Сципион Африканский. Щит и меч Рима

– Откуда ты это знаешь? – спросил он.

– Потому что я вижу это в твоих глазах, – просто ответила Аврелия. – Они такие же, как у него. У Аргоса, голодные и одинокие.

Они стояли друг напротив друга, разделенные всего парой шагов, но между ними была разница в культуре, традициях их народов. Римский патриций и сабинянская жрица. Но в этот миг этих барьеров не существовало. Были только они двое, девушка и юноша, и гулкая тишина святилища, в которой их сердца начали биться в унисон. Аврелия повернулась и жестом предложила ему сесть на мягкий мох у входа в грот. Он послушно опустился рядом с ней. Она открыла свой короб и начала разбирать травы, объясняя их назначение тихим, напевным голосом. Эта мята – от боли в животе, этот корень – для заживления ран, эти листья – чтобы очистить воду. Публий слушал, завороженный.

Он, в свою очередь, рассказывал ей о Риме, о том, как пахнет хлеб из пекарни на их улице, о криках торговцев на Форуме, о том, как тяжело и почетно носить имя Сципиона. Он говорил ей о своем отце, о его строгости и невысказанной любви, о своем кузене Назике, храбром, но недалеком. Он рассказывал то, о чем никогда не говорил ни с кем, а она слушала, кивая, ее умные глаза понимали все без слов. Он узнал, что ей шестнадцать лет, что ее мать была жрицей до нее, и ее бабушка, и все женщины их рода. Что они живут в небольшом поселении в долине, скрытом от глаз римлян, и хранят старые обычаи, поклоняясь Диане здесь, в лесу, который и есть ее истинный дом.

– Римляне построили ей храм на Авентинском холме, – сказал Публий. – Он очень красивый.

Аврелия улыбнулась: – Я знаю, но разве богине луны и охоты нужны стены? Ее храм – небо над головой и земля под ногами. Вы, римляне, пытаетесь заключить богов в свои города, но настоящие боги не любят оков.

Солнце поднималось выше, пробиваясь сквозь деревья и отбрасывая длинные тени. Они просидели так несколько часов. Публий смотрел на Аврелию, на то, как солнечные зайчики играют в ее темных волосах, на тонкие, уверенные движения ее рук, и чувствовал, как в его душе прорастает что-то новое, что-то необычное для него. Публий не решался прикоснуться к ней. Ее чистота и священный статус жрицы создавали вокруг нее невидимую защитную оболочку. Но однажды, когда она протянула ему горсть душистых трав, чтобы он понюхал, их пальцы едва соприкоснулись. Мгновенное, мимолетное прикосновение. И его словно ударило током, по его телу разлилось тепло, а в груди что-то стукнуло. Аврелия отвела взгляд, и он заметил, как легкий румянец проступил на ее смуглых щеках. Она все понимала и, казалось, разделяла его чувства.

– Ты должен идти, – тихо сказала она, когда тени начали удлиняться, предвещая вечер. – Идут сумерки, ночной лес не для тебя.

– Я не хочу уходить, – признался он.

– Ты должен, – повторила она. – Ты римский патриций, а я жрица сабинов. Наши миры как вода и огонь, они не могут смешаться.

– Но мы встретились, – воскликнул он. – Разве это не знак? Разве не сама Диана не свела нас?

– Она свела нас, чтобы показать тебе твою душу, Публий, чтобы дать тебе этот свет, это воспоминание. Не для того, чтобы ты остался, твоя судьба там, – она махнула рукой в сторону Рима. – Твоя судьба велика, я чувствую это. В тебе горит огонь, который может осветить весь мир или спалить его дотла, а мое место здесь: хранить это святилище, эти леса.

Аврелия встала, Публий последовал ее примеру. Они стояли лицом к лицу в сгущающихся сумерках. Серебристый свет заходящего солнца окрашивал ее волосы в цвет старого серебра.

– Я вернусь, я снова найду дорогу сюда.

Она покачала головой: – Не надо, пусть это останется таким, как сейчас, совершенным, чистым. Как источник, в котором никогда не замутилась вода. Если ты вернешься сюда, то в наш мир придет боль. В твой мир придет позор, мы оба знаем это.

Она была права. Он, Публий Корнелий Сципион, не мог связать свою жизнь с дикаркой-сабинянкой. Это унизило бы его род, сделало бы его изгоем. Он не сдержался, протянул руку и коснулся ее щеки. Ее кожа была прохладной и нежной. Она замерла, закрыла глаза, прижавшись к его ладони, и одна-единственная слеза скатилась по ее лицу и упала ему на пальцы.

– Прощай, Публий, – прошептала она.

– Прощай, Аврелия.

Он повернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Публий шагнул в колючую чащу, и ветви сомкнулись за его спиной. Он шел по лесу, не видя дороги. Внутри него была пустота, холодная и беззвучная. Образ Аврелии, ее глаза, ее голос, прикосновение ее слезы надолго останутся в его памяти. Она была права, это была чистая, но недосягаемая любовь. Когда он вышел на опушку, уже стемнело, на небе зажглись первые звезды. Он поднял голову и увидел серп луны, символ Дианы, и ему показалось, что это не луна, а прощальный знак. Вернувшись в поместье, он прошел прямо в свою комнату, не отвечая на вопросы встревоженных домочадцев, лег и снова уставился в потолок. Но теперь он видел не просто святилище, а лицо Аврелии.

На следующее утро Назика попытался выведать у него, где он пропадал.

– Я снова искал то место, – коротко ответил Публий. – Но не нашёл.

Назика хмыкнул: – Ну и ладно. Хватит уже бегать по лесам, мы возвращаемся в Рим.

Публий смотрел в окно на тёмную полосу леса на горизонте. Теперь он знал, что быть мужчиной значит не только владеть оружием и говорить красивые речи в сенате. Это значит нести в себе что-то чистое, непорочное, но идти вперёд даже если сердце разорвано на части. Образ Аврелии, жрицы у грота, запомнился ему на долгие юношеские годы. В минуты сомнений, в пылу битв, в душной атмосфере политических интриг, он будет мысленно возвращаться к тому зелёному мху, к звуку падающих капель к алтарю, полному древней мудрости и прощальной печали. Диана дала ему необычный дар глубокого, болезненного чувства. Дар связи с природой в лице её жрицы. Дар понимания, что есть красота, не тронутая цивилизацией, и любовь, не обременённая расчётом. И дар нести эту чистоту помыслов в глубине сердца. Он уезжал из Лация, увозя с собой не только память о божественном знамении, но и о земной, невозможной любви. Эти два переживания сплелись воедино, закалив его душу и подготовив к великим свершениям и великим потерям, что ждали его впереди. Юноша, гнавшийся за призрачным оленем, нашёл нечто настоящее. И навсегда потерял это, чтобы обрести в себе силу, способную изменить ход истории.

*****

Возвращение в Рим стало для Публия погружением в знакомую атмосферу, враждебную после свободы Лацийских лесов. Город обрушился на него громкими звуками и смрадом. Пронзительные крики разносчиков, скрип бесчисленных колес по булыжнику, мычание скота, гонимого на рынок, смех пьяных легионеров из таверны, запах жареного лука, человеческого пота, выгребных ям и дыма сжигаемых на погребальных кострах жертв. Все это в корне отличалось от свободы леса. Рим, вечный город на семи холмах, показался ему кишащим муравейником.

Дом Сципионов, расположенный на Палатине, величественный и полный достоинства, который всегда был для него крепостью и опорой, теперь ощущался как тюрьма. Высокие атриумы с мраморными полами, расписанные фресками с подвигами предков, давили на него грузом. Суровые восковые маски предков, хранящиеся в нишах, казалось, осуждающе взирали на него. Занятия с его наставником Лисием были хоть и интересны по-своему, но как-то уже эмоционально бесплодны. Лисий мог рассуждать о бесстрастии истинного мудреца, о подчинении личного разума вселенскому Логосу, о безразличии к внешним благам и страданиям. «Боль – это не зло, – голосил он, – это лишь представление, которое можно отвергнуть силой воли. Любовь, ненависть, тоска – все это страсти, омрачающие разум. Освободись от них, и обретешь свободу».

Публий слушал, кивал, цитировал по памяти греческих поэтов, но в душе его бушевали другие бури. Образ Аврелии был для него частью новой сущности, источником, из которого он черпал силы, и одновременно незаживающей раной. Попытка загнать этот ураган чувств в сухие рамки разумного спокойствия казалась ему предательством. Как можно отвергнуть представление о боли, когда эта боль живет в каждом ударе сердца, напоминая о не случившемся рае? Единственным спасением, местом, где он мог выплеснуть накопившееся напряжение, обуздать свою тоску, стало Марсово поле. Этот огромный луг за Северной стеной, посвященный богу войны Марсу, был настоящим сердцем военной и атлетической подготовки римской молодежи. Здесь, под пронзительный свист ветра с Тибра и отрывистые команды инструкторов, Публий чувствовал себя свободнее. Здесь не нужно было говорить, не нужно было думать, а нужно было действовать, двигаться. Именно здесь, спустя несколько месяцев после возвращения из Лация, должны были пройти масштабные конные учения для молодых патрициев его круга. Это было уже не просто состязание или тренировка, а демонстрация доблести и мастерства перед лицом всего римского общества. На трибунах, сколоченных из свежего дерева, собирались сверстники и опытные воины, оценивающие будущих командиров. Были и восторженные, пытливые взгляды матрон, искавших выгодные партии для своих дочерей. Публий, конечно же, тоже очень ждал эти учения и надеялся на свою победу.

Утро выдалось ясным и прохладным. Погода над извилистой лентой Тибра была свежей и прозрачной, но уже предвещала иссушающий зной августовского дня. Марсово поле, обычно пустынное в ранние часы, сегодня кипело жизнью, напоминая муравейник, потревоженный палкой. Сотни юношей в коротких, практичных туниках натирали тела оливковым маслом, чтобы пыль меньше липла к коже, разминали мышцы, проверяли сбрую и оружие. Блестели на солнце отполированные до зеркального блеска медные нагрудники и шлемы, ржали нетерпеливые, горячие кони, взбивая копытами утоптанную землю. Загорелые, покрытые шрамами инструкторы – ветераны десятков кампаний в Галлии и Иллирии – похаживали между рядами, покрикивая на нерасторопных и кивая с редким одобрением самым умелым и перспективным. В воздухе витала смесь запахов конского пота, кожи, масел, пыли, запаха соревнования, амбиций и юношеского тестостерона.

Публий стоял в стороне от общего гула, рядом со своим конем. Это был молодой, норовистый и гордый жеребец по кличке Аквило – северный ветер. Гнедой масти, с гривой и хвостом черными, как смоль, и аккуратной белой звездочкой на лбу, он был подарен отцом в надежде, что укрощение строптивого животного закалит характер сына, научит его властвовать над другими и над самим собой, над своим телом. Аквило был очень своеволен и не терпел фамильярности, сбрасывал неопытных или неуверенных седоков, кусался и лягался, если к нему подходили сзади. Но Публию в нем с первого дня нравилась эта дикая, неукротимая энергия. Между ними установилось хрупкое перемирие, основанное на взаимном уважении и силе.

– Ну что, Сципион, смотри, твой дикарь сегодня опять осрамит твой род перед всем Римом, – раздался рядом знакомый насмешливый голос. Это был его кузен, Назика, уже сидевший в седле своего идеально выезженного вороного жеребца по кличке Нокс – ночь. Назика выглядел картинкой из учебника по военному делу: собранный, уверенный, его поза была безупречна, а доспех, в отличие от простой туники Публия, сиял медью, начищенной рабом до ослепительного блеска.

– Аквило не осрамит никого, кто будет обращаться с ним как с равным, а не как с рабом, – парировал Публий, не отрываясь от проверки подпруги, убеждаясь, что она не перетянута и не болтается.

– Равным? – Назика фыркнул, и его конь, словно вторя хозяину, беспокойно переступил с ноги на ногу. – Конь всего лишь орудие, Публий, как меч или копье, его нужно подчинить, сломать его волю, если нужно, и заставить служить тебе. В этом суть власти над ним.

– Некоторых ломать нельзя, Назика, – тихо произнес Публий, глядя в умные, полные огня глаза Аквило. – Их можно только приручить, заслужить доверие, и тогда они станут тебе опорой.

– Философия, почерпнутая у твоего греческого учителя Лисия? – усмехнулся Назика, поглаживая шею своего коня, который стоял не двигаясь, как статуя. – Запомни, кузен, на поле боя, когда вокруг свистят стрелы и ревут варвары, тебе понадобится не доверие, а беспрекословное, мгновенное послушание. Твоя жизнь будет зависеть от того, повернет ли твой конь по первому щелчку языком или задумается о твоих чувствах. Ладно, удачи тебе и твоему коню. Постарайся не сломать шею в первой же скачке, было бы досадно лишиться наследника Сципионов так глупо.

В этот момент резкий, пронзительный звук серебряной трубы прорезал воздух, заставляя вздрогнуть и людей, и лошадей. Начиналось. Первым испытанием была группа скачек на скорость по прямому, отмеренному колышками участку. Около тридцати всадников, выстроившись в неровную линию, по второму сигналу трубы ринулись вперед. Копыта подняли в воздух густые тучи едкой пыли, сквозь которую с трудом можно было что-то разглядеть. Крики зрителей, подбадривающих своих фаворитов, слились в единый, оглушительный гул. Публий и Аквило рванули с места резво, даже слишком. Жеребец, почуяв азарт, запах сотен других лошадей и возбужденные крики, попытался сразу взять власть в свои зубы. Он понес, закусив удила, выгнув шею дугой, не боясь сбросить седока и мчался куда глаза глядят. Публий, стиснув зубы, всей тяжестью тела и силой рук пытался его сдержать, вернуть под контроль. Они пришли к финишу в середине группы, оба взмыленные, злые и испытывающие глухое раздражение друг к другу. Публий чувствовал, как горят его ладони, содранные жесткими поводьями, а в ушах стоял звон.

– Ну что, видел? – крикнул ему Назика, легко подъехав на своем вороном. Его конь дышал ровно и спокойно, будто только что вышел из конюшни, а не промчался на предельной скорости. – Где твое доверие? Он тебя чуть не вышвырнул из седла в первую же минуту. Еще бы чуть-чуть, и ты кубарем катился бы по пыли, к восторгу всей толпы.

– Он испугался всеобщей суеты, уверен, такое не повторится, – отрезал Публий, сплевывая на землю горькую от пыли слюну.

Следующим этапом была гонка колесниц. Нужно было на полном скаку объехать змейкой ряд деревянных мет, не задев их, продемонстрировав владение конем и чувство дистанции. Назика выступил безупречно, как по нотам. Его Нокс, плавно, почти танцуя, огибал препятствия, сохраняя ритм. Зрители, среди которых Публий заметил высокую, прямую фигуру своего отца, стоявшего в тени полосатого навеса с группой важных сенаторов, одобрительно гудели. Назика закончил дистанцию, поднял руку в приветственном жесте, и его конь замер, как вкопанный. Настала очередь Публия. Он глубоко вздохнул, пытаясь унять легкую дрожь в руках и вытереть ладони о бедра туники. Он посмотрел на длинные, чуткие уши Аквило, напряженно вслушивающиеся в каждый звук, на играющие под тонкой кожей мускулы его крупа. Чтобы успокоиться, он вспомнил лицо Аврелии, ее слова о дикой душе.

– Хорошо, – мысленно сказал он коню, отбрасывая прочь все советы инструкторов и насмешки Назики. – Ты не хочешь подчиняться, и я не хочу заставлять. Давай просто сделаем это вместе. Как два друга, бегущих по одному следу, понимающих всё без слов.

Аквило, к его удивлению, отозвался настороженным, внимательным взглядом. Они рванули к первой метке. Жеребец нёсся, как ураган, его движения были резки и полны дикой энергии. Но на первом же крутом повороте Публий, вместо того чтобы грубо тянуть поводья на себя, интуитивно перенёс вес тела, сжал бёдрами потные бока коня, послав ему едва уловимое, но чёткое сообщение: «Поворачивай со мной». Аквило откликнулся. Он вписался в поворот резко, с сильным креном, но чётко, лишь на мгновение задев мету копытом и подняв небольшой фонтан пыли. Это было уже небольшой победой. Они пронеслись по всей дистанции, далеко не идеально, но с притягательной грацией, которая вызвала удивлённые возгласы некоторых. Главное, самое зрелищное и опасное испытание ждало впереди. Оно называлось «Бой с троянским конем». На поле выкатили огромное, грубо сколоченное из брёвен подобие коня на низких, неуклюжих колёсах. От его боков и спины во все стороны торчали соломенные манекены, изображавшие вражеских солдат. Задача была сложной: на полном скаку приблизиться к этому сооружению, поразить копьём или затуплённым мечом как можно больше противников, ловко увернуться от ответных ударов, которые имитировались тяжёлыми мешками с песком, раскачивавшимися на верёвках, как маятники, и резко отскочить, не подставив спину. Это было упражнение на ловкость, хладнокровие, мгновенную реакцию и на полный контроль над животным, которое должно было без страха подходить к громоздкой, страшной конструкции и беспрекословно повиноваться самым резким командам. Назик снова показал высший класс. Его Нокс подводил его к нужным целям, замирал на долю секунды, необходимой для точного удара, и так же легко, почти танцуя, уходил от раскачивающихся мешков. Зрители аплодировали, а сенаторы под навесом одобрительно перешептывались. Наконец, настала очередь Публия. Он въехал на стартовую позицию. Аквило нервно переступал с ноги на ногу, фыркал, чувствуя напряжение и странный запах краски от деревянного чудовища. Публий наклонился, приласкал его шею, почувствовав, как под тонкой кожей бьётся пульс.

– Теперь или никогда, друг, – прошептал он. – Покажем, что значит быть свободными.

Они понеслись. Ветер засвистел в ушах, заглушая все остальные звуки. Публий забыл о зрителях и обо всем вокруг. Весь мир сузился для него до трепетавшего под ним могучего тела коня и до деревянного чудовища впереди. Он действовал, полагаясь на реакцию, на животное чутье, о котором говорила Аврелия. Аквило, ведомый едва уловимыми смещениями веса тела седока, легчайшими движениями повода, резко бросался в сторону, к цели. Публий наносил удар, и они отскакивали. Пыль стояла таким столбом, что их почти не было видно. Они работали как одно целое, наверное, как мифический кентавр. Снова не идеально, не без ошибок, но яростно, синхронно, понимая друг друга.

И вот, на самом сложном, финальном участке, когда нужно было, поразив манекен справа, резко, почти под прямым углом, уйти от тяжелого мешка с песком, качавшегося слева, Аквило, делая резкий, почти акробатический разворот, на полном скаку его переднее копыто со всего размаха наступило на незаметный, но крепко сидящий в земле камень, торчавший из утоптанной земли. Это была одна, единственная, роковая доля секунды. Могучий жеребец, несущий на себе вес всадника и доспехов с огромной скоростью, споткнулся. Его тело резко, неудержимо пошло вперед, к земле. Раздался испуганный всхрап, полный ужаса и боли. По всему Марсову полю пронесся единый, замирающий, леденящий душу вздох толпы. Даже Публий старший, стоявший с серьезным лицом, непроизвольно сделал шаг вперед, к краю навеса, и его пальцы с такой силой впились в край дорогой тоги, что костяшки побелели. Падение казалось неминуемым, любой другой, даже самый опытный всадник, уже кубарем полетел бы через голову коня, с разбитыми ребрами, сломанной ключицей или того хуже. Но с Публием в тот миг произошло нечто, что не поддавалось законам физики. Он не просто вцепился в гриву или вжался в седло, пытаясь удержаться. Его бедра, как тиски, сжали бока Аквило, корпус, как тростник на ураганном ветру, инстинктивно сместил центр тяжести, компенсируя падение. Публий почувствовал толчок мышц коня, его попытку выправиться, и его собственное тело ответило на эту попытку. Аквило, почувствовав инстинктивную поддержку, идущую от седока, сгруппировался с невероятной, отчаянной силой. И не упал, а совершил почти акробатическое усилие, оттолкнувшись от земли другими тремя ногами, и, спотыкаясь, качнувшись, почти коснувшись могучим грудным мускулом пыльной земли, он выправился. И когда конь, выравниваясь, еще не успел сделать и шага, Публий, все еще движимый по инерции, выхватил из ножен тренировочный гладиус и на полном ходу, почти лежа на шее Аквило, плашмя, но сокрушительно ударил по последнему соломенному манекену. Солома с хрустом разлетелась в стороны. Они пронеслись еще с десяток шагов, прежде чем Публий, уже возвращая себе контроль, смог осадить взмыленного, дрожащего, покрытого белой пеной, но на удивление послушного жеребца. Он сидел в седле, сам дрожа от выброса адреналина, его грудь вздымалась, как кузнечные меха, сердце стучало где-то в горле, заглушая все звуки. Он огляделся, медленно приходя в себя. На Марсовом поле стояла тишина. Все замерли, как в немой сцене. Инструкторы смотрели на него с открытыми ртами, юноши с выражениями шока, матроны с любопытством. Даже Назика смотрел на него, забыв о насмешках, с глубоким изумлением. Потом тишину взорвали аплодисменты. Сначала редкие, неуверенные, потом нарастающие, крепнущие, переходящие в сплошной, громоподобный гул оваций. И звучали они как признание чего-то выходящего за рамки обычного мастерства, они увидели чудо. Публий медленно повернул Аквило и шагом направился к тому месту, где стоял его отец. Публий старший вышел ему навстречу, отойдя от группы сенаторов.

– Встань, – сказал он спокойно, когда Публий, спрыгнув с коня на одеревеневших ногах, по привычке хотел преклонить колено.

Публий с трудом выпрямился, глядя отцу прямо в глаза, пытаясь прочитать в них хоть что-то.

– Объясни, – коротко, без предисловий, приказал Публий старший.

Публий задумался. Как объяснить необъяснимое? Как описать словами то, что он на несколько секунд перестал быть Публием Корнелием Сципионом и стал единым существом с конем.

– Я не знаю, отец, – честно выдохнул он. – Конь споткнулся, я почувствовал его падение, его страх и просто не дал ему упасть. Вернее, наверное, мы не дали друг другу упасть каким-то чудом.

Отец медленно перевел взгляд на Аквило, который, тяжело и прерывисто дыша, опустил голову и ткнулся горячей, мокрой мордой в плечо Публия, издав тихий, хриплый звук, нечто среднее между фырканьем и стоном.

– Старый Мамерк, – тихо, так, чтобы слышал только Публий, произнес Публий старший, – говорил мне о твоей встрече с богиней в Лации. Он говорил, что она дала тебе свой знак, свое внимание. Я думал, он имеет в виду удачу в бою, покровительство в будущих сражениях. Он положил тяжелую, твердую, как камень, руку на плечо сына.

– Римские полководцы, – продолжал он, глядя куда-то вдаль, поверх голов зрителей, – веками учились подчинять коня, а не дружить с ним. Подчинять природу, обуздывать реки, рубить леса, строить дороги через горы, подчинять народы. Ты же можешь не подчинять, а действовать вместе, сообща. Это опасно, сын мой, потому что это не укладывается в наше обычное привычное поведение. Но, клянусь Юпитером, сегодня это спасло тебе жизнь. И показало всем вокруг, что в тебе, Публий Корнелий Сципион, есть нечто, чего нет в других. Не забывай об этом. Но и не позволяй этой дружбе сделать тебя мягким. Мир, который нам предстоит завоевывать, не терпит мягкости.

Публий старший развернулся и твердым шагом пошел назад, к сенаторам, оставив сына в раздумье.

Вечером того дня Публий сидел один в своей комнате. Возбуждение и облегчение постепенно уступали место глубокой, странной, опустошающей усталости, будто он провел не несколько минут в седле, а целый день сражался в битве. Он снова и снова переживал в памяти тот миг, ощущение потери равновесия, ужас, и затем это странное, могучее единение с Аквило, этот прыжок. Он закрыл глаза и представил Аврелию, ее голос: «Она привела тебя сюда, чтобы показать тебе твою душу. Дикую, свободную и нуждающуюся в святилище». Теперь он понимал эти слова как ключ к самому себе. Его душа проявилась в умении сливаться с животным, чувствовать его порыв, его страх, его волю, становиться с ним единым целым. Дар Дианы, дар понимания природы изнутри, умения слушать ее голос и говорить с ней на ее языке, а не покорять ее извне грубой силой. Он подошел к узкому окну, выходящему во внутренний дворик. На небе, как и в ту памятную ночь в Лации, висел тонкий, холодный серп. И ему снова почудилось, что богиня смотрит на него.

*****

Триумф на конных состязаниях принес Публию лишнюю известность, которая теперь висела на нем, привлекая взгляды, которые теперь сопровождали его на Форуме, в палестрах и даже в святилищах семейных богов. Одни, преимущественно молодежь из незнатных семей, видели в нем человека, отмеченного печатью божественного провидения. Другие, особенно среди старой аристократической гвардии, видели в нем человека, одержимого, отмеченного странными, возможно, даже враждебными римскому духу лесными божествами. Назика, его кузен, после случая с конем замкнулся в молчаливой, холодной враждебности. Его собственное, безупречное с технической точки зрения выступление было полностью затемнено выступлением Публия. Он больше не подтрунивал, но и не заговаривал первым, а когда их взгляды встречались, в его глазах читалось раздражение.