Отмороженный

Генерал почесал макушку.

— Ну и откуда?

— Ну ты же книжку про Штирлица читаешь.

Он моргнул, потом даже хлопнул ладонью по столу.

— Ох, ё! Так там же эта фраза есть. Точно! В этой книге.

— Есть, наверное, — сказал я. — Наверняка не знаю. А вот фильме точно присутствует. Я книжки не успеваю читать, а фильм смотрел. И эта фраза — именно оттуда.

Абрамов тут же потянул к себе мышку, защёлкал, полез в интернет.

— Ну да, — пробормотал он через секунду. — Она же разлетелась на мемы. «Запоминается последняя фраза». Точно. Это строчка из «Семнадцати мгновений весны». И из книги, и из фильма. Так… ну и что нам это даёт? Товарищ Исаев.

— Пока не знаю…

Я смотрел на записку и чувствовал, как внутри медленно начинает проворачиваться шестерёнка. Семнадцать мгновений весны. Семнадцать.

— Погоди, — сказал я. — А помнишь, как пять лет назад…

Я замолчал на секунду, сам уже понимая, куда ведёт эта нитка.

— Семнадцатого января было убийство. Маэстро тогда семью вырезал.

Абрамов поднял на меня глаза и даже присвистнул.

— Ну и память у тебя, Илья Федорович.

— Так, нужно поднять то дело, — сказал я. — И посмотреть его внимательно.

— Так вот же они все, — кивнул генерал.

Я только теперь заметил, что у стены, прямо на полу, составлены были коробки. Пухлые тома, сшитые дела, картонные папки с потёртыми корешками. Наследие Ордынцева.

— Вот, всё сюда и привезли, — проговорил Абрамов, уже сам глядя на эту макулатуру с опаской. — Запросили из суда обратно все тома и эпизоды по Ордынцеву. Всё, что шло по его преступлениям, забрали в связи с его розыском. Я вот потому тебя и остановил. Хотел, чтобы ты эту радость к себе в кабинет-то и забрал.

— У меня же нет кабинета.

— Ну, нет-нет… разберёмся. Будет тебе кабинет.

Я уже не слушал его. Присел у коробок, стал быстро перебирать тома. Дело было одно, просто за годы разрослось, распухло, пошло томами. Эпизоды подшивались, дела объединялись.

— Вот, — сказал я, вытащив нужный том. — Смотри.

Я положил его на стол Абрамову, раскрыл и стал листать.

— Ага. Вот. Протокол осмотра места происшествия. Фототаблица к протоколу осмотра места происшествия. Так, так.

Я ткнул пальцем в снимок.

— Глянь, Сергей Сергеевич. Ничего странным тебе не кажется?

Он натянул очки, подался вперёд, уставился в фотографию.

— А что странного? — пробормотал он. — Большой зал с камином. Гостиная. Несколько трупов. Всё как обычно… для его художества.

— Так вот же, — я снова ткнул пальцем. — На часики настенные посмотри. Те, что во время схватки упали, разбились и лежат. Видишь?

Абрамов прищурился, ещё ближе подвинул фототаблицу к себе. Сначала не врубился, потом вдруг вскинул брови.

— А… тут семнадцать. Стрелка застыла на семнадцати.

— Вот именно.

Я перелистнул ещё пару страниц, нашёл описание и постучал ногтем по строке.

— Семнадцатое число. И минутная стрелка остановилась на семнадцати минутах. Мы тогда и определили точное время нападения и время смерти жертв, потому что в ходе схватки часы были сбиты со стены, разбились, и на них зафиксировалось это время.

Абрамов сидел, глядя то в снимок, то на записку.

— И что нам это даёт?

— А ты записку ещё раз прочитай внимательно.

— Так, сейчас, — генерал снова насадил очки поглубже и стал читать, водя пальцем по строчкам.

— «Мороз, ты всегда спешил к финалу, а я люблю увертюры…»

— Да это можешь пропустить, — сказал я.

Абрамов кивнул и пошёл дальше.

— «Первая уже сыграна».

— Первая уже сыграна, — повторил я. — Значит, он кого-то уже пришил. Понимаешь?

— Ну да… Так, читаю дальше, — пробормотал генерал. — «Ты к ней опоздал. Ищи там, где в прошлый раз остановилось время».

— Вот. Вот тут и надо искать, — сказал я и снова ткнул пальцем в фото из дела. — В этом доме, видишь? Ищи там, где в прошлый раз остановилось время.

— «Ты сам это видел и просто не придал значения», — продолжал генерал.

Дальше была точка. Абрамов шумно втянул воздух и дочитал:

— «Запоминается последняя фраза». Подпись: Маэстро.

Он поднял на меня глаза, потом снова опустил их в листок, силясь сложить в голове пазл.

— Чёрт… — выдохнул генерал и почесал лысину. — Ты гений просто, Мороз. Ты расшифровал его послание. Но что нам это даёт в конечном итоге?

— А то, — сказал я. — Что его первая жертва после побега, скорее всего, находится в этом чертовом доме. И возможно… она еще жива. Ведь не зря же он затеял с нами такие игры.

— Сука… — выдохнул Абрамов и тут же схватился за трубку телефонного аппарата. — Алло! Это Абрамов! Машину, водителя, быстро к крыльцу!

Он вскочил, чуть не опрокинув кресло, подхватил портфель и спешно направился к двери.

— Едем, Илюша, едем.

— Скворечник закрой, — сказал я.

— Чего? — обернулся генерал.

Я опустил взгляд ниже, на его ремень.

— А! — воскликнул Сергей Сергеевич и быстро застегнул ширинку.

Глава 5

— Да куда ты прешь? — ворчал генерал на своего водителя, когда служебная машина в очередной раз ухнула колесом в яму, и нас качнуло на сиденьях. — Глаза разуй!

— Сергей Сергеевич, — оправдывался водитель, вцепившись в руль, — вы же сами приказали быстрее.

— Тебе только трактор в колхозе по полям водить, — бурчал Абрамов, ёрзая на сиденье и придерживая портфель.

Я слушал его и понимал: волнуется Абарамов, вот и ворчит. Сто лет уже генерал не выезжал на места преступлений, отвык. То, что он вообще согласился ехать, было делом из разряда редких. И причина была не в служебном рвении. Ему просто хотелось, да что там, позарез было нужно лично убедиться, что я прав, что старый охотничий пёс ещё не потерял чуйку.

Что он не ошибся: я ещё могу взять след и вернуть покой и ему, и городу.

— Вот и нужный дом, — сказал я, когда машина свернула к самому краю коттеджного посёлка и остановилась.

Генерал, кряхтя, выбрался наружу, одёрнул пиджак на объёмистом животе и тревожно оглядел тёмный фасад, калитку и лес за домом. Потом повернулся ко мне.

— Оружие есть?

— Ты же мне так и не выдал табельное.

— Ай, точно… ну ладно…

— Но кое-что имеется… — я подмигнул, потянулся к заднему сиденью, взял сумку и вынул оттуда обрез.

Сунул его под рубаху, прижимая к боку. Абрамов только покачал головой и тяжело вздохнул:

— Ой, Мороз, ой, Мороз… Подведёшь ты меня под монастырь.

— Сам понимаешь, — сказал я. — Где орудовал маньяк, туда без оружия не ходят. А местные опера ещё не приехали.

— Ну пошли, — проворчал он. — Может, неправильно ты всё расшифровал, может, не так понял, так что ничего там и нет. Сам будешь потом перед операми оправдываться, чего мы тут шастаем и их вызвали. Если что…

— А ты вообще, Сергеич, сидел бы в кабинете, — сказал я. — Я бы и сам тут всё проверил.

Он посмотрел на дом, на чёрные окна и тихо проговорил:

— Нет, что-то на душе скребёт. Чует сердце. Если тут первая жертва, то… Ай, ладно, что разговаривать. Пошли.

Калитка оказалась заперта. Генерал дёрнул за ручку, попробовал ещё раз, потом развёл руками.

— И как теперь?

— Сейчас через забор перелезу, — сказал я и уже подтянулся, цепляясь пальцами за верхний край.

— Да я про то, что… тут жилое, и вообще это незаконное проникновение…

Я уже был на той стороне. Спрыгнул тихо, подошёл к калитке изнутри и щёлкнул замком.

— Проходите, товарищ генерал.

Тот, раздувая щёки, неуверенно вошёл.

— Тихо слишком, — проговорил он. — Собаки нет, людей не слышно, музыки какой… Точно никто тут не живёт. Может, и Маэстро здесь тоже не появлялся.

Сергеич что-то удивительно много говорил — видно, всё больше волновался. Давно, видать, трупов не видел.

— Вперед, — сказал я.

Дверь в дом оказалась открыта настежь. После яркого солнечного света внутри стояла темнота, будто мы шагнули в склеп. И прохлада там была такая же — мёртвая. Сразу ударил в нос кисловатый металлический запах. Этот я ни с чем не спутаю. Так пахнет кровь. Много крови.

Говорят, кровь чуют только хищники. Человек не может. Только я этот запах всегда почему-то чувствовал.

И теперь я его будто бы не только почуял, а ещё и услышал.

Глаза привыкали к темноте медленно, но я не стал ждать. Подошёл к окну, рванул тяжёлую тёмную портьеру на себя, хотел отодвинуть, а она сорвалась с карниза и с грохотом рухнула вниз, открывая всё стекло. Яркий свет ворвался в дом и высветил то, что пряталось в сумраке.

— Твою же… ох, мать… — выдохнул генерал.

Даже для его бывалой психики это было слишком.

На старинном кресле сидела молодая женщина. Красивая ещё, даже сейчас. Почти голая, в одном нижнем белье. Она была мертва. Всё тело покрывали мелкие порезы. Они уже не кровоточили, кое-где подсохшие струйки въелись в кожу тёмными дорожками. Лицо бледное, как из мрамора. Связана она была так, что не могла ни встать, ни даже дёрнуться. Во рту кляп, а поверх липкая лента.

— Эх, чёрт… Началось, началось, — простонал генерал и тут же схватился за телефон. — Алло, это Абрамов. Опергруппу сюда. Экспертов. Да! Криминалиста и судебного медика. Срочно. Улица Полевая, четырнадцать. Где там, мать вашу, опера? И кинолога захватите.

Я подошёл к трупу. В руках девушка держала свёрток из газеты. Бумага пропиталась её кровью, промокла насквозь, потемнела, кое-где присохла к пальцам, а она всё равно не выпустила его до самого конца. Сидела мёртвая, связанная, истерзанная, а этот комок бумаги всё ещё был у неё в руках, будто она вцепилась в него из последних сил, как в единственное, что ей оставили перед смертью.

— Что это там у неё в руках, Мороз? — проговорил генерал у меня за спиной, не решаясь подойти ближе.

— Сейчас посмотрим.

— Не трогай. Может, отпечатки или ещё что. Дождёмся экспертов.

— Не волнуйся, — сказал я. — Не в первый раз замужем.

Я аккуратно развернул газету. Бумага липла к пальцам. Внутри лежали старые настенные часы. Циферблат разбит, стекло треснуло и в нескольких местах осыпалось, а минутная стрелка застыла на цифре «семнадцать». Бурые пятна, покрывавшие циферблат, въелись в трещины, легли по ободу, по цифрам и стрелкам. Та самая кровь пятилетней давности. Он нашёл эти часы, отказавшие как раз тогда, на его прошлом деле, в этом же доме и вложил ей в руки.

Я перевернул часы. Батарейки там не было. Вместо неё в отсеке торчал свёрнутый клочок бумаги. Я поддел его ногтем и вытащил.

Это была записка.

Развернул и прочитал:

«Ты опоздал, Мороз. Она истекла кровью. Умирала долго. Если бы ты сразу понял, куда спешить, ты бы мог её спасти. И я тебя ждал, но ты не пришёл. А игра будет продолжаться».

Это, конечно, было не всё. Я перевернул листок — другая сторона тоже была заполнена строчками от и до.

«Следующая жертва умрёт без всякой подсказки и без всякого предупреждения, потому что с часами ты проиграл. А потом я снова дам тебе подсказку, чтобы ты попытался спасти хоть третью. Когда конец игры? Ответ простой. Когда в живых останется только один из нас. Ты даже не представляешь, что я тебе приготовил.

Твой старый друг — Маэстро».

— Что там, что там? — подскакивал генерал, силясь заглянуть. — Дай посмотреть. Что это?

— Не важно, — сказал я.

— Не важно? Да ты офигел? — сразу вскинулся шеф. — Это место происшествия вообще-то. Всё нужно к делу приобщить.

— Не всё. Только между нами, Сергей Сергеевич.

Я молча протянул ему записку. Он пробежал глазами текст, и лицо у него сначала вытянулось, потом ожесточилось.

— Представляешь, если это вылезет? — проговорил он уже тише. — Если СМИ раструбят, если куда-то это просочится. Представляешь, какая паника будет? У нас маньяк пообещал вырезать людей по очереди — играет с органами, как с дураками.

Он ещё раз глянул в листок, потом резко сложил его и вернул мне.

— Чёрт. Ладно. Ничего такого тут нет, делу не поможет всё равно. Возьми себе… Его логику и все эти выкрутасы в протокол вписывать не будем. Ты прав. Только криминалисту всё равно надо дать. Пусть на пальчики проверит.

— Да какие пальчики, Сергей Сергеевич? — сказал я. — Маэстро играет в открытую. Он и так максималку себе уже заработал. Терять ему нечего. Уверен, что он работает даже без перчаток, и эксперт здесь найдет и его пальчики, и ДНК.

Я подошёл к столу у стены. Там среди какой-то мелкой хозяйской дряни, пепельницы и перевёрнутой вазочки, лежали вскрытая ампула и шприц. Генерал тоже подошёл, глянул и нахмурился.

— А это что такое? Препарат какой-то… — пробормотал он, щурясь на непонятную надпись.

***

Прибывшая опергруппа работала вовсю. Эксперт-криминалист дактилоскопической кистью проводил по гладким поверхностям предметов обстановки, выискивал следы рук. Кинолог с собакой сперва прошёлся по каминному залу, потом пёс рванул на улицу, и тот кинулся за ним, почти бегом, чтобы не выпустить поводок.

Наш знаменитый судмедэксперт, Евгения Карпова, крутила в руках в голубых перчатках ту самую вскрытую ампулу.

— Это антикоагулянт, — сказала она. — У жертвы есть след инъекции на плече. Видимо, вот этим шприцом ей и ввели.

— Анти… что? — переспросил Абрамов.

— Препарат, понижающий свёртываемость крови, — пояснила Карпова. — Кровь после него из раны идёт дольше и останавливается хуже.

Абрамов глянул на труп, на порезы, потом снова на ампулу.

— На хрена его вкалывать, если она вся — вон, так и исписана порезами? Там и так места живого нет.

— Чтобы жертва истекла кровью наверняка, — ответила Карпова. — Может, у неё свёртываемость была повышенная. Может, он просто хотел исключить любой сбой.

— То есть он, получается, здесь не ждал? Не сидел?

— Нет. Скорее всего, нет, — сказала судмедэксперт. — Иначе зачем ему вводить препарат?

— Вколол, ушёл и даже не заметал следы. Вот же сука, — пробормотал Абрамов, глядя на комнату. — Оставил всё как на витрине. Нате, мол, любуйтесь. Смотрите, как я издеваюсь над людьми, как убиваю. Так… Так-так…

Он посмотрел так, будто ему в голову пришла какая-то идея, и выдал:

— Главное, чтобы журналисты не пронюхали. Наша прессуха пусть им говорит, что хочет. Что угодно, только не эту всю… мать ее, правду.

Я посмотрел на часы, на записку, на вскрытую ампулу и сказал:

— Предлагаю вообще пока не присоединять этот эпизод к делу Маэстро.

— Как это? — удивился генерал.

— Возбудим как отдельное убийство. Пусть считает, что мы, вроде, как ничего не выяснили. Допустим, записку не нашли — спрятано было неплохо. Эти часы не осмыслили. Часы и часы, всё.

Абрамов повернул ко мне голову.

— Зачем это?

— Сергей Сергеевич, любой маньяк жаждет славы и успеха, — сказал я. — А если его дела начнут приписывать какому-то другому, неизвестному убийце, это по нему ударит. Выбесит. И, может, он ошибётся. Хотя, — я поморщился, глядя на часы, на кресло и труп, — с другой стороны, Маэстро очень умён. Всё это, конечно, сомнительно — скорее всего, он не попадётся. Но давай пока сделаем вид, что подозреваемый по этому убийству у нас не Маэстро. Тем более что он…

Я осёкся. Перевёл взгляд на генерала, потом на судмедэкспертшу. Карпова поймала это движение сразу, поджала губы и проговорила спокойно:

— А-а, Илья Фёдорович… При мне можете говорить. Вы же знаете, что через меня прошли все жертвы Маэстро. И те, которых по кусочкам собирали, и те, которых всё же целыми нашли.

— Да, Женя, извини, — сказал я. — Забыл уже. Многое забыл.

— Илья Фёдорович… Если хорошо стараться, можно много чего забыть, — с грустью проговорила она.

В этом своем костюме и в перчатках, с собранными в хвост волосами она была по-своему прекрасна. Этакая царица смерти. Но добрая и улыбчивая. Правда, улыбка все больше грустная, и видно, что вовсе не от специфики работы.

Я кивнул и договорил при ней:

— В общем, он ведь готовит новый удар. Сказал, что нанесёт его без предупреждения.

— Да, страшно всё это, — тихо сказала Женя. — Началось. Как пять лет назад. Неужели как тогда… Но я верю в тебя, Илья. Ты сможешь его остановить.

— Да блин, — фыркнул я. — Почему об этом все тут твердят? Мол, только Мороз сможет его остановить. Жил себе по-деревенски не тужил…

Женя внимательно смотрела на меня.

Абрамов уже отошёл в сторону. Топтался между столом и дверью, то хватался за телефон, то раздавал приказы.

— Тут пальцы смотри! — кричал он эксперту-криминалисту. — А это сфоткал? А ты чего встал? Иди соседей опрашивай. Я за тебя буду соседей обходить? Не топчись тут. Ты вообще кто такой? Какой ещё проверяющий? Пошёл отсюда, проверяющий… Ходят тут всякие…

Всё уже закрутилось в рабочем порядке. Дом загудел голосами, торопливыми шагами, в общем, процессуальной следственной жизнью. А Женя наклонилась ко мне ближе и тихо проговорила:

— Знаешь, почему я в тебя верю? Потому что ты лучший, Илюша. Уж мне ли не знать.

Она улыбнулась, быстро, мимолетно, и на секунду прижалась ко мне щекой. Тут же отстранилась, пока никто не увидел. Только я почувствовал этот короткий, тёплый, живой жест сполна. Он будто отдался эхом и достал глубже, чем я бы хотел.

— Ну ты как вообще сам? — спросила она.

— Да нормально. Вот, видишь, на работу вышел. Завтра пистолет дадут — заживём.

— Ну если что, заходи. Адрес знаешь, — тихо проговорила Женька.

***

Ночной клуб мерцал лучами прожекторов, грохотала музыка, народ в пятничный вечер веселился так, будто с понедельника им всем запретят пить, веселиться и вообще дышать. У бара толпились наглые парнишки и уже разгорячившиеся девицы.

— «Голубую лагуну», пожалуйста, — сказала молоденькая девушка с короткой стрижкой, присаживаясь за барную стойку на высокий никелированный табурет.

С первого взгляда её можно было принять за симпатичного мальчишку. Джинсы и футболка унисекс, угловатая худоба, упрямый подбородок. Только всё это не могло спрятать её женственность, пусть и внутреннюю, глубоко закрытую. Она явно старалась выглядеть самостоятельной. Слишком самостоятельной. Почти по-мужски. Полина вообще всегда вела себя так, будто никому ничего не должна и сама кого хочешь пошлёт подальше.

Бармен, не торопясь, протирал бокал полотенцем и смотрел на неё безразлично. Он за свою карьеру уже видел много таких девочек — сердитых, взрослых на словах и малолетних по паспорту.

— Паспорт, пожалуйста, покажите.

— Что, гонишь, что ли? — сразу вскинулась Полина. — А как бы я сюда прошла? Да ха-арош… мне есть восемнадцать. Ну.

— Не похоже, — хмыкнул бармен. — Паспорт, пожалуйста.

И тут к стойке подошёл худой мужчина в капюшоне и тёмных очках. Вид у него был одновременно нелепый и странно уместный. В ночном клубе каждый рядился как хотел, и среди остальной разношёрстной публики он мог бы даже потеряться. Каких только фриков тут не было. Море алкоголя, танцы, кислотные треки, люди с пустыми глазами и слишком громким смехом. Этот просто был одним из них. На первый взгляд.

— Проблемы? — тихо спросил мужчина.

Полина покосилась на него.

— Тебе чего надо, дядя?

— Вижу, у тебя тоже сложный вечер, — сказал он всё так же тихо. — «Лагуны» или дайкири у меня нет, но пивко найдётся. Пошли.

— Куда?

— Да вон мой столик. Расслабься ты. Я же не маньяк какой.

— Тьфу, — фыркнула Полина. — Извини, бро…, но маньяк бы из тебя точно не получился.

— Это почему?

— Квелый ты какой-то, — сказала она, щурясь. — Ещё и в очечах непонятных глазки прячешь. Это чтобы серьезнее смотреться, да? Почему ты их не снимаешь? Здесь же темно. Сними, дай хоть позырить на тебя.

Она потянулась к очкам, но незнакомец быстро перехватил её руку и убрал.

— Не стоит. У меня глаза чувствительные к свету.

— Да где ты здесь свет нашёл? — фыркнула Полина.

— Свет в конце туннеля, — улыбнулся незнакомец. — Меня зовут Виктор.

— Ха. Витька-Титька, — проговорила девушка. — а меня Полина. Ну пошли. Хоть пивка хлебну, за неимением лучшего.

Они прошли через зал. Музыка долбила так, что стаканы на стойке мелко звенели. Из колонок орал какой-то новый клубный трек с непонятным то ли женским, то ли мужским вокалом, и под этот бит народ на танцполе месил воздух локтями. Полина едва не врезалась в полноватую девушку, которая в приступе танцевального экстаза вскинула руки и, кажется, пыталась изобразить бабочку с огромными крыльями.

— Осторожно! — шикнула Полина, отскакивая в сторону.

По мнению Полины, та была больше похожа не на бабочку, а на корову с крыльями из её любимого старого мультика про космическую путешественницу Алису, который она любила в детстве, давно-давно, смотреть с отцом. И именно это теперь раздражало.

Они сели за дальний столик. Туда почти не добивал свет, и от остального зала их будто отгородили темнота, дым кальянов и общий грохот. Полина сразу хлебнула из бокала, скривилась:

— Фу, тёмное. Ненавижу.

— Я смотрю, ты барышня вредная. На тебя не угодишь, — сказал Виктор.

— Слушай, у меня был поганый день. Нет, не так — у меня была поганая неделя. Я тебе даже больше скажу, — Полина снова приложилась к бокалу и уставилась в стол. — У меня… у меня поганая жизнь. Так что давай не будем.

— Чем же тебе жизнь-то не угодила?

— Да пошли они все, — поморщилась Полина. — Ну, давай за знакомство. Дзинь.

Они чокнулись. Виктор почти не пил, только губы мочил, зато смотрел на девушку внимательно, не отрываясь. Полина, наоборот, осушила бокал быстро, и язык у неё развязался, как это с ней всегда бывало после нескольких глотков.

— Понимаешь, Витя, мы все разные. Вот эти у нас в универе, однокурсники, — дети, блин. Реально дети. Они ведутся на бабки, на шмот, на чужие тачки, на сторисы, на лайки, на весь этот успешный успех, будто у них вата какая-то в башке завелась вместо мозгов. Покажи какому-нибудь дебилу новый айфон, кроссы за ползарплаты его мамаши и поездку в Дубай — всё, он уже думает, что жизнь удалась. Они даже влюбляются по прайсу, прикинь? Смотрят, у кого карта пожирнее, у кого часы блестят, у кого подписоты больше.

Виктор молчал. Полина решила, что это хороший знак, и продолжала изливать душу.

— Я в интернате росла, мне там всё по-другому вбили. Там брат за брата, иначе не выжить. Там если ты один, тебя же просто съедят. А тут… — она махнула рукой в сторону танцпола, бара и всего этого неонового зоопарка. — А тут все такие гладкие, такие вежливые, такие пра-а-авильные с виду, а внутри… пустые. И преподы наши… Как мне противно, мерзко на них смотреть. Сидят, рожи умные, жизни учат, а сами-то за баблишко зачёты ставят. А я на них всех смотрю и думаю: да пошли вы все.

Виктор умел слушать. Пригубливал из бокала, кивал, улыбался одним уголком рта. Сквозь тёмные очки глаз его не было видно, а всё равно Полине почему-то казалось, что он смотрит именно на неё, и не на лицо, а прямо вглубь души.

Он сидел тихо, не лез с советами, не умничал, не строил из себя спасателя. Просто слушал. И этим, как ни странно, располагал к себе сильнее, чем все мальчики с универа, у которых на всё готово было острое словцо, но ни на что не было яиц.

Вдруг Полины затрезвонил телефон. Она скосила взгляд на экран и сразу скривилась.

— Чижова, блин, звонит. Опять что-то случилось, вот сто пудов.

Виктор едва заметно свёл брови.

— Подружка?

— Да подружка… Ну, как — подружка. Сегодня мы с ней, считай, разбежались навсегда. Потому что она сказала, что я у неё парней увожу. А я что, виновата? Все её кобели ко мне липнут, а мне они на хрен не сдались.

Она ткнула в экран и ответила:

— Да, алло, Чиж, что хотела?.. Че? На какой ты, на фиг, вписке? А я при чём? В смысле — к тебе пристают? В смысле — «забери меня»? Я тебе что, вышибала и такси в одном флаконе? Ой, ладно, ладно, сейчас буду. Не бухай там. И трусы держи, слышишь? Я говорю, коленки сожми плотнее, а-афца.

Полина сбросила звонок и зло шлепнула телефон на стол. Экран ещё не погас, подсвечивая ей пальцы с облупленным маникюром.

— Опять проблемы? — тихо спросил Виктор.

— Да вечно она на свою жопу кобелей найдёт, — поморщилась Полина. — Не подруга, а собачья свадьба, блин.

Телефон дзынькнул ещё раз. Пришло сообщение. Полина открыла, всмотрелась, хмыкнула.

— Ага. Вот и точка, сбросила. Ладно, поеду по адресочку. Вытащу. Мне пора. Бывай, Витя.

— Хочешь, подвезу? — предложил вдруг собеседник. — Я на машине.

Полина прищурилась.

— Ага, щас-с. Думаешь, бокал пива подогнал — и теперь трахнуть можешь?

— Да нет, — спокойно ответил он. — Я же помочь. Я вижу, что мы похожи.

— Алло, гараж! В каком месте мы похожи? — пощелкала пальцами Полина. — У тебя ни рожи, ни кожи, а я… И очки эти дурацкие. Да ладно, не обижайся.

— Поехали. Довезу, так быстрее будет, а то подруга заждалась.

— Хм… Лан. И если что, на вписку со мной зайдёшь.