Сципион Африканский. Щит и меч Рима

К этому времени Публий достаточно сильно вытянулся, как молодой побег кипариса. Рост его был уже заметен, он обогнал многих сверстников. Длинные, тонкие конечности казались непропорциональными, кости запястий и щиколоток выпирали резко под кожей. Плечи, обещавшие в будущем ширину, сейчас были узкими, ключицы проступали хрупкими дугами. Он уже не был мальчиком, но мужская мощь отца еще не наполнила его тело. В его осанке не было ни величавой прямоты отца, ни спокойной устойчивости матери. Он сутулился, словно стесняясь своего внезапного роста, а через мгновение, вспомнив себя, резко распрямлялся, демонстрируя неестественную прямоту. Его лицо сохраняло остатки детской округлости, но кость уже начала решительно проступать сквозь мягкие ткани. Детская пухлость щек почти сошла, обнажив начальную структуру скул, высоких, как у отца и еще более острых. Кожа, в отличие от матовой бледности Помпонии, была с частым и ярким румянцем, заливавшим щеки от любого волнения, усилия или гнева. Тонкая, голубая вена пульсировала у него на виске, когда он был сосредоточен. Нос уже потерял детскую курносость, вытянулся, но горбинка отца была лишь маленьким хрящевым утолщением на переносице. Кончик носа казался чуть великоватым для лица, что придавало ему одновременно и резкость, и юношескую незавершенность. Глаза казались огромными на еще не до конца сформировавшемся лице. Цвет их был таким же, как у матери, но в них не было материнского спокойствия. Они горели жадным, ненасытным огнем любопытства, обидчивой гордости и фанатизма. Его взгляд мог быть дерзко прямым, а через миг словно он прятал тайну. Веки, слегка тяжеловатые, как у отца, придавали этому пылающему взору неожиданную серьезность в моменты покоя. Под глазами, на фоне прозрачной кожи, иногда лежали легкие, синеватые тени, следы бессонных ночей за чтением греческих хроник или лихорадочных мечтаний о подвигах. Губы, полные и мягкие, как в детстве, уже обретали более четкую линию. Он часто их прикусывал, когда думал, отчего на нижней губе иногда появлялась мелкая засохшая корочка. Подбородок еще не имел квадратной твердости отца. Он был упрямо округлым, с ямочкой посередине – последний дар раннего детства. Линия челюсти, однако, начала прорезаться, теряя плавный овал. На верхней губе и подбородке рос светлый, почти невидимый пух, который он то тщательно сбривал отцовским бритвенным ножом с гордостью, то в задумчивости позволял ему оставаться. Волосы густые, темно-каштановые, с медным отливом на солнце. Он стриг их коротко, но жесткие вихры на макушке и у висков постоянно торчали в разные стороны, отчего его голова часто была окружена ореолом из торчащих волос, особенно после снятия шлема или энергичных движений. Он относился к ним с пренебрежением, лишь изредка смачивая и приглаживая перед важными церемониями. Его руки и ноги казались длиннее, чем должны были быть. Пальцы длинные и тонкие, уже сильные от упражнений с оружием и верховой езды, но еще не утратившие некоторой изящности. Он двигался порывисто, резко, то с грацией молодого зверя, то неловко задевая углы мебели своими внезапно выросшими конечностями. Таким он был в четырнадцать, хрупкий и упрямый, неловкий и порывистый, уже носивший в своем изменчивом, незавершенном лице все семена будущего величия.

– Эй, мечтатель, – голос Назики, слегка грубоватый, но уверенный, вывел его из оцепенения. Назика был старше на четыре года, и эти четыре года пролегали между ними пропастью. Он уже участвовал в походах, уже носил на бедре шрам от пьяной потасовки в Субуре, уже смотрел на женщин так, что те краснели и отворачивались.

– Не зевай по сторонам, кабан не будет любезно ждать, пока ты соизволишь его заметить. Он выскочит из зарослей так быстро, что ты и не поймешь, откуда пришла смерть.

– Я не зеваю, – буркнул Публий, стараясь придать своему голосу твердости. – Я осматриваюсь.

– Осматривайся быстрее, – усмехнулся Назика. Его загорелое лицо дышало здоровьем и пренебрежением к младшему кузену.

– И помни наставление отца: «Тот, кто не владеет терпением на тропе, не сможет им владеть и на поле брани».

Публий кивнул, сжимая губы. Его отец, Публий Старший, был для него богом на земле. Его тень, казалось, шла рядом с ними, высокая и прямая. Человек, чья дисциплина была известна по всему Риму, даже среди суровых римских аристократов. Заслужить его одобрение было бы очень приятно, тем более на первой охоте.

– Я все помню, Назика.

Их сопровождали двое вольноотпущенников его отца, старый опытный Мамерк и более молодой Септимий, молчаливый и цепкий, как гончая собака. А также несколько рабов со сворой огромных молосских псов. Собаки, принюхиваясь и поскуливая, тянули вперед, чувствуя близость дичи.

Мамерк поднял руку, и все замерли.

– Здесь следы, кабан прошел на рассвете. Старый секач, судя по следу, и не один, с ним свинья и свинята.

Сердце Публия забилось чаще, он вглядывался, пытаясь хоть что-то разглядеть, но видел лишь мох, наросты на коре и прыгающих с ветки на ветку белок. Спустя пару секунд слева Публий увидел, что в просвете между двумя платанами стоял олень. Публий замер и забыл, как дышать. Дело было не в том, что это был просто обычный олень. Зверь был невероятно крупным, его холка была почти вровень с плечом взрослого мужчины. Его шкура была цвета чистейшего снега, ослепительно белой, отливающей в утренних лучах серебром, с огромными ветвистыми рогами. Олень стоял неподвижно, и его большие, темные, влажные глаза были устремлены прямо на Публия. В этих глазах Публий не видел ни страха, ни агрессии, лишь интерес.

– Назика… – прошептал Публий, не в силах отвести взгляд.

– Тихо! – отмахнулся тот, не оборачиваясь, рассматривая следы кабана.

– Но посмотри…

Назика отвёл взгляд от следов и раздражённо обернулся. В этот миг белый олень плавно, словно невесомая тень, развернулся и бесшумно скользнул вглубь лесной чащи.

– Ну, что там у тебя? – проворчал Назика. – Лисица?

– Олень, – выдохнул Публий. – Белый, огромный, я никогда не видел ничего подобного.

Назика фыркнул: – Белый? Публий, ты, наверное, перегрелся на солнце, или тебе померещилось, белых оленей не бывает.

– Я клянусь, – горячо воскликнул Публий. – Я видел его!

Мамерк приблизился, его старые, пронзительные глаза перебегали с лица Публия на чащу, куда скрылось видение.

– Что за шум? Вы спугнете всю дичь в трех милях отсюда.

– Мой юный кузен, – с насмешкой начал Назика, – утверждает, что видел оленя-призрака. Белого, как шерсть ягненка.

Лицо Мамерка стало серьезным, он внимательно посмотрел на Публия.

– Это не призрак, господин Назика. Это величайшая редкость. Говорят, раз в поколение он является охотникам. Говорят, этот олень – любимец самой владычицы, зверь Дианы. Охотиться на него опасно, потому что это не просто добыча, а испытание.

– Ну, и ладно, – сказал Назика, но уже не таким уверенным голосом.

– Тем более нечего за ним гоняться, у нас есть реальный, свирепый кабан с реальными клыками, которым мы насытимся за ужином.

Но Публий как будто уже не слышал его, его взгляд сузился до того места, где исчез белый олень. Он чувствовал голос, тягу, зов крови, обращенный в глубину леса.

Публий почувствовал в голове знакомый шепот: «… я жду тебя, иди ко мне…».

– Я должен пойти за ним, – сказал он голосом, полным решимости.

– Это безумие, Публий, – лицо Назики покраснело. – Ты заблудишься, это густые леса без троп, может, ты забыл, что я сейчас отвечаю за тебя.

– Я не заблужусь, я должен идти, я чувствую это.

Мамерк молчал, изучая Публия долгим оценивающим взглядом.

– Воля богов – тайна, господин Назика, – наконец изрек он. – Если юноша увидел знак Дианы, и знак этот обращен к нему, то кто мы такие, чтобы спорить с богиней? Но помни, – он повернулся к Публию, и его взгляд стал острым и строгим, – охота на такого зверя – это не обычная охота, а испытание от богини. Она может даровать тебе великую честь, а может навести на тропу, с которой не возвращаются. Солнце сейчас низко, если к тому моменту, когда оно окажется вот над той скалой, – он указал на далекую каменную гряду, – ты не вернешься к этому дубу, мы идем за тобой.

Публий кивнул, его глаза блестели благодарностью, радостью и предвкушением. Он обменялся последним взглядом с Назикой. Тот лишь покачал головой, сокрушенно вздохнув.

– Ладно, иди, упрямец. Но, клянусь богами, если с тобой что-то случится, твой отец сошлет меня рубить тростник в Помптинских болотах. Так что береги себя.

Публий пошел в чащу и скоро остался совсем один. Первые несколько сотен шагов он шел быстро, почти бежал, опасаясь упустить из виду мелькающую вдали белизну животного. Он слышал стук собственного сердца и хруст веток под своими сандалиями. Не забывая исправно оставлять зарубки на коре дубов и буков острым концом своего копья, но с каждым шагом лес вокруг него менялся, становился все более диким и непроходимым. Вскоре знакомые дубравы остались позади. Его окружали теперь заросли самшита, столь густые, что приходилось продираться сквозь них, а воздух стал тяжелым и влажным, солнечные лучи с трудом пробивались сквозь сплошной полог крон, и мир погрузился в таинственный полумрак. Пахло уже не цветами, а грибами, сырой землей и тленом. Олень не ускорялся, но и не позволял приблизиться, всегда был на расстоянии броска копья, но, когда Публий замирал, чтобы прицелиться, зверь делал одно легкое движение, отступал за ствол, скрывался за выступом скалы, и копье впивалось в пустоту. Казалось, олень не убегал, а играл с ним в этом лабиринте из деревьев, листьев, корней и камней.

Публий перестал чувствовать время. Погоня захватила его целиком, вытеснив все – и страх, и усталость, и мысли о Назике и кабане. Он забыл о Риме, о том, что он Публий Корнелий Сципион. Жажда и голод тоже, казалось, отступили. Публий перестал делать зарубки и потерял из виду старые. Местность стала однообразной, а чаща слишком густой. Но он и не думал о возвращении, только о том, чтобы идти вперед. Внезапно олень исчез, буквально испарился. Публий замер на краю небольшой лощины, сплошь заросшей колючим терновником и плющом. Он услышал негромкий, но отчетливый звук падающих капель в каменную чашу воды. И вместе с ним до него донеслось что-то вроде пения или даже тихого, мелодичного шепота. Сердце Публия сжалось от ужаса. Он вспомнил слова Мамерка: «Испытание, посланное богиней». А что, если он привел его не просто в глушь, а к самому ее святилищу? Страх сковал его конечности, но любопытство оказалось сильнее. Собрав всю свою волю, он раздвинул колючие ветви терновника, чувствуя, как они впиваются в его руки, оставляя на коже тонкие алые полосы, и шагнул вперед. Чаща внезапно расступилась, словно занавес. Он оказался в небольшом, скрытом от мира пространстве. В центре зиял вход в грот, темный, влажный, поросший папоротниками. Изнутри доносился тот самый звук падающих капель, теперь гулко отдававшийся под каменными сводами. А прямо перед гротом, под небольшим природным навесом из нависшей скалы, стоял камень. Это был алтарь, очень древний, его прямоугольная форма была высечена грубо, но с очевидной целью создать место для поклонения. На его поверхности проступали едва заметные, стертые тысячелетиями барельефы: бегущие олени, натянутый лук, серп луны. Никаких надписей, никаких явных указаний, чье это место. Но Публий знал, он просто почувствовал чем-то внутри, что это был алтарь Дианы. Богини леса и луны, покровительницы диких зверей и охоты, хранительницы девственных источников и тайн. Забытый, заброшенный, но очень могущественный. И рядом с алтарем, неподвижный, как изваяние, стоял белый олень. Его темные глаза были устремлены на Публия, и в них было лишь спокойствие и ожидание. Публий опустил копье, и оно беззвучно утонуло в мху. Мысль о том, чтобы поднять оружие на это создание здесь, в этом месте, показалась ему кощунством и осквернением священного места. Он сделал шаг вперед, потом еще один, его ноги сами понесли его к алтарю. Он чувствовал, как по спине бегут мурашки, а воздух вокруг стал густым, как мед. Публий остановился в двух шагах от каменной плиты. Его взгляд упал на углубление в ее вершине, там лежали несколько засохших, почерневших цветов, обглоданная временем кость какого-то мелкого зверя и горсть истлевших лесных орехов – дары, оставленные здесь, возможно, десятки лет назад каким-то пастухом или забредшим охотником, еще помнившим старые, добрые обычаи. И тут олень, не сводя с него своих темных глаз, медленно, величаво склонил голову и ткнулся мордой в алтарь, как бы указывая на него. Публий, движимый импульсом, шагнул вперед и положил ладонь на холодный, шершавый, влажный камень. В этот миг ветер, которого не было секунду назад, ринулся в кипарисовые кроны, завывая и шелестя. Свет хлынул откуда-то сверху, озарив грот и алтарь серебристым, призрачным, лунным сиянием, хотя на небе стоял ясный день. Публию почудилось, что в глубине грота, в самой темноте, мелькнула тень. Высокая, стройная, женская фигура. Девичья талия, перехваченная ремнем, в руке у нее был лук. Он ощутил на себе взгляд пронзительный, полный дикой мощи и безраздельной власти. Длилось это одно единственное мгновение, затем свет погас, ветер стих, тень исчезла. Но белый олень все еще был там. Он посмотрел, а потом медленно развернулся и скрылся в темноте грота. Публий стоял, прислонившись к алтарю, дрожа всем телом, как в лихорадке, но не испытывал страха.

Публий не знал, сколько простоял так. Его вывел из оцепенения далекий, настойчивый, испуганный оклик: «Публий! Публий Корнелий! Где ты?!»

Он глубоко вздохнул и, прежде чем уйти, снял с пояса свой охотничий нож со стальным клинком и рукоятью из полированного бука, подарок отца на его двенадцатилетие. Затем положил его на алтарь, рядом с теми древними дарами, как знак того, что он был здесь, знак благодарности, знак уважения к владычице.

Он нашел их у старого дуба с расколотой молнией вершиной. Назика ходил взад-вперед, его лицо было искажено беспокойством и злостью.

– Где ты пропадал?! – набросился он на Публия, едва тот вышел из зарослей. – Мы уже пол леса обошли. Я думал, тебя кабан забодал или ты в овраг сорвался.

Публий остановился перед ним. Он был исцарапан, в грязи, его некогда белая туника висела лохмотьями.

– Я нашел его, – сказал Публий. – белого оленя.

– И что? Где трофей, убил его? Или он оказался всего лишь старым бараном, вывалявшимся в известке?

– Нет, – покачал головой Публий. – Я не убил его, он был явлен мне не для убийства.

– А для чего же, скажи на милость? – с нескрываемым раздражением и обидой спросил Назика. – Мы потеряли кабана, пока искали тебя, спугнули всю дичь, я чуть с ума не сошел от волнения, а ты тут говоришь загадками.

Публий посмотрел на него, потом перевел взгляд на Мамерка. Старый следопыт стоял неподвижно, и в его глазах читалось понимание.

– Он привел меня к древнему месту, к алтарю, очень старому.

Лицо Мамерка озарилось. – Алтарю Дианы? Значит, легенды правдивы, и он действительно существует.

– Я нашел его, – повторил Публий, и в его голосе прозвучала уверенность.

– И что же ты там делал? – спросил Назика, все еще не веря.

– Я отдал ей свой нож, оставил на алтаре.

Назика ахнул, его глаза округлились от изумления.

– Твой нож, подарок твоего отца? Ты отдал его какому-то старому камню в лесу? Публий, признайся честно, ты в своем уме?

– Это был не «какой-то старый камень», Назика, – голос Публия зазвучал с твердостью. – Это был ее алтарь, я это понял, и она была там.

Мамерк подошел к Публию и положил ему на плечо тяжелую руку. Его прикосновение было твердым и одобряющим.

– Ты принёс дар владычице леса, это правильный поступок. Самый правильный из всех возможных. Охота может быть не только за мясом и славой. Иногда охота – это встреча с чем-то божественным. И самая большая добыча не шкура на стене, а знак в сердце. Ты вернулся другим, мальчик, и я вижу это.

Назика замолчал. Он смотрел на Публия, и наконец до него стало доходить, что произошло нечто необычное. Его кузен, которого он опекал, стоял перед ним повзрослевшим, изменившимся.

Обратный путь в поместье прошёл почти в полном молчании. Публий шёл, погружённый в свои мысли, снова и снова переживая каждое мгновение у того алтаря. Он не слышал ворчания Назики по поводу неудачи и насмешек рабов. Вечером, уставший, но не чувствующий физической усталости, он сидел в атриуме. Его отец, вернувшийся из Сената, выслушал сжатый, немного сбивчивый отчёт Назики.

– Итак, – обратился он к Публию, его холодный взгляд буравил сына. – Ты утверждаешь, что видел белого оленя, священного зверя Дианы, и нашёл её забытый алтарь?

– Да, отец.

– И вместо того чтобы добыть редчайший трофей, что прославило бы твоё имя, ты оставил на этом алтаре свой нож, мой подарок?

– Да, отец. Это казалось мне единственно верным.

Публий старший долго смотрел на сына. В атриуме было тихо, слышалось лишь потрескивание углей в очаге и стрекот цикад за стенами.

– Странная охота, – наконец произнёс он. – Ни славы, ни добычи, только порванная одежда, царапины и потерянное оружие.

Публий младший опустил голову, готовый к упрёку.

– Однако, – продолжил отец, и в его голосе послышались неожиданные, мягкие нотки, – охота, как и жизнь, не исчерпывается практической пользой. Ты проявил упорство, отважился пойти своим путём, вопреки советам старших. Но главное – ты проявил благочестие. Ты признал святость места и почтил богиню, даже когда это шло вразрез с сиюминутной выгодой и воинской славой, – он сделал паузу, – уважение к богам – основа нашего рода и основа Римской Республики. Без него все наши легионы, все наши законы ничто. Возможно, – и здесь он встал и подошёл к Публию, – Диана даровала тебе сегодня куда больше, чем просто оленью шкуру. Возможно, она даровала тебе своё внимание. А благосклонность богов, пусть и самой дикой и непредсказуемой из них, – это сокровище, которое стоит дороже любого трофея.

Отец положил руку на голову Публия: – Не всякая битва, сын мой, ведется на поле брани. Не всякая победа измеряется в трофеях, запомни это, теперь иди и отдохни.

Публий поднялся в свою комнату. Луна была почти полная и заливала серебристым светом его скромное ложе. Он лег, но сон не шел. Он смотрел в окно на темный силуэт леса на горизонте. Там, в его священной глубине, стоял древний алтарь, и на нем лежал его нож. Он не знал тогда, стоя на пороге своей великой судьбы, что эта первая, неудачная с точки зрения римской практичности охота, станет камнем в основании его легенды. Он не знал, что в будущем, перед битвой при Тицине, в ужасе и хаосе разгрома, он будет вспоминать не речи отца о дисциплине, а тот серебристый свет в священной роще и чувство безотчетной уверенности, что его ведет высшая воля. Он не знал, что перед решающим сражением при Заме, в знойной африканской ночи, он будет взывать не только к Юпитеру, но и к той, чей алтарь он нашел в лесах Лация, к Диане-охотнице, Владычице зверей и судеб. Охота Дианы не дала ему трофея для пира, но она дала ему первую, смутную, но непреложную веру в свою особенную судьбу. Веру, которая впоследствии заставит его, юного и дерзкого, в одиночку бросать вызов судьбе в Куриях, повести легионы к стенам Нового Карфагена и, в конце концов, сокрушить величайшего врага Рима, Ганнибала, неся с собой незримое, но прочное благословение богини, встреченной им однажды в туманных и таинственных лесах его родины. И Публий, сам того не ведая, только что сделал первый шаг на пути, который приведет его к величайшей славе и титулу, под которым он войдет в историю – Африканский.

*****

Сон не шел к Публию. Он лежал на жесткой койке, уставившись в потолок, где лунный свет, пробивавшийся через решетчатое окно, отбрасывал движущиеся узоры. Но видел он не потолок, а ослепительную белизну оленя, темный грот и шершавую поверхность древнего алтаря, а воздух в его комнате все еще казался ему густым, как в том святилище, и на ладони будто бы сохранилось ощущение холодного камня. Слова отца, столь неожиданно одобрительные, грели его изнутри, но не приносили успокоения. «Благосклонность богов» звучало весомо, но как-то мертво, а он чувствовал живое прикосновение и зов. Он всегда чувствовал свою близость к богам, странное родимое пятно в виде змея, рассказы матери Помпонии о видениях до его рождения и шепот в голове. Но там, в гроте, он почувствовал что-то новое и более осязаемое.

На следующее утро, едва первые лучи солнца позолотили вершины холмов, Публий был уже на ногах. Он не знал, куда и зачем идет. Его ноги сами понесли его прочь от поместья, от голосов просыпающихся рабов, от запаха еды, прочь от всего привычного и понятного. Он не взял ни копья, ни ножа, он искал дорогу назад, к гроту. Обнаружить тропу снова оказалось делом сложным. Лес сегодня словно сопротивлялся, запутывал, подсовывал ложные тропинки, ведущие в глухие заросли или на край оврагов. Публий блуждал несколько часов, отчаиваясь и снова находя в себе силы идти дальше. И когда он уже готов был сдаться, измученный и покрытый потом, то наткнулся на едва заметную тропу, протоптанную не людьми, а какими-то животными. И он понял – это оно, именно эту тропу он и искал. Чаща сомкнулась перед ним, знакомая и неприступная. С тем же усилием, раздирая в кровь руки, он раздвинул колючие ветви и шагнул вперед. Его сердце дрогнуло, он снова был здесь, и здесь ничего не изменилось. Тот же изумрудный мох, те же деревья, тот же темный грот и древний алтарь. Тишина, нарушаемая лишь ритмичным падением капель. Он сделал шаг к алтарю, и его взгляд упал на углубление, где его ножа не было. Вместо него лежала свежая ветка кипариса и несколько темно-синих, почти черных лесных ягод. Кто-то был здесь, после него. Внезапно Публия охватило ощущение, что за ним наблюдают. Он резко обернулся, на краю поляны, в тени старого дуба, стояла девушка. Она не была римлянкой, это было ясно с первого взгляда. Ее волосы, цвета воронова крыла, были заплетены в одну длинную, толстую косу, перехваченную простым кожаным ремешком. Лицо с высокими скулами и прямым носом не знало ни белил, ни румян римских матрон, оно было смуглым от солнца и ветра, живым и невероятно выразительным. На ней было простое платье из небеленого льна, доходящее до колен, а на ногах – мягкие сапожки из оленьей кожи. В руках она держала небольшой плетеный короб, полный трав и кореньев. Но больше всего Публия поразили ее глаза, огромные, миндалевидные, цвета спелого лесного ореха. В них не было ни страха, ни удивления, словно она ждала его здесь все это время. Они молча смотрели друг на друга, между ними будто что-то сгустилось, зарядилось тихой, мощной энергией. Публий, привыкший к болтливым дочерям соседей патрициев, к их наигранному кокетству и расчетливым взглядам, был ошеломлен. Перед ним была сама природа, дикая, чистая, не нуждающаяся в словах. Она первая нарушила молчание, ее голос был низким, мелодичным, похожим на журчание ручья.

– Ты вернулся, я знала, что ты вернешься.

– Ты… ты кто? – спросил Публий.

Она сделала несколько шагов вперед, двигаясь с грацией дикой кошки. Ее взгляд скользнул по его порванной тунике, по царапинам на руках.

– Меня зовут Аврелия, я из народа сабинов. Мои предки жили в этих лесах, когда твой Рим был еще деревушкой на болотах. – Она подошла к алтарю и положила руку на камень рядом с веткой кипариса. – Я служу Диане, хранительнице этого места.

Жрица Дианы, значит, он был прав. И это она оставила эти дары, забрала его нож.

– Мой нож, – начал он.

– Он в безопасности, – тихо сказала она. – Он принят, твой дар был искренним, а она чувствует такие вещи.

Публий подошел ближе. – Я видел его, белого оленя. Он привел меня сюда.

Аврелия кивнула, и в уголках ее глаз заплясали лучики смешинок. – Его зовут Аргос. Он – глаза и ноги богини в этом мире. Он приводит сюда только тех, кого она хочет видеть. Обычно это напуганные пастухи, заблудившиеся дети или те, в чьих душах она видит отблеск своей собственной, дикой сути. Она привела тебя сюда не для охоты, римлянин.

– Публий, – поправил он шепотом. – Меня зовут Публий Корнелий Сципион.

– Публий, – произнесла она его имя, – Она привела тебя сюда, чтобы показать тебе твою душу. Ты ищешь ее в погоне за зверем, в жажде славы. Но то, что ты ищешь, внутри. Дикая, свободная душа, которая нуждается в святилище. Таком же тихом и неприкосновенном, как это место.

Ее слова попадали ему прямо в сердце и объясняли все. Ту неудовлетворенность, что он всегда чувствовал в Риме, в бесконечных разговорах о политике и войне, в предопределенности своего пути. Ту жажду чего-то настоящего, чего-то вечного, что он впервые ощутил здесь, у этого камня.