты шиповника, который царапал гидрокостюм и кожу на лице. Вода стекала с него ручьями, смешиваясь с потом и кровью из царапины на плече, где гарпун Тихона лишь чудом не пробил плоть. Адреналин ещё кипел в крови, заставляя сердце биться часто и неровно, но разум уже начинал возвращать контроль, выстраивая факты в холодные логические цепочки.

Он ввалился в дверь маяка, захлопнул её за собой и задвинул тяжёлый металлический засов, который держался на старых, проржавевших петлях, но всё ещё мог выдержать удар. Громов прислонился спиной к двери, закрыл глаза и позволил себе просто дышать. Глубоко, ровно, считая каждый вдох. Один, два, три. Десять. Двадцать. Когда пульс выровнялся, он открыл глаза.

Комната встретила его темнотой и запахом керосина. Он не включал свет — боялся, что его могут заметить снаружи. Вместо этого он прошёл к столу, нашарил старую керосиновую лампу и зажёг её, прикрыв пламя ладонью. Тёплый желтоватый свет разогнал тени, но не прогнал тревогу.

Он снял гидрокостюм, в котором уже начала проступать влага, и повесил его на спинку стула. Плечо саднило — на резине остался глубокий порез, но кожа была лишь оцарапана. Повезло. Или, может быть, Тихон целился не убить, а только запугать. Но зачем? Чтобы Громов испугался и убрался из посёлка? Или чтобы дед Коля мог закончить дело лично?