Сципион Африканский. Щит и меч Рима

*****

228 год до нашей эры. Иберийское солнце, даже зимнее, всё ещё хранило остатки былого зноя, но в предгорьях, где раскинулись владения воинственного племени ориссов, уже вовсю хозяйничал пронизывающий ветер. Для Гамилькара Барки этот год должен был стать очередной ступенью к своей цели. Для него Иберия была плацдармом, источником серебра и людских ресурсов, фундаментом для будущей войны с Римом, войны, которая должна была смыть позор поражения и восстановить величие Карфагена. Одной из ключевых точек был город Гелика, богатый и хорошо укреплённый оплот враждебного племени. Его падение должно было не только открыть дорогу на север, но и продемонстрировать всем иберийским племенам несокрушимость карфагенской мощи. Подойдя к Гелике, Гамилькар разбил осадный лагерь и приступил к осаде.

Гамилькар, помня горький опыт Сицилии, где карфагеняне часто увязали в долгих осадах, действовал стремительно. Его инженеры возвели мощные осадные башни, с которых лучники и пращники подавляли защитников на стенах. Таран, обшитый сырыми воловьими шкурами для защиты от огня, день за днём долбил каменную кладку главных ворот. Подкопы, которые вели сапёры, угрожали обрушить целые участки укреплений. Положение осаждённых стало быстро ухудшаться. Запасы продовольствия таяли, моральный дух гарнизона падал с каждой новой брешью в стене. Но уверенность в скорой победе ослепила даже такого осторожного полководца, как Гамилькар. Он видел, что основные силы противника в регионе разбиты или рассеяны, а гарнизон Гелики не решается на вылазку. Он понимал, что содержание огромной армии в поле зимой ложилось тяжёлым бременем на казну. Именно тогда он принял решение, которое затем назовут его величайшей тактической ошибкой. Считая, что с главными силами противника покончено и падение города – вопрос нескольких недель, Гамилькар отослал основную часть своей армии, включая элитные подразделения ливийской пехоты и всю грозную ударную силу боевых слонов, на зимние квартиры в Акра Левке. Это был хорошо укреплённый порт, сердце карфагенских владений в Иберии. При Гелике остался лишь небольшой, но опытный осадный отряд, несколько тысяч испанских наёмников, нумидийская конница, значительно урезанная в численности, и личная гвардия Гамилькара. Это была роковая недооценка противника и переоценка собственной безопасности. Этим стратегическим просчётом мгновенно воспользовался вождь племени ориссов. До этого момента ориссы сохраняли шаткий нейтралитет, а их вождь даже заключал союзнические договоры с Карфагеном, опасаясь мощи Гамилькара. Однако видя, что «Молния» осталась с малыми силами, он понял, что настал его звёздный час. Уничтожение прославленного полководца сулило не только военную добычу, но и невиданный рост авторитета среди всех племен Иберии. Это был шанс сбросить карфагенское иго и стать новым региональным лидером. Их предводитель собрал большое войско – десять тысяч человек, включая свою личную дружину, лучших бойцов из подконтрольных селений и лёгкую конницу.

С этим войском вождь ориссов скрытно выступил в поход. Он двигался по горным тропам, избегая открытой местности, где могла бы проявиться выучка карфагенян. Его разведчики тщательно отслеживали расположение лагеря Гамилькара, выискивая слабые места. На рассвете одного из холодных дней конца зимы 228 года до н.э., когда в карфагенском лагере только начинали просыпаться, и дозорные, уставшие от долгой ночи, теряли бдительность, ориссы нанесли удар. Они обрушились на лагерь с нескольких направлений одновременно, создав видимость полного окружения. Их воины, не обремененные тяжелыми доспехами, действовали стремительно и яростно. Первой приняла на себя удар нумидийская конница, несшая сторожевую службу на подступах к лагерю. Застигнутые врасплох, нумидийцы попытались завязать конный бой, но легкие всадники ориссов, отлично знавшие местность, осыпали их дротиками и отступали, заманивая под удар своей пехоты. Вскоре бой перенесся на саму окраину лагеря. В лагере началась паника. Воины, не успевшие надеть доспехи, хватались за оружие и беспорядочно бежали навстречу врагу. Отсутствие единого сильного командования в первые минуты боя усугубило хаос. Гамилькар, находившийся в своей палатке, услышав шум боя, мгновенно оценил катастрофичность ситуации. Он понял, что его силы не просто атакованы, они атакованы превосходящим и готовым к бою противником, имеющим инициативу. Но Гамилькар не был бы великим полководцем, если бы поддался панике. Удержать лагерь было невозможно, его растянутые и застигнутые врасплох силы были бы быстро уничтожены по частям. Единственным шансом на спасение был прорыв и организованное отступление в сторону Акр Левке. Он отдал четкие и короткие приказы. Его личная гвардия и офицеры, рискуя жизнью, начали спешно организовывать оборону. Карфагеняне и их союзники, услышав команды, начали приходить в себя. Они сбивались в небольшие, но сплоченные группы, прикрываясь большими щитами и отступая к южной окраине лагеря, где путь к отступлению был пока свободен. Гамилькар приказал бросать все – осадные орудия, тяжелый багаж, палатки. Нумидийская конница, ценой больших потерь, прикрывала фланги отступающей пехоты, сдерживая натиск вражеских всадников. Отступление постепенно приобретало организованный характер, но цена была высока, арьергард, состоявший из самых стойких бойцов, нес чудовищные потери, сдерживая яростный натиск ориссов, которые чувствовали кровь и близость победы. И единственный путь к спасению лежал через быструю и полноводную в это время года реку. Зимние дожди и таяние снегов в горах превратили ее в бурный, мутный поток с коварным илистым дном и подмытыми глинистыми берегами. Первыми в воду вступили нумидийские всадники. Их легкие кони, привыкшие к подобным переправам, относительно уверенно преодолели течение и закрепились на противоположном берегу, готовые прикрыть пехоту. Затем в воду начала вступать карфагенская пехота. Бурное течение сбивало воинов с ног, тяжелые доспехи и оружие тянули на дно. Илистое дно засасывало ноги, замедляя и без того трудное движение. В этот самый критический момент основная масса воинов ориссов настигла отступающих. С высокого берега они осыпали карфагенян, застрявших в воде, градом дротиков, стрел и камней. Река превратилась в смертельную ловушку. Вода окрасилась в красный цвет. Крики команд тонули в реве потока и воинственных кликах противника. Именно в этот момент Гамилькар, руководивший переправой с еще удерживаемого карфагенянами участка берега, увидел смертельную угрозу. Группа самых яростных воинов ориссов, прорвавшись сквозь слабеющий заслон арьергарда, устремилась прямо к тому месту, где под защитой небольшого отряда телохранителей находились его сыновья Ганнибал и Гасдрубал. Их гибель означала бы крах всего, ради чего он жил. Не раздумывая ни секунды, Гамилькар превратился из полководца в отца.

С криком, призывающим к атаке, он вскочил на своего берберского скакуна и во главе своего последнего резерва, нескольких десятков ветеранов своей гвардии, ринулся в контратаку. Его яростный удар был настолько внезапен и мощен, что прорвавшиеся воины ориссов были на мгновение отброшены и смяты. Эта короткая, но ожесточенная схватка на берегу создала критически важную передышку. Пользуясь ею, верные офицеры и телохранители схватили Ганнибала и Гасдрубала, посадили на коней и буквально протолкнули в воду, заставив плыть к другому берегу, где их уже ждали нумидийцы. Сыновья были спасены. Но сам Гамилькар и его гвардия, прикрывавшие отход, оказались в смертельной ловушке, они остались последними на берегу, который теперь полностью контролировали воины ориссов. Под градом стрел, теснимые со всех сторон, они были вынуждены отступать в воду. Именно здесь, на мелководье, и произошла последняя трагедия. Боевой конь Гамилькара, могучий берберский скакун, был ранен в шею дротиком и поскользнулся на скользком, илистом дне. С громким хрипом животное рухнуло в воду, сбрасывая седока. Гамилькар, облаченный в позолоченный панцирь и тяжелый боевой плащ, упал в бурный поток. Удар о воду был сильным. Намокший за считанные секунды плащ обвился вокруг его тела, как саван, а тяжелый панцирь неумолимо потянул его ко дну. Он был еще полон сил и боролся, пытаясь освободиться от сковывавших его доспехов, но течение было слишком сильным, а дно слишком коварным. Несколько его верных телохранителей, сами едва держась на плаву, видели, как его шлем с пышным султаном скрылся под мутной водой. Они бросились к тому месту, отчаянно цепляясь за Гамилькара, пытаясь вытащить из стихии, но мощный поток разорвал их хватку. Один миг и его не стало. Не было героического последнего удара, не было прощальных слов, обращенных к сыновьям. Была лишь грязная, холодная вода, поглотившая одного из величайших полководцев эпохи. Его тело так и не нашли. Быстрая река унесла его прочь, в неизвестность, словно сама земля Иберии, которую он стремился покорить, не пожелала отдать его останки даже для погребения. Весть о гибели Гамилькара молнией облетела Иберию. Для карфагенян это был сокрушительный удар. Они потеряли не просто военачальника и своего лидера. Но были и те, кто воспринял гибель Гамилькара с злорадством, например, аристократические кланы, которые всегда завидовали возвышению Баркидов. Для юных Ганнибала и Гасдрубала, достигших безопасного берега и узнавших о судьбе отца, этот день стал рубежом. Их юность, смытая водами той самой реки, закончилась. Они видели, как их отец пожертвовал собой ради их спасения.

Войско, еще вчера бывшее сплоченным, заколебалось. В глазах ветеранов-ливийцев читалась растерянность. Наемники-иберы, чья верность покупалась славой и золотом Гамилькара, начали поглядывать по сторонам. Вожди покоренных племен, до последнего вздоха боявшиеся Молнии, теперь отправляли друг другу тайных гонцов, и вокруг запахло мятежом. Держава, выстроенная на воле одного человека, грозила рассыпаться в прах, как песочный замок, подмытый приливом.

Именно в этот час на сцену истории шагнул зять Гамилькара – Гасдрубал Красивый. Он носил такое же имя, как и родной сын Гамилькара. Гасдрубал Красивый взял бразды правления в свои руки. Следующие недели стали временем тяжелейшего испытания для Баркидов. Гасдрубал Красивый взял на себя всю организационную работу. Он вел переговоры с нервозными поставщиками, улаживал споры между командирами, составлял отчеты для Карфагена, где смерть Гамилькара преподносилась как героическая гибель в бою, дабы сохранить лицо и не показывать слабину. Ганнибал же продолжил участвовать в битвах, в ходе которых жестоко отомстил за отца, но на этом не остановился. Одно из племен в верхнем течении Бетиса, узнав о гибели Гамилькара, перебило карфагенский гарнизон и объявило о своей независимости. Не дожидаясь приказов из Карфагена, не советуясь ни с кем, кроме Гасдрубала Красивого, Ганнибал собрал верные ему части и выступил в поход. Он двигался с нечеловеческой скоростью, появившись под стенами мятежного города раньше, чем туда успели дойти вести о его выступлении. Штурм был коротким, яростным и тотальным. Ганнибал сражался как зверь, и потом как палач, выполнил свою работу. Его атака была безжалостной, город был взят, его защитники перебиты до последнего человека. Город был стерт до основания, а землю посыпали солью в назидание другим. Он не взял пленных, не взял добычи, а взял только голову вождя мятежников и отправил ее вождям соседних племен с одним единственным посланием: «Молния мертва. Но гром еще грохочет».

Гасдрубал Красивый стал мостом между необузданной силой Ганнибала и сложным миром политики. По ночам в покоях, которые раньше принадлежали Гамилькару, они просиживали над картами и отчетами. Гасдрубал Красивый уговорил Ганнибала не казнить пленных из следующих мятежных племен, а обращать их в рабов и отправлять в серебряные рудники, чья добыча была финансовым стержнем их власти. Он организовал несколько показательных судебных процессов над восставшими вождями, где, восседая на троне, вершил правосудие, одного казнил, другому прощал, третьего облагал данью, демонстрируя не только жестокость, но и рассудительность. Гасдрубал Красивый говорил Ганнибалу, что власть – это спектакль, где нужно играть разные роли. Он же стал тем, кто наладил отношения с Карфагеном. Пока Ганнибал усмирял Иберию железом, Гасдрубал Красивый засылал в метрополию гонцов с богатыми дарами и искусно составленными докладами. Он рисовал картину блестящего положения дел, растущих доходов и непоколебимой верности армии, возглавляемой теперь достойным сыном великого Гамилькара. Он гасил интриги и подкупал нужных людей, создавая в Совете партию сторонников Баркидов. Гасдрубал и Магон Баркиды, сыновья Гамилькара, также участвовали в общем деле, командовали гарнизонами в ключевых крепостях, возглавляли карательные экспедиции против разбойников, ставших смелее после смерти Гамилькара.

Шло время, держава Баркидов устояла и окрепла. Ганнибал больше не вел долгих бесед с греческими философами. Вместо этого он часами мог сидеть в одиночестве, глядя на огромную карту, подаренную ему когда-то отцом. Его взгляд всегда скользил на восток, через синее пятно Внутреннего моря, к Итальянскому полуострову, где стоял Рим. Клятва, данная в дыму и крови, не умерла вместе с Гамилькаром, а становилась только крепче и подталкивала его вперед.

*****

В день смерти Гамилькара в святилище Баала-Хаммона в Карфагене, где негасимое пламя, питаемое жиром жертвенных животных, горело столетиями, огонь внезапно спал, съежился, превратившись в синеватый огонек, и все вокруг наполнилось запахом гари и испарений. Верховный жрец замер с золотым кувшином для возлияний в руках, его пальцы окоченели. Он почувствовал, что могучий дух бога дрогнул.

Баал-Хаммон почувствовал смерть первым. Его сознание, простиравшееся над всеми землями, где ему воздавались почести, было сейчас приковано к Испании, к его новому, самому многообещающему плацдарму. Гамилькар был для него великолепным орудием. Ярким, жарким факелом, который он сам зажег и держал в своей руке чтобы поджечь весь мир от Геркулесовых столпов до стен далекого, ненавистного города на Тибре. И вот этот факел был погашен мутной, холодной водой ничтожной речушки.

– Нелепость, – проревел его дух, и его ярость, не находя выхода в материальном мире, выплеснулась в испанское небо, ясное за миг до того. Без всякой тучи, с чистого небосвода, в холмы вокруг того рокового места ударили сухие, яростные молнии, выжигая траву и раскалывая скалы, не пролив ни капли живительной влаги. – Он был молнией в моей руке, моим перстом, указующим путь, а его погасила лужа, грязь.

Рядом с ним отозвалась Танит, лик Луны, владычица жизни, судьбы и всего, что растет и умирает в свой срок. Её внимание, в отличие от приступообразного гнева супруга, было подобно свету ночного светила, рассеянному, но проникающему повсюду. Она смотрела на те нити, что от неё тянулись, на те почки, что готовы были распуститься на этом древке. Её тонкие, невесомые пальцы, вечно плетущие полотно судеб из света и тьмы, коснулись одной, самой прочной и зловещей из них – нити Ганнибала.

– Успокой свой гнев, владыка, ты смотришь на пепел, но не чувствуешь жар, что скрывается под ним. Не факел угас, а искра перелетела. И упала она не на сырую землю, а на солому, что мы сами годами подготавливали, на сухую, гордую, пропитанную одной лишь мыслью. Ты чувствуешь это горение? Оно иное, глухое, бездымное, но способное прожечь сталь. Это горение дольше и страшнее. Сын будет гореть куда могущественнее, и ярче.

Из самой глубины, от древних оснований карфагенских храмов, из портовой суеты и запаха смолы и сетей, поднялся дух Мелькарта, хозяина Тира, покровителя мореплавателей. Его гнев был ледяным, Гамилькар был для него якорем, тяжелым, надежным якорем, который удерживал корабль карфагенского могущества в бурных водах Испании, не давая ему разбиться о скалы местного своеволия.

– Он был нашей опорой в мире железа и плоти, он ковал нам царство. Его рудники были нашими жилами, серебро нашей кровью, его армия нашей рукой, сжимающей меч. Смерть якоря не означает гибель корабля, но делает его игрушкой волн. Наемники заропщут, почуяв нестабильность платы. Местные цари, дрожавшие от одного его имени, поднимут головы. А Рим, там тоже уже чуют. Их лазутчики, как крысы, уже бегут по трюмам нашего корабля, выискивая течь. Гамилькар ушел слишком рано.

– Пусть ропщут, – прошипел голос Танит, – пусть бунтуют варвары, пусть римляне по глупости своей тоже пока ликуют. Они не понимают, что играют в нашу пользу. Молния мертва. Да здравствует Гром! Я вложила в его душу отравленную стрелу много лет назад, в том дымном святилище. Теперь, когда лук его души натянут горем до предела, пришло время выпустить её. Его скорбь будет кровавой.

Карфагенские боги замерли в состоянии напряжённого, сосредоточенного ожидания. Гамилькар умер слишком рано, и это нарушило их планы, но надежда ещё не угасла.

*****

В светлом, пропитанном запахом амброзии, нектара и мраморной пыли эфире, новость была принята с облегчением. Юпитер, восседающий на троне, почувствовал это как внезапное ослабление тисков. Давление, которое он годами ощущал с запада, упругое, настойчивое, присутствие других могущественных богов у его порога, теперь вдруг исчезло.

– Барка, – произнес Юпитер, – Гамилькар Барка мертв. Молния погасла, не долетев до наших стен, эта угроза миновала раньше назначенного срока, и у нас появился шанс отвести беду.

Рядом с ним Юнона встала с трона. – Не настраивай свою лиру для победного гимна слишком рано, супруг. Я смотрела на этого человека пристально. Он был грозой, да, но грозой предсказуемой. Сейчас я чувствую исходящий от сына еще больший жар, чем от отца. Это жар лесного пожара, готового спалить все вокруг, лишь бы добраться до наших священных рощ. Гамилькар хотел победить Рим, чтобы возвеличить Карфаген. Ганнибал, я чую это в каждом биении его сердца, хочет уничтожить Рим, потому что ему приказывают карфагенские боги, с которыми он заключил соглашение. А с чужой религией и богами, как ты знаешь, договориться невозможно.

Марс, бог войны в сияющих, отливающих кровью доспехах, ухмыльнулся во весь свой беззаботный и жестокий рот. Гибель великого врага была для него всегда радостью.

– Пусть приходит этот щенок, – воскликнул он, сжимая рукоять меча так, что пальцы в бронзовых перчатках заскрипели. – Гамилькар был старым, матерым волком, умным, хитрым. С ним было честь сразиться, это был поединок титанов. А его сын молод, ярок, полон неотработанного гнева и юношеского максимализма, но Гамилькар не успел его подготовить. Мои легионы, уставшие от усмирения галльских деревень, будут жаждать такой славы, я уже предвкушаю бойню. Он не сможет их обойти, разве что попробует перейти великие Альпы.

Минерва, богиня мудрости и стратегии, сидела в задумчивой позе, её ясный ум изучал все события. Перед её мысленным взором плавала шахматная доска, где фигуры символизировали легионы, флоты, города и народы.

– Ты прав, Марс, но права и Юнона. Его смерть – это обрушение несущей стены в здании карфагенской власти в Испании. Теперь его сын Ганнибал, этот обожжённый богами юноша, и зять Гасдрубал Красивый, которого не зря зовут умным, будут бороться за обломки власти. Или, что страшнее для нас, объединятся. Один станет головой, а другой – кулаком. Я знаю, что даже Янус Бифронс, чей двуликий образ стоял на самой границе мира и войны, порядка и хаоса, почувствовал этот сдвиг. Одно из его лиц, вечно смотрящее в уходящее прошлое, видело угасшую, но знакомую и потому понятную угрозу. Другое, взирающее в наступающее будущее, видело надвигающуюся тень. Каменные створки врат его храма на Форуме ещё не затворились, знаменуя мир, но уже не были плотно закрыты. Они дрожали, предчувствуя сквозняк грядущей бури. И скоро мы узнаем, обойдет ли нас угроза или ударит со всего размаха карфагенским мечом.

*****

Последующие месяцы стали для обеих пантеонов временем напряженного наблюдения, закулисных интриг и точечных непрямых вмешательств. Карфагенские боги, оправившись от первоначального шока, сосредоточили всю свою волю, всю свою сущность на Ганнибале. Баал-Хаммон более не гневался на нелепость смерти Гамилькара. Он вливал свою несгибаемую волю в каждое решение Ганнибала, когда тот с неслыханной жестокостью стирал с лица земли мятежные города олькадов. Дым от этих пожарищ, вонь горелого мяса и расплавленного камня были для него новым, самым благоуханным курением на его алтаре. Безжалостность Ганнибала, его отказ от традиционной дипломатии в пользу тотального устрашения, был прямым отражением безжалостности самого бога.

Танит стала его незримой советчицей, когда Ганнибал, ведомый чистым гневом, колебался между тотальной резней и более изощрённым политическим ходом, её тихий шёпот направлял его. Это она подсказала ему казнить вождя мятежников и послать его голову соседям, превратив казнь в политическое послание. Мелькарт даровал ему скорость, его походы были стремительны, потому что бог-покровитель дорог и мореплавателей убирал преграды с его пути, наводил на мысли о слабых местах в крепостных стенах, о забытых пастухами горных тропах, о бродах, известных лишь старикам. А Баал-Хаммон наслаждался зрелищем. Каждая капля крови, пролитая по приказу Ганнибала, была для него нектаром. Он насылал мор на стада враждебных племен, ослабляя их задолго до подхода карфагенской армии. Он внушал вождям малодушие и парализующий страх, заставляя их сдаваться почти без боя, что лишь укрепляло ауру непобедимости молодого полководца. А бог взирал на Ганнибала с отеческой гордостью.

В Эфире же наблюдали за этим с растущим, холодеющим беспокойством. Они не могли вмешаться из-за отсутствия влияния, так как религия в Испании не поддерживала их, люди не приносили им жертвы и молитвы. Ликование Марса поутихло, сменившись уважением к стремительности, ярости и тактическому гению молодого Баркида. – Смотрите, – восклицал он, наблюдая за очередной молниеносной победой Ганнибала над превосходящими силами. – Он не воюет, как Рим, – правильными построениями, стеной щитов. Он не воюет, как его отец, подавляя числом и волей. Он воюет, как дикий зверь, удар и сразу в горло, обход и удар в спину. Это грязно, это бесчестно, это… как же это прекрасно.

Но Юнона не находила в этом ничего прекрасного. Её материнская любовь к Риму заставляла видеть смертельную угрозу. – Он не просто командует армией, – говорила она Юпитеру, – он не наёмник, которого можно купить, и не вождь, которого можно запугать. Он сплачивает вокруг себя всю дикую, необузданную ярость этого варварского края. Легионы могут разбить армию, центурионы могут сокрушить строй. Но как сокрушить ярость?

Минерва была согласна с ней. Сквозь дым сражений, завесу интриг и туман личных страстей она видела и вторую ключевую фигуру – Гасдрубала Красивого. – Вот где таится корень настоящей опасности, – указывала она, её палец мысленно ткнул в испанские земли, где Гасдрубал Красивый наводил порядок в администрации и слал увещевательные письма в Карфаген. Умный, как афинский софист, и гибкий, как змей. Пока Ганнибал сеет ужас, Гасдрубал Красивый сеет зёрна союзов и выгоды. Пока один завоевывает, другой удерживает, они – идеальное сочетание. Нам нужно их растащить, нам нужно, чтобы Карфаген испугался своего же оружия.

Юпитер слушал их и был омрачён тучей раздумий. Он видел, как тень Баркидов, которую он с облегчением посчитал рассеявшейся, сгустилась, стала более целеустремлённой и в сто раз более опасной. Гамилькар был грозным, но понятным противником, и действовал в рамках логики империи, которую можно было понять, предсказать и переиграть. Ганнибал же, ведомый личной мистической клятвой и опьянённый горем, был огнём.

Глава 5. Дар богов.

И сказала Юнона, отдыхая на облаке в Эфире, своему супругу Юпитеру: «A probis probari, ab improbis improbari aequa laus est»

(Одинаково почетны и похвала достойных людей, и осуждение недостойных.)

Солнце еще только собиралось коснуться верхушек самых высоких дубов, когда отряд выступил из поместья. Запахи были густыми и прохладными, они ободряли легкие свежестью, ароматами ночной земли, влажного мха и цветущих садов. Для Публия Корнелия Сципиона, четырнадцатилетнего юноши, это была первая настоящая охота в лесах Лация, где он должен был доказать, что кровь Сципионов в его жилах достаточно горяча и он теперь достаточно взрослый. На охоту также был приглашен кузен Назика, который с самого детства подначивал Публия и пользовался тем, что был старше. Публий шел, сжимая в ладони древко охотничьего копья – гаста. Оно было легче армейского, тщательно сбалансировано, с хорошо заточенным наконечником, но для Публия оно все равно казалось грубым и неудобным. Он ловил на себе взгляды рабов-носильщиков и псарей, и ему чудились насмешки и перешептывания: «Смотрите, патриций недоросток, наверняка боится испачкать свою белую тунику и расплачется при виде крови».