Король шмелей. Рассказы

— Вот это поворот! Э-э, милая, пару часов назад вы обещали жениться, как же так? У нас купец, — он показал на привставшего Фёдора, в затуманенном взгляде его, характерном изгибе бровей, читалась готовность к не очень чистой любви.

— Вручаю в ваши нежные руки это сокровище. Совет да …, и что дальше — вам решать! Можете забрать его на полчасика, и для закрепления союза принесите нам пивка за счёт невесты.

— Сейчас наряд вызову, — вдруг сердито и холодно прошипела Алёна.

Иван не узнал ту приятную, встречавшую их девушку. Прищурившись, он рассмотрел её злое угреватое лицо, замазанное толстым слоем тонального крема и рыхлые, прыщавые титьки, выпадающие из блузки.

— Спасибо! Я прозрел! Дайте, пожалуйста, рецепт вашей водки из чайника. Я хочу теперь всегда видеть настоящую реальность. … Хотя нет, не надо, мне и так сложно жить.

Он театрально обратился к собутыльнику:

— Смотри, Иннокентий, исчезло волшебство. Пробили часики, карета превратилась в тыкву, а принцесса обернулась жадной некрасивой стервой!

Фёдор тем временем безуспешно пытался встать и ухватился за спинку дивана:

— Э-э, Ванюсик, я давно хотел сказать, я не Иннокентий, я — Алонсо, по прапрадедушке я испанец, потомок королевской Габ-б-бу-сбу-бу-рской династии.

Федя шлёпал губами и пускал слюну, долго выговаривая трудную нерусскую фамилию.

— Глупая женщина, настоящий дон Алонсо просил вашей руки, а вы… Мы уходим, где наши шляпы и оружие? Мы не уйдем, пока не вернёте наши шпаги! — всплеснул руками Иван.

— Какие шпаги? А-А-ШО-О-Т! — заорала официантка.

Из кухни выскочил квадратный брюнет в поварском колпаке. Ашот был очень сердит и заряжен выдворить буянов с помощью силы, но, чем ближе подходил, оценивая габариты друзей, тем дружелюбнее становился.

— Вот и шеф, собственной персоной, — Иван расплылся в улыбке. — Ашот, наш витязь без тигровой шкуры. … Да и зачем вам шкура, у вас отличный естественный подшёрсток.

Повар нервно почесал грудь, взъерошив кучерявую чёрную поросль, действительно густо покрывавшую тело, волосы поднимали ткань замызганного халата и выбивались масляными клоками между пуговиц.

— Эй, братья па-дабру сдэлаем, а? Поел, попил, ухади, — он показал широкой ладонью в сторону выхода.

— Ашот, вы в курсе, что мы кулинарные критики, и если так безобразно важных клиентов принимать, не видать вам звезды Мишлена? — Иван насупился, вытащил ручку из кармана, положил салфетку на ладонь и сделал вид, что будет писать замечания.

— Что с ними сюсюкаться, вызываем ментов, сейчас стоянка будет полчаса. Пусть высадят этих клоунов, — прошипела Алёна.

— И какую причину задержания назовёте? Чрезмерное опьянение незаконно проданной водкой? …Эх, Алколёнка, а счастье ваше было так возможно! — Иван взял под руку уставшего друга, и они с гордо поднятыми головами покинули заведение.

5

Иван поблагодарил проводницу, спустился из вагона первым и принял от Фёдора рюкзаки. Товарищ отмахнулся от руки, спрыгнул сам.

Федя жил рядом с вокзалом. Он посмотрел на часы и взвалил мешок за плечо:

— Половина пятого. Пойдём ко мне, Ваня, ты ещё пьяный, протрезвеешь, на троллейбусе домой попадёшь аккурат к обеду.

— Ты будто у нас трезвый, — хмыкнул Иван. — Есть плюс, что всё пропили: на такси денег нет, пока пешочком дойду, проветрюсь заодно. Не переживай.

Федя постоял минуту. Иван молча курил.

— Всё хорошо, Вань? Точно?

— Точно, Федя, точно. Иди.

Федя сплюнул, двинул снег ногой. Рыхлая серая масса под ботинком съехала в толстый мокрый комок.

— Снеговик бы вышел знатный, — сказал Иван.

— Самая та консистенция, — кивнул Фёдор. — Бывай, Ваня… Хороших выходных.

— Да, Феденька, спасибо. И тебе. …В понедельник увидимся.

Ваня посмотрел на спину друга и повернул на запад, в сторону своего района. Шумно втягивал влажный воздух носом и сильно выдыхал ртом, словно стараясь выжать из организма через легкие весь алкоголь, употреблённый за последние двое суток.

Миновал квартал, пересекал парк, покачиваясь и проскальзывая на ледяной дорожке, залитой водицей со снегом, поднимался в пологую горку, разгребая тяжелыми ботинками холодную кашу. Голубоватый свет фонарей освещал его широкий рыхлый след.

Откуда-то сбоку вынырнули три гопника. В бомберах, растянутых спортивках и палёных адидасах. Ваня неторопливо ступал, не смотрел на них, но почувствовал, что возможны проблемы. Парни перекинулись парой слов между собой и быстро двинулись к нему. Он обратил внимание на их рваную обувь: «Наверно, ноги мокрые».

— Дай закурить.

Ваня отвлёкся от кроссов, которые хорошо сочетались с грязными треникам и куртками: «Всё по классике». Всмотрелся в плоское лицо просящего, долгим взглядом обвёл его товарищей.

— Паспорт покажи. — спросил Иван. Страха у него не было, только абсолютное вселенское безразличие.

— Чё?

— Хрен в очё, паспорт, говорю, покажи, выясним, можно тебе сигарету дать или нет?

— Чувак, ты не вдупляешь, по ходу?

— Не хами дяде. Со скольки лет сейчас курево продают? Отвечай! — повысил голос Иван, поправляя рюкзак на плече. — Может, ты ещё маленький, не дорос до сижек.

Парни переглянулись. Они немного замялись перед дерзким мужиком, покачивались с ноги на ногу, не зная, как продолжить процесс кидания объекта на бабки и телефон. Случайный прохожий нарушил принятый алгоритм поведения. В утренней мягкой туманной тишине потрескивали их перегретые маломощные мысленные процессоры, судорожно ищущие выход из непонятной ситуации.

— Вы чё, русского языка не понимаете? И Достоевского, конечно, не читали? Хотя о чём я спрашиваю? … Сука, как же вы задрали! — выдохнул Иван, резко скинул рюкзак с плеча, толкнул мешок сухощавому упырю слева и сразу обрушился лбом на переносицу наглого центрового. Хрустнул нос, мерзкая рожа перекосилась, нижняя половина лица залилась тёмной жидкостью. Худой левый гопник не удержался под весом брошенного тяжёлого баула, поскользнулся на мокром льду, рухнул, ударившись затылком о дорогу и затих. Третий кидала, мгновенно оценив ситуацию, принял разумное решение не вмешиваться и не отслеживать дальнейшую судьбу своих подельников, метнулся в сторону, по целине, высоко поднимая колени в мокром снегу, растворился в серой оттепельной дымке.

Иван взял за шкирку окровавленного парня, просившего сигареты, подтащил к обочине, молча окунул головой в сугроб у дороги. Поднял рюкзак и побрёл дальше, не оборачиваясь.

Через полчаса он стоял у своего подъезда. Прежде чем набрать номер квартиры на клавиатуре домофона, вдыхал и выдыхал, словно запасаясь кислородом перед нырянием на глубину, считая до двадцати шести — это было его счастливое число.

Он поднялся, открыл дверь и увидел родные уставшие серые глаза.

— У тебя лицо в крови. Что случилось? — испуганно спросила она.

— Дорогая, я убил человека.

Она всплеснула руками и жалобно прошептала:

— Ваня, не пугай меня, пожалуйста, ради детей скажи, что это не правда.

— Моя хорошая, я пошутил, просто поскользнулся и неловко упал, носом кровь пошла, не переживай, — он наклонился и долго рылся в рюкзаке, пока не наткнулся на искомое.

— Посмотри, что я тебя привёз, любимая, это настоящая антикварная вещь! — Иван, покачиваясь посередине прихожей, улыбаясь окровавленным лицом, протянул жене украденную рюмку.

Она схватила раритет и изо всех сил кинула об пол. Стекло расплескалось мелкими брызгами по всему коридору.

— Как я устала от всего этого! — вскрикнула женщина, горько зарыдав, закрывая лицо руками.

Иван ссутулился и побрёл на кухню, не снимая ботинок. Под толстой подошвой захрустели осколки.

Он расчистил место на серебристой дверце холодильника, нащупал в нагрудном кармане комбинезона магнитик, изображающий деревянный зелёный дом с надписью по нижнему краю «Старая Русса» и прилепил его между «Вытегрой» и «Черняховском».

ПУГОВИЦА

Поёживаясь, я переворачиваю страницу. Что-то прохладно для конца мая. Ветер с дождем бьётся в грязные окна вокзала в Лодейном Поле. Закрываю книгу. На обложке образ, заезженный и использованный для оформления чехлов айфонов, чашек, футболок, блокнотов и туалетной бумаги. Всем знакомый в наше время автопортрет человека с грустными зеленоватыми глазами в нелепой шапке. У человека перевязано ухо. Как всё-таки ему сложно.

Человек мучался, искал себя, пока не решился быть художником. Писал брату, тот слушал и всё понимал, а может и нет, но помогал, как мог.

Чёрные изгороди, силуэты кустарников и хижин на белом снегу, словно шрифт из Евангелия.

В начале своего пути человек хотел стать священником, проповедовал в шахтёрских деревнях, разочаровался в справедливости мира, раздал всё добро бедным и больным, разругался с хозяевами шахт и церковным начальством.

Женщины не любили его. Крестьяне считали сумасшедшим. Бродил по окрестным деревням. Спал зимой в поле, на куче хвороста. К утру покрывался инеем.

Картины его хранятся сейчас в секретных бронированных комнатах безмерно богатых уродов, якобы хозяев мира. Один, самый маленький набросок, стоит столько, что хватило бы ему тогда на сто лет жизни и творчества.

От серьёзных размышлений меня отвлекла суета уборщиц и громкие, смешливые переговорки с матом и прибаутками. Я прислушался. Их озадачил какой-то мужик, мол, улетела пуговица от штанов, когда, торопясь, застёгивался, выходя из туалета. Просил найти. Не нашли. Он расстроился, ушел. Технички долго хихикали, обсуждали между собой:

— Нету пуговки, нету. Из-за пуговицы такой сыр-бор устроить. Чудачок-дурачок.

Вот так. Кто-то теряет обычную пуговицу производства ООО «Славич», и идёт дальше в дождь, утирая рабочим кулаком слезы, с гордо поднятой головой и расстёгнутой ширинкой, а кто-то просаживает очередную жалкую нефтяную компанию и глотает с горя круглую пулю пистолета из дуэльной пары конца XVIII века.

«Тьфу ты. Что за ерунда лезет в голову?»

А настоящий хозяин мира стынет ночью на обочине дороги в старой телеге, укрытый рваным одеялом холодного голландского неба.

Объявили мой поезд. Пора идти.

ВРЕМЕННЫЕ МЕТАМОРФОЗЫ НЕЧЕРНОЗЁМНОЙ ЗОНЫ

«Начало седьмого. Ещё день пилить. Чаю, что ли, заказать, или попозже, а может, поспать?» — Илья лениво перебирал в уме тонкую колоду вариантов убивания времени, пока стальные колёса вагона свернут пространство до нужной координаты.

Его разбудил сосед: с раннего утра зашуршал пакетами, что-то упаковывал в сумку, а потом надолго пропал из купе. Они ехали вдвоём со станции отправления. За ночь на верхние койки так и не нашлось претендентов.

Илья попытался читать, но отложил книгу и лёжа, опираясь локтем о подушку, рассматривал заросшие ольхой и осиной поля, подсвеченные утренним августовским солнцем.

Неторопливый поезд считал стыки, притормаживал в пологих кривых, огибающих блюдца болот, чуточку ускорялся на прямых участках вдоль запущенных лугов, пашен и искусственных насаждений — уже изрядно одряхлевших елей, — чтобы опять сбавить ход и останавливаться на маленьких станциях со странными названиями: Мстаха, Ножки, Красный Стакан.

— Ведь когда-то рожь выращивали здесь, а сейчас зайцы да лоси бегают, — Илья услышал голос соседа за спиной.

Пожилой сухощавый мужчина в голубой рубахе с закатанными рукавами и мокрыми пятнами на груди зашёл в купе с полотенцем на плечах и хлопнул за собой дверью.

Убрав зубную щётку и бритву в сумку, продолжил:

— Сейчас, чтобы эти поля в дело пустить, столько труда потребуется: сорный лес свести, распахать. Эх, — он вздохнул. — Хотя никому это не надо. Зачем на земле вообще что-то делать, корма заготавливать, растить скотину? Проще закупить технического пальмового масла и кормить людей суррогатом. На наш молокозавод сейчас приезжает одна машина с коровника, а пьёт молочко и сыры кушает местного производства вся область. Выводы делай сам…

Илье показалась странной столь мрачно-экспрессивная утренняя разговорчивость попутчика. Вечером они только кивнули друг другу, попили чаю, застелили бельё и легли спать без единого слова.

— Меня, кстати, Дмитрием Иванычем зовут, можно просто Иваныч, — сосед протянул руку.

Илья представился и пожал влажную мозолистую ладонь.

Сосед отточенным движением зацепил фляжку из внутреннего кармана ветровки, висящей у двери, и отхлебнул.

— Может, глоточек коньячку за знакомство?

— Нет, спасибо, — Илья уже догадался о причинах искренности Дмитрия Иваныча. Ранний опохмел — лёгкий и весёлый поворот на тяжёлую дорогу.

— Ну как знаешь… молодец, что не пьёшь, проживёшь дольше, может, и увидишь свет в нашем мутном окошке.

Иваныч опрокинул фляжку, выдохнул, посмотрел в окно с минуту, потом, словно что-то вспомнив, прищурился:

— Прости за сложный вопрос: вот ты не пьяница, вроде хороший парень, скажи — ты умеешь прощать? Ты простишь, если убивать будут, но ты выживешь, и к тебе приведут людей, воткнувших ножи в твою спину?

— Прощу, — спокойно и уверенно ответил Илья. Он привык к подобным разговорам с подвыпившими соседями по купе. — Вот если из семьи кого-то тронут, маму, сестру, тогда нет.

— Я тоже прощу. Знаешь, нас очень много таких, которым вообще на себя наплевать. Так нами и вертят. Странный мы народец, можем и сами ножик предложить, и спинку повернуть, чтобы удобнее втыкать было.

Иваныч запрокинул голову, вытряхнул в горло последние капли и спрятал флягу.

— Ладно, Илюша, скоро выходить.

Он собрал вещи, вытащил из рундука сумку, закинул на плечо, пожал руку попутчику:

— Приятно познакомиться, удачи! И будь здоров!

Поезд остановился на три минуты, когда вагоны тронулись, Илья увидел на дороге за станцией удаляющуюся сутулую фигуру попутчика. Дмитрий Иванович, будто что-то припоминая, остановился, посмотрел назад и поднял руку с раскрытой ладонью в прощальном приветствии. Илья помахал в ответ: «Чудной всё-таки дядька, но хороший».

Сколько таких случайных знакомых мелькало в жизни Ильи… Ему приходилось много ездить по стране. Он согласовывал участки под строительство базовых станций мобильной связи, вылетал в тундру и тайгу, общался с рабочими и руководителями. Кстати, умение договариваться было самым главным его качеством, за которое он ценился начальством, а главное, холостому и безотказному, ему было не в тягость собраться за считанные минуты в месячную командировку. Первые годы молодой инженер получал удовольствие от новых мест и людей, но через пятнадцать лет он выгорел, интерес пропал. Илья, конечно, понимал, что работа даёт ему хлеб и свободу, но иногда в душу просачивалась беспредельная тоска, от которой не было лекарства. Сверстники давно обзавелись семьями, воспитывают детей, а он не смог даже найти себе девушку.

Вот и сейчас он поговорил, немного оживился, и опять пустота. Ехать ещё долго… Читать не хотелось.

Он лёг, закрылся простынёй и попытался заснуть. Почему-то в памяти всплыло лицо незнакомой молодой женщины, обрамлённое длинными тёмными волосами. Она смотрела на него любящими глазами и шептала что-то. Он прислушался, понял несколько слов: «…Ты мне очень нужен…»

Остальное не разобрал. На секунду ему показалось, что девушка действительно лежит на нём, и простыня скрывает их обоих с головой. Белый рассеянный свет пробивался сквозь ткань. От её сладкого дыхания у Ильи закружилась голова. Он потянулся к ней губами и проснулся.

Посмотрел на часы. Прошло всего семь минут с предыдущей остановки, на которой вышел сосед. Красная секундная стрелка на его глазах отсчитала три деления и замерла. Илья потёр ладонями виски. Удивительно было не то, что часы, безотказно отходившие пять лет на одной батарейке, вдруг встали, странно, что он стал свидетелем их остановки.

Он натянул джинсы и рубаху. Сунул ноги в ботинки и ещё раз, чтобы окончательно убедиться, взглянул на циферблат. Зрение его не обмануло: часы встали.

Илья взял щётку, пасту и полотенце, выглянул в коридор. Судя по отсутствию очереди у туалетов, пассажиров в вагоне было немного. Он помылся, на обратном пути посмотрел расписание остановок. Прибавил время утреннего туалета к показаниям мёртвого хронометра, прикинул, что где-то минут через десять поезд должен подойти к станции Бежинов.

В купе посмотрел на себя в зеркало. Напряг бицепсы, усмехнулся про себя: «На сорок не тяну, может, на тридцать девять? С половинкой».

— С половинкой.

Ему показалось, что последнее слово повторил вслух мелодичный женский голосок.

Илья вздрогнул. Встал на нижнюю полку и проверил багажный отсек над дверью.

«Кого ты там хочешь найти? Девушку, которая смотрела на тебя под простынёй?»

Вернулся к окну. За стеклом мелькали деревянные домики и заборы — пригороды Бежинова. Намётанным глазом выхватил из пейзажа новую вышку связи: «Полста метров высотой, не меньше. Хороший сигнал будет на плоской равнине». Он убрал туалетные принадлежности, зарядку от телефона и книгу. Накинул куртку, проверил, на месте ли паспорт, наличные, кредитки, и вышел из купе с портфелем. Он всегда ездил налегке.

Проводница удивлённо посмотрела на его багаж, когда Илья прыгнул с подножки и направился к зданию вокзала.

— Мужчина, остановка двадцать минут, не опаздывайте, — крикнула она вслед.

— Я, пожалуй, здесь останусь, так что не ждите, — он оглянулся и поднял раскрытую ладонь, как сделал это недавно сосед Дмитрий Иванович.

— Что значит останетесь? У вас билет до конечной станции!

— А я хочу выйти здесь.

— Хочет он… Вот мужик пошёл, небось, дома жена ждёт, дети… — Проводница покачала головой, мол, каких только чудиков не встретишь, и что-то сказала проводнице из соседнего вагона, потом, будто вспомнив важное, быстро поднялась в вагон и прошла в купе сбежавшего пассажира. Увидев, что подстаканник и полотенце на месте, выдохнула облегчённо и принялась собирать бельё.

Илья не услышал её последнюю реплику. Весело, с осознанием чего-то нового и незнакомым светом в душе, шагал по платформе. В кассе вокзала взял билет на этот же поезд, уходящий из Бежинова в воскресное утро через двое суток. В его распоряжении — два дня жизни в незнакомом городе.

Он достал телефон и погуглил адреса отелей. Оказалось, что городок-то малюсенький, с одной гостиницей, находящейся недалеко от вокзала. На космическом изображении местности к улице с отелем вела дорожка напрямую через зелёный массив, метров восемьсот всего, а мобильное приложение почему-то выстроило маршрут вкруговую — крюк в четыре километра. Илья посмотрел на дату снимка и увеличил картинку. Просека упиралась в реку с узеньким мостиком. Он предположил, что переправу навели в это лето, космоснимки свежие, а карты навигатора ещё не обновились, поэтому программа нарисовала длинную трассу через мост в центральной части города.

«Хоть настоящие герои ходят в обход, мы пойдём прямым путём!» — решил Илья.

Спутник не обманул, за железнодорожной станцией начиналась аллея через заброшенный яблоневый сад, кое-где сохранились старинные скамейки. Кроны деревьев переплетались над головой. В густой тени под ногами светлыми островками выделялись крупные плоды опавшей антоновки. Дорожка напоминала бильярдный стол с тысячью застывших шаров, и раскатанное сукно с чьей-то не законченной игрой терялось в тумане. Илья разломил яблочко, понюхал, поднёс к глазам — такое сочное, чистое, желтоватое — и с хрустом откусил. Рот наполнился сладкой слюной.

— А ведь вкусно! Почему не собирают? Странно… — пробормотал он вслух, пережёвывая мякоть. И эхо отозвалось в ветвях «…но… но…».

Он сорвал три яблока и положил в портфель. В утреннем воздухе витал густой кисловатый дух, словно в саду опрокинулась цистерна с сидром. Илья смотрел под ноги, стараясь не наступать на подгнившую падалицу.

Аллея вывела к реке, через которую был наведён пешеходный деревянный мостик шириной в два метра. Свежие сосновые доски сочились смолой. Казалось, переправу закончили собирать сегодня утром.

Довольный, что выбрал эту красивую дорогу, он перебрался на другой берег, вышел на улицу, миновал круглосуточную пивную с двумя курящими любителями пенного, подпирающими стену, пересёк кривую мощённую камнем улочку и упёрся в особняк с мезонином. Это был купеческий дом с каменным первым и вторым этажами и деревянным верхом, причём нижние окна находились на уровне тротуара. Навигатор показал, что ветхий памятник архитектуры позапрошлого века и есть его цель. Вход в гостиницу находился во дворе. Над массивной дверью с двумя резными вензелями в виде двузначных номеров «21» и «12», разделённых знаком, похожим на песочные часы, вписанные в круг, висела медная табличка:

Отель «Дом с мезонином»

«Название в точку, и не поспоришь», — подумал Илья, толкнул дверь и очутился в небольшом холле, напоминавшем проходную в общежитии. Уголок администратора закрывала широкая старая рама, поделенная рейками на множество секций. Такие загородки делали раньше в деревнях в банях и сенях. Стекла не хватало, и умельцы вставляли в окошечки кусочки размером с ладонь.

Он подошёл ближе, рассмотрел сквозь мутные стёклышки силуэт старушки в платочке с блюдцем в руке. Гудел телевизор. Он кашлянул. Вахтёрша не услышала. Илья постучал по раме и заставил её вздрогнуть.

— Стучать необязательно, звоночек есть, — она открыла форточку на уровне пояса Ильи. — Чего хотели?

— Простите, — он только сейчас заметил чёрную кнопку справа от форточки. — Доброе утро, у вас есть свободный одноместный номер на пару дней?

— Остался один двухместный с подселением, полторы тысячи за ночь, паспорт покажите.

— Давайте я заплачу за два места, — Илья передал ей документ.

— За два не положено, вдруг ещё человек приедет, а ночевать негде, — строго прошамкала старушка, нацепила очки с толстыми линзами и переписала его данные в ученическую тетрадку со светло-зелёной обложкой.

— Хорошо, как скажете, хотя и странно это. Если никого не будет, вы просто потеряете деньги, — он просунул в узенькое окошко три тысячных купюры.

— Не в деньгах счастье… Ваш номер седьмой, на втором этаже, в конце коридора направо, квитанцию потом выпишу, — она положила на стойку паспорт и ключ, прикреплённый к деревянному цилиндру с цифрой «7», похожему на бочонок от лото.

Номер оказался неожиданно большой, в два окна, полузакрытых фиолетовыми гардинами; одно выходило в боковой переулок на пивную, а второе — широкое, с балконной дверью — на реку и тот самый яблоневый сад. Ветхие полутороспальные кровати терялись во мраке обширного номера в дальнем углу с правой стороны. Илья бросил портфель на старинный стул у стола. Заглянул в открытую дверь ванной. Обстановка даже на него, видавшего антикварные санузлы по всей стране, произвела впечатление.

Пол, выложенный коричневой, местами сколотой плиткой, сходился к чёрной решётке стока по центру. К дальней стенке, покрытой известковыми разводами, крепился душ. Из ржавой лейки капала вода. Раковина отсутствовала.

— Ну да, зачем нам раковина, не нужна она в туалете, — заметил вслух Илья, рассматривая потолок, расписанный абстрактными фресками разноцветной плесени.

Главным украшением санузла являлся унитаз салатового оттенка, к которому вела труба с бачком на вершине. Мощная цепочка свисала с чугунной сливной ёмкости. По всей вероятности, на этой цепи держали в стародавние времена купеческого сторожевого пса.

Дощатый скрипучий пол номера закрывал потёртый грязно-розовый, в лучшие свои годы ярко-красный ковёр с еле различимым среднеазиатским орнаментом. Вшитые петли по длинной стороне указывали на его когда-то привилегированное положение настенного украшения, а сейчас обтрёпанный кусок былой роскоши маскировал обширные щели между половиц. По зелёным блёклым обоям в полутора метрах от выщербленной спинки одной кровати к изголовью другой была пущена синей шариковой ручкой бесконечная волнистая вязь длинным китайским драконом, выведены круглые буквы с правильными соединениями, словно образцы из школьных прописей. Илья, поворачивая голову, разобрал строчку из знаменитой песни, очень любимой им в студенческие годы: …ятебясладкаямоялюблютебятаклюблютебялюблюлюблютебятакхочутебя хочешьяубьюсоседейчтомешаютспатьятакхчутебяятаксильнолюблютебя…