Король шмелей. Рассказы

Король шмелей

Рассказы

Владимир Тренин

© Владимир Тренин, 2026

ISBN 978-5-0070-4706-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

РЮМКА ДОСТОЕВСКОГО

Черничный морс — это очень вкусно. Сладкий глоток из детства, из переданной тайком литровой банки, через несколько рук, от мамы, а ты маленький и несчастный со свежим разрезом в животе. Самый сладкий глоток в иссушенное горло.

Он присел на край кухонного дивана и отхлебнул из большой кружки черничного морса. Насыщенная тёмно-фиолетовая волна разлилась по телу. Иван не торопясь пил, рассматривая дверцу холодильника, залепленную многочисленными магнитиками с названиями городков и посёлков.

«У людей Барселона и Париж, Сочи, на худой конец, а у меня Сольцы, Бежецк, Дно, ну и Великие Луки с Ельцом», — усмехнулся Иван про себя, рассматривая географию рабочих командировок.

Дедовские ходики отстучали три часа ночи. Спать не хотелось. Он потянулся, скользнул ногами по тёплому полу вдоль стены и почувствовал резкий укол в пятку.

— Что за хрень?

На коже выступила алая капля. Иван наклонился, поковырял непослушными грубыми пальцами в ранке и с трудом вытащил осколок. Поднёс к глазам крошечный вытянутый окровавленный кусочек стекла, усмехнулся:

— Вот тебе и наказание…

Скакнул на одной ноге к шкафчику, взял салфетку, плюнул на неё и приложил к порезу. Остановив кровь, завернул осколок в бумажку и выкинул в пакет с мусором.

Закрыл глаза и долго водил ладонями по щекам и предплечьям, словно снимал невидимую паутину.

1

Они пили в Старой Руссе, через дорогу от дома Достоевского, глотали ячменный дистиллят, топтались на льду Порусьи, радостные, что тяжёлая работа закончена, и завтра они поедут домой. Иван смеялся с товарищами, вспомнил имя реки, шутил и пропустил момент, когда его накрыло.

Он не слышал мужиков, в ушах звенела тишина, в его глазах мелькали раскрытые в немом гоготе рты. Иван вдруг подумал, как ему хорошо и спокойно в этом месте, где всё, казалось, такое русское: старые липы с чёрной изломанной сетью веток, основательные купеческие дома и бледное февральское небо, только виски, закупленное по скидке в ближайшем сетевом магазине, было шотландским.

— Скотское, — утверждал Павел, он разбирался в штрихкодах, хотя были сомнения, вдруг палёное, но раз Пашка сказал, значит, настоящее, как он там заявил, причмокивая, всасывая халявное бухло:

— Чувствую вольный дух горной Шотландии!

Размазанное солнце просвечивало через серую облачную вуаль, снисходительно наблюдало, как молча и торжественно трое мужчин, разменявших опасные 37 лет, сделали по завершающему большому глотку золотистой жидкости и кинули бутылку «скотского принца» в пакет. Анорексичная вытянутая склянка — типа «сабонис», так в полевых кругах называли тару по ноль семь, с остатком на донышке, тоненько звякнула, ударившись о полную свою, непочатую сестру. Они переглянулись, кивнули, пошли. Выбрались через сугробы по крутому берегу и открыли дверь в деревянный двухэтажный зелёный дом, где жил когда-то Фёдор Михайлович Достоевский.

Испуганные бабушки-смотрительницы, вдохнув свежего ячменного выхлопа, смешанного со вчерашним водочным перегаром, встрепенулись, строго посмотрев на благостные небритые физиономии, но пропустили посетителей. Гардеробщица приняла полевые измазанные в глине куртки. Иван попросил повесить пакет на крючок. Бутылки предательски бзынкнули, и ему стало неловко, но вежливая старушка сделала вид, что ничего не услышала. Ваня, благодарно улыбаясь ей, поспешил за товарищами, шурша брючинами утеплённого полукомбинезона.

Всё было скромно в этом доме: тусклые тесные комнатки и высохшие, скрипучие половицы с многолетними наслоениями красновато-вишнёвой мастики, небогатая посуда, дребезжащая в старинных буфетах от тяжёлой поступи посетителей. На рабочем месте Фёдора Михайловича разложены перо, пожелтевшие копии черновиков с летящим почерком и наброском, изображающим князя Мышкина, напоминающего спитого бродягу с Курского вокзала. В столовой — большой стол, разложены тарелки и почему-то только один красивый лафитник, наверно для хозяина дома. Иван подошёл ближе, чтобы рассмотреть утварь. Ничего особенного, желтоватый фарфор и запылённая рюмка, из которой не пили, возможно, уже полторы сотни лет.

Паша недоумённо рассматривал жутковатую тёмную картину с измученным ликом мёртвого Христа, фрагмент знаменитого полотна Ганса Гольбейна младшего, а любознательный Федя спрашивал смотрительницу:

— А это действительно вещи Достоевского? И что он написал в этих комнатах, и сколько заработал, а почему такой маленький дом у знаменитого писателя?

Старушка, загадочно улыбаясь, что-то отвечала Федьке, а в это время Иван схватил лафитник и сунул в карман. Зачем он это сделал, непонятно. Ваня не был замечен в клептомании, никогда в жизни не брал чужого, даже, наоборот, всегда делился и наверно был готов отдать последнее, если товарищи попросят. Замерев в предвкушении сирены, криков и визгов, Ваня ждал, когда провалится в преисподнюю или кто-нибудь сильно ударит наглеца по шее, слушал яростный стук крови в висках, затылок его горел…

Ничего не произошло. Вообще. За спиной шелестел тихий, вкрадчивый голос служительницы дома-музея, гудели басовитые вопросительные реплики Фёдора и скрипели доски под ногами Павла, уходящего в соседние помещения.

Антикварное стекло, казалось, нагрелось и обрело невыносимую тяжесть, жгло бедро через слой синтепона, будто в карман залили раскалённого свинца. Иван смахнул пот со лба, сглотнул вязкую слюну и двинулся за Пашкой, с трудом передвигая ноги. Они за четверть часа посмотрели экспозицию, сфотографировались у большой копии портрета кисти Перова, где Фёдор Михайлович, сцепив длинные пальцы в замок, смотрел куда-то в угол. Глянув на опухшие физиономии товарищей, вставших с двух сторон от рамы, Иван, забывший на секунду о своём преступлении, не выдержал и рассмеялся, уж очень эти грубые приземлённые лица кирпичного оттенка контрастировали с высоколобым, бледным и задумчивым ликом гения.

— Чё ржёшь, снимай, я устал щериться, — буркнул сквозь зубы замерший в улыбке и выпятивший грудь Пашка, кто-то ему сказал, шутя, что он красивый мужчина, и Паша, искренне поверив, теперь вышагивал по жизни, как стриженый пудель среди дворняг.

Купив магнитиков и сувениров, продавшихся у гардероба, Иван вручил каждой из старушек по тысяче рублей, поблагодарив за хороший приём. Эта жалкая попытка замирения с совестью не помогла ему, карман горел и тянул чудовищным грузом, но хранительницы музея растрогались, не ожидая столь щедрых чаевых и тепло попрощались со странными внезапными посетителями.

Мужики немного постояли рядом с музеем у старинного фонаря, покурили, уже молча, без шуток и смеха, выпили по паре глотков, и двинулись в сторону гостиницы. Надо было собирать вещи.

В номере Иван тщательно вымыл рюмку, поднял вверх за ножку и долго крутил её, любовался, как переливаются стеклянные грани в тёплом свете люстры. Потом достал из пакета бутылку с остатками виски. Поставил лафитник на стол и аккуратно заполнил до половины. Священный трепет охватил его, предплечья покрылись гусиной кожей.

— Думал ли я, уважаемый Фёдор Михалыч, что буду с вами из одной рюмки пить? Вы уж простите меня, взял грех на душу, украл ваш фужерчик, бес попутал, — прошептал Иван и выпил содержимое одним глотком. Занюхал сухой хлебной коркой, оставшейся со вчерашних посиделок, рухнул на кровать и задумался: «Зачем ты сделал это? Сегодня Ванечка превзошёл сам себя. И почему, прежде чем попасть в дурацкую, иногда совершенно дикую историю, ты, взрослый семейный человек, думаешь не головным мозгом, а другими частями тела, не предназначенными для сложного и важного процесса?»

К сожалению, эта дилемма всегда его мучила уже после случившегося. Восстанавливая в голове хронику событий, преодолевая тяжёлое, разрывающее душу чувство вины, находя в памяти отправную точку, то самое метафизическое мгновение, отмечающее дихотомию бытия, когда ещё можно было остановиться и пойти другим, светлым путём, принять правильное решение. Ну как «правильное»? Хотя бы такое, чтобы потом не терзала совесть.

Иван взял себя в руки и собрал рюкзак. Вечером на всякий случай посмотрел городские новости, с волнением ожидая сообщения о похищении ценного артефакта из местного музея, но, к счастью, всё было тихо, и он с облегчением выдохнул. Выпил ещё немного виски из рюмки Достоевского и лёг спать.

Ночью ему снились старушки с добрыми лицами. Они шарили своими сухими лапками по его лицу и телу, что-то шептали неразборчиво. Странно, почему-то они были голые и плоские, с неприятно колыхающимися высохшими блинами грудей, словно вырезанные из мятого пергамента. Иван не хотел смотреть на тела и жмурился, но почему-то у него не получалось, веки стали прозрачными. Сон был не страшный, но какой-то гадкий. Проснувшись, Иван не испытал облегчения. У него сохранилось скверное физическое ощущение на коже, будто его вываляли в невидимой паутине, которую он тщательно пытался смыть с утра, долго поливая лицо и плечи из треснутой душевой лейки.

2

В дороге настроение улучшилось, и он забыл о странном сне. Павел с машиной остался на техобслуживании в Питере, а Фёдор с Иваном решили поехать на поезде, быстрее хотелось добраться домой, в маленький город на берегу холодного залива. Коротали время в кафе в центре вокзала. Столики были установлены на ромбовидном подиуме, обтираемом разношёрстным людом.

Вокзальная жизнь кипела. Беспокойные пассажиры, задравши голову, изучали расписание поездов, таксисты с лицами уркаганов, вылавливали выгодных клиентов, пузатые, опохмелённые и поэтому жизнерадостные охранники в чёрных ушанках бродили парочками, обсуждая воскресную рыбалку, вездесущие цыгане искали подходящих для развода «лохов», и подозрительные сухощавые восточные юноши пытались впарить ворованные мобилы сонным, немного испуганным «окающим» провинциалам с северных поездов.

Друзья пили пиво и разговаривали о всякой ерунде.

— Ты читал Достоевского? — вдруг серьёзно спросил Иван.

— Странный вопрос, — удивился Федя внезапному повороту в беседе. — В рамках учебной программы, как и все: «Преступление и наказание», но шло со скрипом, тяжеловат Фёдор Михайлович для меня.

— Ты же школьник был, попробуй сейчас, для взрослого человека там бездна смыслов! … Интересно, что многие после школы не открывают классиков, людей как будто прививают от хорошей литературы. Я недавно решился, «Преступление и наказание» перечитал, «Братья Карамазовы» вообще на ура пошли, я уж не говорю про «Идиота». Возьмись на досуге!

— Не, Ваня, я уже не осилю, нет времени, да и лень, лучше в сериал тупо повтыкаю на диване. Знаешь, для меня самое популярное чтиво сейчас — это брошюры скидок в районном супермаркете, — хлебнул пива Фёдор и покосился на симпатичную пассажирку, проходящую мимо. Он долго и жадно рассматривал лицо и фигуру, кажется, изрядно испугав женщину.

— Ты это, Федька, имей совесть, я тебе говорил, регламент — полторы секунды, смотри и сразу отводи глаза. Ох уж этот твой раздевающий зырк на полминуты и жаркий танец бровями, — засмеялся Иван. — Не-е-е…, с тобой неудобно рядом находиться, если бы можно было сажать за изнасилование взглядом, ты бы уже загремел пожизненно по совокупности преступлений.

Товарищи за долгую командировку соскучились по красивым женским лицам, коих мелькало много в толпе вокзальных посетителей. Они забыли о Достоевском и увлечённо стали рассматривать и обсуждать проходящих фемин.

Оставив коллегу с рюкзаками, Иван сбегал в привокзальную букинистическую лавочку, в которой был частым гостем. Он плохо спал в поезде, обычно покупал томик небольшого объёма, чтобы успеть прочитать за ночь. Книгу, выходя на своей остановке, оставлял на столике в купе.

В магазине целенаправленно направился к полке русской классики и чётким движением зацепил «Игрока», который обошёлся дешевле бутылки пива.

В купе они загрузили рюкзаки в рундуки под нижними полками. Разложили постель, молча смотрели в окно. Напротив двинулись цистерны, и создалась полная иллюзия движения их состава. В дверях мелькнула проводница, выдворяя провожающих.

Вагон тряхнуло, и где-то в душе Иван осознал, что сейчас проживает очень важный момент. Он заранее понял, что, как всегда, примет неверное решение и чувствовал свою обречённость.

По-хорошему, ему надо было просто раздеться, стащить ботинки, лечь, открыть Достоевского, …и наступит утро, и будет как надо. Он достал книгу из широкого кармана висящей рядом с дверью куртки и положил на столик.

Федя, улыбаясь, молча наблюдал за товарищем.

— Чего хихикаешь? Я читать, а ты давай укладывайся, — сказал Иван, открывая серый том с пожелтевшими страницами.

«Глава I. Наконец я возвратился из моей двухнедельной отлучки…» — Иван пробежал глазами начало и задумался.

Возвращаясь домой бесчисленное количество раз, он узнал опять этот зуд, внутренний раздрай и незаконченность действия, и желание чего-то большего. Наверное, когда нет у мужчины сложного изматывающего похода, нет новых открытий и эмоций, остается только растрачивать себя на пустые вещи.

Иван перехватил хитрый взгляд Фёдора.

— Что?

— Ничего. …Помнишь, как ты говорил, когда гоняли в Воркуту: «Вагон-ресторан манит меня, как зелёные острова в океанской пустыне». Сейчас как? Манит?

— Хрен с тобой, золотая рыбка, погнали, — Иван захлопнул книжку и сунул её в откидную сетку под верхней полкой. — Предначертанное да случится!

— Это к чему, не понял? — удивлённо спросил Фёдор.

— Ничего, двигай булками.

Друзья на всякий случай сообщили проводнице, что вернутся поздно и направились в сторону девятого вагона, где располагался поездной шалман.

3

Хлопнула дверь в питейное царство, послышалась хоровая музыка, друзья осветились мягким светом, и тотчас к ним порхнула большой светлой бабочкой миловидная щекастая официантка. Судя по её манящей улыбке, тесной блузке с глубоко расстёгнутым воротом, она прошла подготовку по СДРКа (Стандартным Действиям Раскрутки Командировочных). Когда она наклонялась, посетители мужского пола, а их было подавляющее большинство, теряли дар речи от душераздирающего зрелища: её главное пухлое богатство выкатывалось к обрыву и опасно колебалось у края упругой молочной волной, в любой момент готовое сорваться вниз. Каждый клиент считал, что знак именно ему, мысленно щупал эти прелести, сглатывал слюну и заказывал ещё палёной водки по цене Курвуазье.

— Какие замечательные гости пожаловали, молодые и красивые, я вам местечко хорошее берегла, словно чувствовала, присаживайтесь, — со сладостью в голосе встретила девица новых посетителей.

Хищно двинулись брови Фёдора.

— Не такие мы уж и молодые, — улыбнулся он, расправил плечи, плюхнулся на бордовый диванчик и незаметно снял под столом обручальное кольцо.

Иван видел это трюк уже не раз, когда его коллега намеревался идти в активное наступление.

— Такие красавцы, я бы вот за любого из вас хоть сейчас замуж вышла, — сказала официантка, легонько коснувшись Ивана, разложила книжки с блюдами.

— Прям сразу замуж?

— Конечно, мои хорошие, я телефончик позже оставлю, — она наклонилась к ним в контрольный раз и задержалась в этой позе, словно хотела закрепить оглушающий эффект от своего декольте.

Федя встал в стойку, отработанным басом отчеканил, не заглядывая в меню:

— Салат, солянку, мясо по-французски и бутылку водки …каждому! Счёт общий.

— Ого, какие молодцы, так быстро! Уважаю решительных мужчин, — официантка быстро чиркнула в блокнотике и переспросила: — Если каждому, то, получается, две бутылки?

— Нет, бутылку одну, — уточнил Иван и строго посмотрел на проглотившего наживку, коллегу.

— И два пива, пока ждём, — не унимался Федор.

Девушка кивнула и удалилась, покачивая бёдрами по очень большой амплитуде.

— Видал, на меня глаз положила, — прошептал Федя.

— Не будь дураком, у неё работа такая — вид делать глубокой и искренней заинтересованности, чтобы ты, Феденька, раскошелился.

— Ты так говоришь, потому что я ей больше понравился.

Иван махнул рукой:

— Можешь себе забрать невесту эту.

Они, перешучиваясь, посчитали совместную наличность. Казалось, денег хватало с запасом.

Тем временем официантка вернулась с двумя бокалами пенного:

— Пять минут, мальчики, и всё будет.

— Не переживайте девочка, мы никуда не торопимся, — улыбнулся Фёдор и выверенным движением сунул зубочистку в край рта. — Кстати, как вас зовут?

— Алёна.

— Какое сладкое имя, прямо родное, наше! А меня Иннокентием величать, будем знакомы, — Фёдор привстал и отбросил чёлку со лба.

Официантка хихикнула, закатив глаза, щёчки её покраснели, будто от удовольствия внезапной радости знакомства, но вдруг она хищно прищурилась, заметив новых посетителей и рванула к свеженьким, не окученным кошелькам.

— Ну что, «Иннокентий», — выпьем за «настоящую» любовь! — поднял пиво Иван.

— Ты погоди, ещё не вечер, — не терял надежды Фёдор.

— Федька, ой, прости, Кеша, сегодня я так буду тебя называть, — сказал Иван. — У тебя же жена, прекрасная и умная, зачем тебе эти нелепые ужимки и приторно-масляные увивания? Завтра утром уже будешь дома, под тёплым родным бочком.

— Все ходоки говорят, что это — как рыбалка, важен процесс. …Но, если честно, …знаешь, я чувствую, — старею. Хочется понять, могу ли я ещё нравиться не пенсионеркам с ресепшена районных гостиниц, а именно симпатичным женщинам моложе себя, примерно таким, как Алёна, — Фёдор вздохнул и выпил одним долгим глотком сразу полбокала. Взял салфетку и вытер пену с верхней губы. Посмотрел в окно. — Сложно, Ваня. Желание пропало любить. Трахаемся с жёнкой без души… И понимаю, ничего уже не изменишь, будем доживать.

— Давай, не хандри, мы столько пережили и переживём, — Иван отхлебнул немного. Пиво было кислое. — Знаешь, Федь, ты, наверно, прав, физическая любовь, пожалуй, одна из несущих стен в здании мужского бытия. Всё наше сознательное существование с десяти лет можно представить как историю вожделения и удовлетворения: вначале тебе не дают, потом дают, но ты не умеешь и позоришься в постели, потом ты умеешь и трахаешься как бог, тебе скучно и хочется нового. Кстати, мы примерно сейчас находимся на данном этапе, но, как правило, нам некогда искать на стороне приключений, мы работаем, созидаем. …Хотя почему, ты же находишь и очень успешно, да Иннокентий?

— Поправочка! Я всегда трахался как бог — и вначале, и сейчас, — Федя поставил пустой бокал на стол довольно ухмыляясь.

Иван, закатив глаза, шлёпнул ладонью по лбу, мол «ну что с тобой делать?», продолжал: — И этот волшебный краткий период занят бесконечной пахотой и бытовыми заботами, ты не замечаешь, как проскакиваешь его. …Наступает плохое время, уже снова не дают, потому что ты старый и некрасивый. И вот — ты немощный и равнодушный хрен, в объятиях старика Альцгеймера рассматриваешь картинку на обоях в ожидании скудного пенсионерского ужина. …Стучится приступ и вуаля! Хорошо, если сразу откинешься и не будешь, в самой долгой для тебя теперь дороге до клозета, оставлять за собой жидкий коричневый след.

— Расписал мне перспективку, спасибо, дорогой. Значит, задача сейчас — получить от жизни всё в наш «золотой» период? А как же терпение, преодоление себя, душевные метания? Всем в конторе уши прожужжал про моральный закон и существование по совести.

— Я запутался, Феденька. … Кажется, все наши моральные терзания мельчают перед естеством, перед желанием, особенно после долгой командировки.

— Вот и салатик, — вклинилась в их разговор запыхавшаяся Алёна.

Она выгрузила с подноса хлеб, тарелки и керамический чайник с двумя аккуратными чашечками.

— Алёнушка, милая, мы не просили чая.

— Тише, мальчики. …У нас новые правила: не имеем права торговать напитками крепче пива, поэтому соблюдаем маскировку.

Иван огляделся, и правда, на всех столах стояли такая же посуда, как будто они находились в чайхане, а не в поездном кабаке. Он поблагодарил официантку, взял чайник и, придерживая крышку, аккуратно налил прозрачный ядовитый напиток в поданные чашечки.

4

— Ты смотрел фильм «Гостья из будущего?» — громко спросил Иван.

В ушах гудело. Преданное лицо друга расплывалось, и Ваня долго фокусировал взгляд. Перед ними громоздились пустые бокалы, постукивали выпуклыми боками два пустых чайника. Они допивали шестое или седьмое пиво.

— Конечно, каждые каникулы, — кивнул Фёдор.

— Сложно будет, но я попробую объяснить свою мысль. Что я хочу сказать? Я о машине времени, но чтобы такой: заснуть, посмотреть и проснуться со знанием будущего, и сделать всё правильно. …Ты знаешь меня, Федя, я чувствую иногда некоторые вещи наперёд. Помнишь? Мне приснился снегопад, хотя прогнозы молчали! Я единственный поменял резину в конторе, и все смеялись, а снег-то выпал! Или на трассе. …Ведь я вас задержал тогда с выездом, а там фура завалилась, аккурат бы попали! Потому что нехорошо мне было. Чуйка моя сработала!

Фёдор молча кивал.

— И есть у меня какая-то тоска, что ли. Вот живём мы в самой лучшей стране, говорят, хорошо живём, с каждым годом всё лучше, а я так вижу — наоборот, всё хуже и хуже, и иногда, кажется мне, падаем мы, Феденька, в яму чёрную. Глубже теряюсь и слепну. Была бы машина времени, посмотреть, что там лет через пятьдесят, уточнить моё предчувствие, прав ли я, или ерунда, так, показалось. И боюсь я увидеть, что нет в будущем страны нашей, люди странные злые ходят, на чужом языке говорят.

— Ну-у это, проснулся ты, …это, узнал, и чё бы сделал? — Фёдор с трудом сформулировал вопрос, допил пиво и стукнул пустым стаканом об стол.

Иван подумал и сказал:

— Ничего.

За спиной у него шушукались автомобильные барыги. Сквозь ресторанный гомон выхватывались обрывки: «…модельный ряд, …новый кузов, …прибыли нет, …волатильность шальная, …рынок рухнул, …продажи упадут в ноль».

Слева гоготали парни чуть за двадцать, смотрели смешные ролики на телефоне.

Иван тёр виски и после долгой паузы сказал твёрдо и трезво:

— Может, и сделал бы что-нибудь. … Нет, Федя, забудь, что я тебе говорил, главное для мужчины не бабло, жратва сладкая, да трах-тарарах ещё, а глобальная самореализация! Понимаешь? У настоящих людей должна быть высокая цель. В войне победить, страну заново построить, материк открыть новый, или к звёздам, вверх, — вот какая цель! Это конечно, метафора, но ты меня должен понять, Федька, друг сердешный!

Иван протянул руки и потряс друга за плечи:

— Мы же нормальные люди, человеки, а не вот это. Посмотри, — он качнул головой в сторону соседнего столика. — У них проблем нет, счастье посредственности знаешь в чём? Они не осознают своё невежество и не мыслят высокими категориями. …Гы-гы-гы, вся жизнь в шутейках и в поисках колбасы по скидке.

Он рухнул обратно на диванчик:

— Хотя, и мы, наверно недалеко ушли, такие же серые, водку жрём да про баб толкуем, и ты тоже хорош, …читай Достоевского, а не всякую лабуду, понятно?

— Мальчики, вы что-то разошлись, давайте я вас рассчитаю и баиньки, — к ним подошла Алёна, уже не так призывно улыбаясь, положила счёт и застыла в ожидании.

Иван прищурился, глянул краем глаза на серый бланк, исписанный кудрявым ученическим почерком: — Что-то из памяти выветрился вкус лобстеров с трюфелями, а судя по итоговой цифре, мы точно должны были их кушать.

Он кинул всю наличку на стол:

— Сдачу оставьте себе!

Девушка быстро пересчитала и спрятала деньги, глазки опять налились медком:

— Что-нибудь ещё желаете?

— Редкий случай, но мальчики сегодня остались голенькие. Денег нет! — вздохнул Иван.

— Если хотите ещё водочки или чего-нибудь, можете оставить паспорт в залог, потом с деньгами к поезду подойдёте, документ вернём.

— Иван чуть не поперхнулся остатками пива: