Полная версия
Школа была открыта. Оставив рюкзак у входа, новый учитель двинулся через коридор в светлую рекреацию, осторожно ступая, но все равно поскрипывая старыми досками. На каждом двери висели таблички с красивыми вензелями, расписанные выжигателем. Кабинет географии имел номер двенадцать и находился на втором этаже сразу же у лестницы. Кирилл провёл рукой по белой свежевыкрашенной двери, она была старинная, когда-то с красивой фигурной фрезеровкой, теперь еле видной за многолетними слоями краски, которые накладывались каждое лето, долгое время формируя новый тип современных осадочных отложений. Наверное, если сделать срез покрытия, то можно было бы посчитать, как по годовым кольцам дерева, сколько лет этой школе.
«Да, конечно, очень важное дело, и заниматься этим будут в научно-исследовательском институте «Лакокрасочная хронология», — подумал Кирилл.
Он бродил по рекреациям и коридорам, пока не наткнулся на дверь с надписью «Директор». Постучался.
— Войдите, — отозвался тихий голос.
Его встретила директриса Алевтина Ивановна, милая седая женщина в лекторских очках — он уже был заочно по телефону знаком с ней.
— Здравствуйте, я Кирилл — ваш новый учитель географии, если возьмёте, конечно, — он улыбнулся.
— Здравствуйте, Кирилл Николаевич, здесь вас будут звать по отчеству, привыкайте. Присаживайтесь, надо обсудить ряд вопросов.
— Значит, так, Кирилл Николаевич, — очень серьезно начала директриса. — Вы оформлены с завтрашнего дня, даю время на обустройство до выходных, и с понедельника приступайте к своим обязанностям. Остаётся немного времени до начала учебного года, ознакомьтесь с материальной базой, пособиями и картами. Приберитесь в лаборантской, а то у Юкко Матвеевича, учителя, который у нас замещал географа, там страшный беспорядок. — Она достала два ключа. — Вот ключи: от кабинета и подсобки, можете оставить себе, у нас есть дубликаты. Надеюсь, вы не курите?
— Нет.
— Это хорошо.
— Да, вот ещё что, — её голос заметно смягчился. — У нас возникла серьезная проблема, и я думаю, что вы поможете нам, — она сняла очки и посмотрела в окно.
— Конечно, помогу, если это в моих силах.
— Длинная и сложная история, но я постараюсь вас не задерживать долго.
У нас в школе есть замечательный человек, Семён Васильевич Ипатов, биолог, учитель от Бога. Наши дети в столицу на биофак поступали, хорошо готовил, олимпиады областные выигрывали, — Алевтина Ивановна вздохнула.
Кирилл внимательно смотрел на неё. Директриса поведала ему странную, жутковатую историю, и во время её тихого, монотонного рассказа ему показалось, что Алевтина Ивановна будто уменьшилась в размерах, превратилась в обычную причитающую бабулю с добрыми глазами, только без платочка на голове.
— … Человек он бездетный, вдовец, живёт, точнее, жил в большом доме, если пройдёте по дороге до северной окраины, его последней двор перед лесом. Мужчина хороший, только в личной жизни не задалось. С Ириной, женой его, детей Бог не дал, а ведь как любили друг друга. Работать Семен ей запретил, разве что по дому да с цветочками в огороде. Любила за ягодками, за грибками сходить. А так всё время у окошка сидела, на птичек смотрела. Кормушку он ей сделал, как теремок. Сам всех птиц знал наизусть, да по латыни ещё и её научил. Так Ириша с птичками умом и тронулась, они её уже не боялись, с ладони клевали. С людьми совсем перестала общаться, когда выходила, редко, правда, на прохожих вдруг набрасывалась с руганью и оскорблениями, гадости ужасные кричала, что и не передать, а тоже ведь из интеллигентной семьи. Пошло, поехало, что пыталась свой дом поджечь, вот и увезли в психушку. Потом уже соседка рассказывала, что в тот день, ближе к обеду, Ириша вышла на улицу с банкой и со свечкой горящей, плеснула чем-то на кормушку с птицами и подожгла её. Некоторые птахи выпорхнули и полетели, пламенем объятые, посыпались синички огненными комочками. Остатки керосина (позже выяснилось, что это было горючее для ламп) Ирина выплеснула на дом. Тут уж соседка выскочила, закричала да народ подоспел, скрутили её. Отправили в райцентр в больницу.
Спустя три недели вернулась ниже травы, и раньше-то словечка не дождёшься, а тут даже с Семеном наедине молчала. Но успокоилась после лечения, не знаю, чем там пичкали, больно уж заторможенной стала. В лес всё равно ходила, там и сгинула. Прошлой осенью ушла за клюквой и не вернулась, у них там как раз тропинка идёт от дома, через три километра болота бескрайние начинаются.
Искать-то никто, по правде, и не разыскивал толком. Только Семён бегал по селу, кричал, просил помощи для поисков, исхудал, из лесу не вылезал, работу закинул. Ириша как воду канула.
Спасибо Юкко Матвеевичу, тот старался, подменял Семёна, про пестики, тычинки рассказывал. В ботанике он специалист. Зоология преподавалась, я так понимаю, по личному охотничьему опыту, а анатомия с общей биологией, не буду лукавить, запущена. Упал, конечно, уровень знаний у детей.
В конце июня Семён Васильевич взял отпуск, собрал платья Ирины, сложил в пустой гроб и похоронил. Даже поминки справил, правда, народу немного пришло, постеснялись люди. Больше месяца Семён пил.
— Кстати, надеюсь, у вас, Кирилл Николаевич, с этим делом проблем нет? — вдруг прервавшись, очень строго, совершенно другим тоном, спросила Алевтина Ивановна, бросив внимательный взгляд поверх очков.
— Да ну что вы! — поспешно воскликнул Кирилл, заёрзав на стуле.
— Хорошо.
Она продолжила:
— Три дня назад, вечером, Семён обложил дом дровами и хворостом и поджёг. Так и стоял у пожарища, с котом на руках. Ещё все цветы домашние, герани да фиалки, из дома вынес. Мужики подбежали с вёдрами, попытались залить пламя. Не давал же, драться полез. Кричал: «Не тушите, пусть ярче горит, может, Ириша увидит зарево, найдет правильную тропинку и вернётся домой».
— Не пожалел наш Семён Васильевич даже отцовского дома, а всё для того, чтобы дорогу мёртвой жене показать, — Алевтина Ивановна ещё раз тяжело вздохнула.
— И что с ним теперь? — спросил Кирилл.
— Скрутили его и увезли в район, в ту самую лечебницу, где Ирину держали. Никто не знает, надолго ли его там закрыли, но я уверена наверняка, что учителем он работать не сможет.
— И теперь вы хотите предложить мне, помимо географии, вести биологию?
— А вы догадливый, Кирилл Николаевич! Надеюсь, войдёте в наше положение. Хотя бы первое время. У вас же стоит в дипломе биология?
— Я имею право преподавать, до… до девятого класса. Вы знаете, общая биология и генетика, как-то мимо прошли. Впрочем, да, я соглашусь. Раз, как вы говорите, зовут товарища, Юкко Матвеевич? Раз ваш учитель труда смог, так и я смогу, — улыбнулся Кирилл, — да и как можно отказаться, если уже приехал за тысячу километров.
— Отлично, Кирилл Николаевич, думаю, мы с вами сработаемся, — Алевтина Ивановна преобразилась в чиновничье обличье и перешла на строгий, деловой тон. — Итак, в ваши должностные обязанности теперь входит, помимо физической и экономической географии, преподавание естествознания, ботаники, зоологии, анатомии и общая биологии с генетикой. Ученики с пятого по одиннадцатый класс. Предупреждаю, дети разные, есть очень сложные. Впрочем, сами всё увидите.
Она достала из ящика ещё три ключа, два в связке и один покрупней отдельно.
— Вот ключи от кабинета биологии и лаборантской, а большой — от вашей квартиры, она неподалеку находится, через дорогу, переулок Боровой, дом два, квартира один. Вы увидите, поворот налево у большой ели. Платить будете только за электричество, дрова привезут. Вода в колодце через дорогу, посуда и ведра в доме есть. До понедельника, Кирилл Николаевич.
— До свидания, Алевтина Ивановна, — попрощался Кирилл. Подняв свой рюкзак, вышел на дорогу.
«Свезло так свезло, — на него навалился такой груз, что рюкзак показался невесомым. — Бляха муха, пестики, тычинки и митоз с мейозом. … Не мой конёк, надо будет освежить биологию». Обдумывая тяжёлую долю сельского учителя-универсала, он, минуя любопытные взгляды случайных прохожих, выбрался к огромной пушистой ёлке в два обхвата и повернул налево.
Кирилл прошёл по тропинке мимо забора, покосившегося сортира, сколоченного из посеревших от времени досок, и увидел дом такого же цвета, что и туалет. Это был щитовой барак на четыре клетушки. Соседские апартаменты пустовали, на двери с номером два висел большой амбарный ржавый замок. Помещение предназначалось для учителя информатики, который так и не появился в новом учебном году. Хату за задней стеной занимала тихая пенсионерка, которую за всё время жития Кирилл видел раза два, она уезжала на зиму в город, к дочери, а с четвёртой недавно снялась молодая семья на заработки в райцентр.
— Здравствуй, дом, милый дом, — Кирилл отворил дверь квартиры и ступил через коридор на кухню, помещение два на четыре метра, большую часть которого занимала дровяная плита с двумя конфорками. У окна стоял небольшой стол, покрытый клетчатой красно-голубой клеёнкой, рядом два винтажных табурета. Холодильник отсутствовал как класс.
Кирилл протиснулся в комнату, скинул рюкзак и сумку. Обстановка приятно удивила. Ничего лишнего, большая железная кровать с шишечками и высоким матрасом, стол, пара стульев и старинный красноватый сервант с дребезжащий при каждом шаге посудой. Неожиданным бонусом оказался гипсовый бюст Пушкина, который косился с полки на нового своего сожителя. Позже Кирилл выяснил, что Пушкин — это наследство от молодой учительницы французского языка, не продержавшейся в школе даже полугода. Что послужило причиной её поспешного бегства — грубоватые деревенские дети, одиночество или нелёгкий быт — не известно, но скрылась француженка без предупреждения с первыми ноябрьскими морозами, и, подобно Наполеону, бросившему свою армию, она забыла в шкафу несколько книжек французских поэтов и бюст Александра Сергеевича.
Вы скажете: как романтично: долгими зимними вечерами, под треск горящих поленьев, молодой сельский учитель будет читать Бодлера, Верлена или там Рембо. К сожалению, нет и еще раз нет! Все книжки были на французском языке, а ждала их печальная участь погибнуть в огне, в один из тех дней, когда Кирилл, навоевавшийся за день с нерадивыми учениками, проигрывал сражение с печкой и сырыми дровами. Газеты и растопка закончились. Психанув, он побросал поэтов в топку с шипящей осиной. Ах, как запылал Рембо:
J’ai vu des archipels sidéraux! et des îles Dont les cieux délirants sont ouverts au vogueur: — Est-ce en ces nuits sans fonds que tu dors et t’exiles, Million d’oiseaux d’or, ô future Vigueur?2Верлен с Бодлером слишком отсырели и долго тлели, но потом тоже занялись весёлым огоньком. Через несколько минут стихи превратились в пепел, а поленья так и не загорелись. Кирилл не смог победить холод, жертва была напрасной, и французская поэзия не согрела озябшего учителя. В два ночи он выгреб чадящие головешки в ведро и выбросил их в сугроб у двери, а сам лёг, не раздеваясь, в ледяную кровать и закутался в спальник.
На следующий день восьмиклассник Серёжа Синицын, проходя мимо учительского стола, принюхавшись, сделал громкое замечание:
— Кирилл Николаевич, пахнет чем-то копчёным или палёным. У вас ничего не подгорело?
Класс захихикал.
— Подгорело, Серёжа, подгорело! Моё терпение! Приготовьте листочки, будете писать проверочную работу.
***
Кирилл достал из рюкзака бельё. Мама собрала ему два комплекта тёмно-синего цвета с разбросанными маленькими белыми цветочками. Заправил постель. Развернул спальный мешок и засунул в пододеяльник. Присел на матрас — хорошо, удобно! В детстве похожая купеческая кровать была у бабушки в деревне.
Вспомнил, что надо позвонить домой.
— Алло, мам, привет, я на месте, жильё дали замечательное. Не плачь, мам, у меня все хорошо. До свидания, мам.
Он скинул ботинки и потянулся до хруста в суставах, посмотрел вверх, потолок оббит фанерой и выкрашен белой краской, прямо над изголовьем проходила балка из струганого бруса, разбитого продольными разрывами в палец толщиной. «Опять трещина». Кирилл улыбнулся и закрыл глаза.
Проснулся уже в сумерках, захотелось в туалет. Обулся, вышел в коридор длиной в пару метров. Кирилл сделал пять шагов, потом еще десять, потянул руку к входной двери, но не смог достать. Ускорил движение и побежал. Мчался что есть силы, как на последнюю электричку, едва не задевая локтями стенки узкого прохода. Собравшись, он прыгнул и толкнул дверь, чуть не упав на крыльцо.
На улице стемнело, за огородами тлел край неба, в другой стороне показались звёзды, сверкавшие гораздо ярче тусклого уличного фонаря у дома. Они мерцали красноватым огнем и медленно падали, как будто паря в воздухе, увеличиваясь до размеров монет и шариков для настольного тенниса. Звёзды летели к нему. Вдруг одна спланировала прямо во двор и потухла, потом другая, третья, как хлопья пылающего снега, они медленно оседали на землю и гасли, сотни и тысячи маленьких огоньков размером с детский кулачок. Кирилл опустился на корточки и положил один потухший комочек на ладонь, присмотревшись, он разглядел клюв, лапки и почерневшие опалённые перья — в его руках лежала маленькая сгоревшая птаха. Поднявшись, он увидел, что вся земля засыпана по щиколотку обугленными догоравшими птицами.
3
В понедельник с восьми утра Кирилл разгребал в узкой подсобке за кабинетом географии, гордо называемой лаборантской, завалы из глобусов, разрозненных минералов из разных коллекций, рулонов с картами и залежей прочего иллюстративного мусора.
Бывает такое, наводишь порядок в шкафу со старыми книгами, найдёшь утерянную когда-то очень интересную научно-популярную брошюру, плюхнешься на пол среди башен из томов и собраний и забудешь обо всём. Очнёшься, вот уже и вечер наступил, время летит незаметно. Кирилл увлёкся, сортируя схемы по геологическим и почвообразующим процессам, рельефу, климату отдельных материков и природных зон, он зависал над некоторыми листами, вспоминая курсы общей геологии, землеведения и географии материков и океанов. К своему удовлетворению, заметил, что многие вещи он мог бы объяснить лучше, чем на картинках, а некоторые выкладки и вовсе устарели, так что учёба в вузе прошла не зря.
Пару раз с утра заглядывала Алевтина Ивановна, но, удостоверившись, что новый работник занят и, судя по всему, добросовестно исполняет свои обязанности, больше его не беспокоила.
Среди наглядных материалов любознательный географ откопал репродукцию Поля Гогена: двух таитянок с фруктами и цветами. Наверное, подразумевалось, что при описании внешних особенностей местных жителей Полинезии учитель должен продемонстрировать эту картину. На практике это вряд ли осуществлялось, судя по толстенному слою пыли на пожелтевшем картоне. В поурочном планировании в тетрадях Кирилла о женщинах Океании тоже ничего не было, поэтому он решил, что пусть лучше Гоген украсит его скромное жилище.
Шедевр мировой живописи органично вошёл в простенок над кроватью, и две молодые девушки с Таити стали свидетелями многих бурных сцен, разыгрываемых в нашей пьесе главным героем на тускло освещённых подмостках размером четыре на три метра.
После обеда, состоящего из булки и литра кефира, Кирилл перебрался в кабинет биологии. В лаборантской, не в пример обширней закутка в классе географии, царил порядок. Натёртые до блеска микроскопы замерли в звеньях по четыре за стеклянными витринами шкафов, на стеллажах в шеренге по одному, клюв к клюву выстроились чучела грачей. Приготовленные учебники разложены в идеальных стопках. Пособия рассортированы по классам, от ботаники к общей биологии, каждые в своей ячейке, сколоченной из тонких отшлифованных реек.
— Эх, Семён Васильевич, какой же вы молодец, — воскликнул Кирилл, оглядевшись. — Как жаль, что так получилось.
Семён Ипатов, как заметила директриса: «учитель от Бога», — уставший мужчина средних лет, облачённый в растянутые спортивки и хэбэшный серый халат, в это время стоял с открытым ртом перед дежурной сестрой, показывая, что добросовестно проглотил выданные ему послеобеденные таблетки.
Кабинет биологии утопал в цветах, на каждом горшке наклеена этикетка с русским названием и видовым обозначением на латинском языке. Знаток комнатных растений Кирилл был так себе, из всего многообразия узнал только герань, фиалку и алоэ.
«Да еще вот этот с жёсткими листьями — „тёщин язык“ вроде бы».
Он потрогал продолговатый зелёный полосчатый лист.
— Знаете, как называется этот цветок? — раздалось за спиной географа.
Кирилл вздрогнул и повернулся. У двери улыбался голубоглазый коренастый мужчина с седым ёжиком и перебитым боксёрским носом.
— «Тёщин язык»? — неуверенно ответил Кирилл.
— Сансевиерия! Семён, кстати, не любил простонародные названия, всё ему надо было по науке.
— Сансевиерия, — повторил Кирилл, — красивое слово, звучит, как испанское женское имя. Решено, назову свою первую дочь Сансевиерией.
Мужчина со сломанным носом рассмеялся.
— Я — Юкко, учитель труда и так сказать антикризисный менеджер на все руки, даже англичанку замещал, — он протянул руку молодому коллеге.
— Очень приятно. Кирилл, ваш новый географ и, как оказалось, биолог.
Юкко зажал пятерню нового товарища широкой мозолистой ладонью.
— Можно на «ты», Кирилл?
— Без проблем.
— Вижу, у Семёна оставлено всё в порядке. Предлагаю тебе, мой юный друг, спуститься в кузню Гефеста, в царство огня и труда, и отведать за знакомство неразбавленного вина, — с этими словами Юкко, не дождавшись ответа, мягко приобняв Кирилла, как старого хорошего знакомого, увлёк в свои мастерские.
В распоряжении Юкко Матвеевича были два класса: слесарный, с токарными станками и широкими столами, оббитыми толстым листовым железом с прикрученными чугунными наковальнями, чёрными тисками, и столярный — с верстаками для работы по дереву. В торце второго кабинета находился шкаф с развешанными ножовками, стамесками и киянками. Подойдя к нему, Юкко двинул плечом, стенка с инструментами плавно отъехала влево.
— Прошу к нашему шалашу, — подмигнул он.
Кирилл заглянул в маленькую уютную комнатку с диваном и журнальным столиком.
— У вас тут, как в Версале, тайные покои и секретные двери.
— Кирилл, мы же на «ты».
— Как-то непривычно, всё-таки разница в возрасте.
— Мне всего полтинник, — Юкко перегнулся за диван и достал из маленького холодильника бутыль с прозрачной жидкостью, кусок сала и банку с солёными огурцами.
— Ничего себе «всего», до тридцати бы дожить.
— Не смеши мои седые ноги, «дожить», — хохотнув, трудовик расставил угощение на столе, взял из маленького самодельного настенного шкафчика тарелки, стопки, складной нож и полбуханки хлеба. Ловко раскрыв складень одной рукой, нашинковал сало и хлеб.
— Сколько тебе, двадцать два, двадцать три?
— Двадцать три.
— Банально прозвучит, но в твоём возрасте жизнь, можно сказать, и не начиналась, — Юкко взял бутылку и посмотрел на Кирилла. — Наверно, ты считаешь себя взрослым, но извини, сейчас не война. Только на фронте люди взрослели в восемнадцать за считаные дни на передовой. Ты думаешь: «Ого! Я видел кое-что», — и даже был влюблён. Скорее всего, тебя бросили, и от обиды и страданий ты убежал сюда.
— Да, как так, Юкко, — прямо в точку, хотя мне стыдно признаться в этом!
— Юкко пожил, Юкко знает! Кто еще по своей воле в наш клюквенный угол заглянет, разве только на охоту или за ягодами. Давай-ка выпьем за знакомство, — он наполнил стопки и передал одну молодому коллеге. — Будь здоров! — выдохнул трудовик и сразу выпил.
Кирилл задумался. Почему-то вспомнил, как целовал смеющуюся под дождём Викторию.
— Чего греешь, пей, а то стоит тут, как Алла Пугачева с микрофоном. Не боись, самогон личного приготовления, проверенный.
Кирилл отогнал от себя сладкие видения и опрокинул содержимое в рот, поперхнулся слегка, резко выдохнул и закусил салом.
— Ну хорошо ведь?
— Да вроде ничего, — сказал Кирилл, присаживаясь на край дивана.
Юкко придвинул к себе стул.
— Рассказывай, как докатился да такой жизни?
— А что рассказывать, вы, кажется, знаете обо мне всю подноготную: отучился, в армию меня не берут, с сердцем проблемы, оно болит иногда, не бьётся, как надо, — аритмию ставят. Взял направление сюда… Сижу с вами, то есть с тобой, Юкко, пью самогон. Еще хочу заметить — всё правда: меня бросила девушка, и, возможно, это действительно сыграло какую-то роль в выборе места моей добровольной ссылки.
— Родители как отнеслись, что ты уехал? — спросил Юкко, разливая горький напиток.
— Мама переживает, все-таки единственный сын, а отца нет, скоро как пять лет без папы.
— Давай за маму, дай Бог ей здоровья!
Вторая пошла легче. Кирилл выудил огурец из банки, хрустнул: «Вкусно!»
— Что мы всё обо мне, расскажи лучше, Юкко, о коллективе в школе, про учеников, чем люди живут в поселке?
— Жизнь, Кирюша, к югу от мексиканской границы не очень весёлая. После самоубийства большой страны покатилась наша телега взад, да ещё быстро как —по камешкам да по ухабинам. Вся развалилась, одни щепки на обочине. Раньше леспромхоз был, промкомбинат, рамы, двери, да что, там, даже мебель делали. Я, кстати, на нём трудился, когда после армии пришел. В школе — всё местного производства, от сруба до стульев. Зверосовхоз работал, чернобурку выращивали, наши меха призы получали на международных выставках. Может, видел развалины на въезде, это наш Колизей, местная достопримечательность, коровники образцовые, нерентабельные оказались. Эх, было время! А сейчас — деградация и возвращение к натуральному хозяйству и собирательству: огороды, ягоды, грибы. Скоро за корешками в лес пойдём и про колесо забудем, а что — индейцы до Колумба на волокушах грузы прекрасно перетаскивали.
Юкко сделал паузу и плеснул в стопку самогону.
— Но не всё так плохо в Датском королевстве, есть и прогресс, ты его не видишь, а он есть. Выпьем, Кирилл, за прогресс, — он замахнул стопарь, занюхал хлебом.
— По весне вышку поставили сотовой связи, теперь даже в лесу можно болтать. А то раньше смех был, Витька Базлаев, скупщик ягод, клюквенный король, телефон купил в городе год назад, крутой ходил, с мобилой на шее, а связи нет. Так, поиграть только. Вот тебе пример, когда деньги есть, а маслица в голове — чутка на донышке. По некоторым направлениям техническое развитие идёт, глянь, по селу — на каждом втором доме по тарелке спутниковой. Бабки последнее выкладывают, крыша съезжает, пол провален, крыльцо упало, но главное — чудо техники висит. Голубой глаз должен гореть, не затухая, как доменная печь.
— Значит, выбираемся из ямы, Юкко, пенсии платят, обещают учителям и врачам зарплаты поднять. Мне в районном отделе образования подъёмные даже грозились выдать, — Кирилл сам не заметил, как выпил очередную порцию самогона, совсем не ощутил горечи, но почувствовал, как запылали щеки.
— Понимаешь, Кирюша, проблема кроется в несправедливости распределения благ. Ты говоришь, что врачи, учителя, инженеры, шахтеры, станут жить лучше. Станут, наверно, когда им смахнут метлой крошки с пола, после трапезы центровых слуг, понимаешь, даже не со стола. С грязного кухонного пола! — Юкко топнул ногой по чистым свежевыкрашенным половицам, и горькая водица дрогнула в бутылке. — Мы все пыль под ногами этих чертей, которые рвут мою страну. Жил один римский папа давненько, страдал чревоугодием, целый день он кушал, жрал, заталкивал в себя до изнеможения, принимал рвотный порошок, освобождал желудок, а потом опять трескал всякие разносолы и снова блевал, и это в голодной средневековой Европе. Так вот сейчас верховые мракобесы едят нашу Родину, отламывают огромные куски, глотают, давятся и вроде наелись, а всё равно мало, их полоскает, а они опять жрут. Ты не смотри, Кирилл, что я финн, я красный, свой и сын красного финна. Отец мой самого Ленина видел! И душа у меня хочет справедливости, и земля мне эта родная. В прямом смысле! Меня мать здесь прямо на болоте родила, когда за клюквой ходила, тут недалеко в четырёх километрах.
Распалённый Юкко плеснул самогону, встал и торжественно объявил:
