Полная версия
Ягодные земли
Роман
Владимир Тренин
© Владимир Тренин, 2026
ISBN 978-5-0070-3737-2
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Посвящается моему папе Виталию Тренину.
Из мешка
На пол рассыпались вещи.
И я думаю,
Что мир —
Только усмешка,
Что теплится
На устах повешенного.
Велимир Хлебников
Ягод нет кислее клюквы.
Я на память знаю буквы.
Самуил Маршак
Первые ягоды клюквы выросли на земле, где пролилась кровь верховного шамана племени ленапе, погибшего в битве со злыми духами.
Воин, съевший клюкву перед схваткой, одержит победу.
Вождь Медвежий Коготь
Пролог
В тот осенний день я перешагнул грань, доступную человеку, разведал что-то важное и светлое, наверно, самое главное в моей жизни, помню, что взглянул на мир с улыбкой, но тут же забыл о том знании.
Папа и шестилетний сын бредут уже два часа по туманному застывшему лесу. Мальчик устал, не говорит об этом, только иногда спрашивает отца:
— Долго ещё?
— Почти пришли, родной.
Где-то там, за величественными, уходящими в белую пустоту, высокими колокольнями северных елей в подвесках седого лишайника, их ждёт огромная рыжая торфяная равнина, усыпанная алой клюквой. Они выбираются из чащи на перекрёсток просек, квартальный столб упал от старости, отец прислушивается к туману, как будто хочет спросить совета. Он немного растерян, ушёл с пути, но виду не подаёт, аккуратно поднимает гнилой столбик, устанавливает его на старое место и всматривается в истёршиеся от времени и стихии номера кварталов.
— Смотри, сын, четыре цифры, грань между маленькими показывает на север, а большими — на юг. Встань лицом к северу и вытяни правую руку, там восток и наша цель.
Деревья мельчают, под ногами хлюпает. Мальчик сбивает влагу с паутины на кустиках черники донышком двухлитрового алюминиевого бидончика. Перед глазами мелькают отцовские сапоги. Он старается шагать широко, но не может попасть в большой след, приходится прыгать, переходить на бег. Лес расступается, и безбрежное болото, исписанное редкими кривыми восклицательными знаками чёрных сосен, открывается взору путников. Папа нагибается, собирает длинной рукой несколько красных горошин со мха и пересыпает в ладошку сына. Мальчик пробует, челюсти сводит:
— Кислятина!
— Ничего ты не понимаешь, — отец смеётся, несётся, как лось, размахивая дедовской двухвёдерной корзиной, прыгает на кочку, цепляется за стволик чахлой сосенки и кричит, будто матрос, смотрящий за горизонтом с шаткой марсовой площадки:
— Вперёд, сынок, начинаются ягодные земли!
Часть первая
1
Кирилл вытащил рюкзак в тамбур за полчаса до остановки. Проверил документы в наплечной сумке, хлопнул ладонью по карману с деньгами, прислонился к холодному железу старого вагона, стонущего и дрожащего в такт ударам колесных пар. В углу грохотало пустое ведро из-под угля. На противоположной стенке призывно краснела ручка стоп-крана, провоцируя на шальные поступки. Отогнав искушение, он посмотрел в окно: «Интересно, только мне всегда хочется его дёрнуть?»
За бортом проплывали болота с еловыми берегами. Склоны железнодорожной насыпи, заваленные старыми шпалами, поросли сорной лиственной молодью. Август — осенний месяц на Севере, и берёзы, уже подкрашенные жёлтым тоскливым цветом, провожали вчерашнего студента во взрослую жизнь. Косые капли грибного дождя расчерчивали пыльное стекло в закопчённой двери вагона на неравные многоугольники, доказывая теорему, не имеющую ответа.
Кирилл Николаевич Савельев — главный герой настоящей истории, скуластый, худощавый, но размашистый в плечах, коротко стриженный молодой человек — недавно окончил естественно-географический факультет педагогического университета и взял направление на работу в село, затерянное на просторах северной тайги. В районном отделе образования захлопали в ладоши, когда узнали, что в Клюквенном Наволоке появится географ. Последние десять лет в деревенской школе описывал землю и природные особенности дальних стран крепко выпивающий трудовик Юкко Карху, о котором необходимо написать подробнее, поскольку поселился молодой географ в ягодных красивых местах только благодаря этому замечательному человеку.
Юкко Матвеевич Карху — сын красного финна Матти, или Матвея, как прозвали мятежного старика на селе. Матти, выдающийся представитель своего народа, в революционные годы бежал в Россию, занимал важные посты, в великую чистку попал под каток государственной машины, отсидел десять лет и в итоге оказался выброшен бурным потоком жизни в тихую заводь Клюквенного Наволока. Здесь нашёл свою последнюю любовь и на шестом десятке родил сына — будущую палочку-выручалочку для школьной администрации. Юкко, не бывая в университетах, но благодаря своему просвещённому отцу, получил энциклопедическое домашнее образование, говорил на финском и английском, много читал, разбирался в естественнонаучных дисциплинах. Подружившись с этим интересным человеком, Кирилл поймёт, что история, биология, физика и химия с географией для неугомонного финна — так, семечки. Этот нетипичный, загруженный до краешка самой разнообразной информацией учитель труда хорошо смотрелся бы в обнимку с Сократом на античных философских посиделках. Матвеич не побрезговал бы кубком молодого критского вина, за которым сгоняли бы в ближайшую древнегреческую лавку румяный Платон с доанабасисным Ксенофонтом, а финн толкал ироничные речи, споря с Демокритом, ныряя в невообразимые полемические дебри, в итоге, конечно, соглашался бы с разумными людьми.
В школе он, словно штрафной ударный батальон, закрывал самые сложные направления: захандрил историк Андрей Абрамович Левин, худощавый и нервный брюнет, — и вот уже Юкко тыкает указкой в карту, будто поражая врага смертоносным гладиусом, разворачивая пятиклашкам эпическую картину падения Карфагена. Проспала учительница русского языка и литературы, Василиса Михайловна Федотова, перебрав с подругами чудесного ароматного самогона собственной выгонки, — трудовик тут как тут, схематизирует на доске меандры поэтических течений серебряного века и, вскочив на стул, цитирует на память «Облако в штанах» перед оцепеневшими старшеклассниками.
Выпускники педвузов упорно не хотели ехать в Клюквенный Наволок, а чиновники от образования не очень-то и искали замену неутомимому трудовику, который продолжал свое нелегкое дело. Увы, даже радиоизотопные термоэлектрические генераторы когда-нибудь выдыхаются. Матвеич дал сбой: замахнувши стакан перед уроком географии в седьмом классе, он вдруг начал при описании Антарктиды «затирать» ученикам про четвертый рейх, сбежавшего в конце войны Гитлера, секретные базы нацистов на белом континенте и захороненные летающие тарелки под километровым слоем льда.
Эта информация, неожиданно всплывшая из дальних кладовых перегруженного мозга, словно пена на малиновом варенье, не предназначалась для неокрепших детских умов. Школяры стали задавать странные вопросы родителям, которые пошли к директрисе Алевтине Ивановне Кузьминой, кстати, спокойной и рассудительной женщине, собравшей по этому поводу педсовет. Юкко в те дни был в ударе, заявил на сходке в учительской, что базы нацистов, возможно, есть не только в Антарктиде, но и на обратной стороне луны, и этим, похоже, вывел из терпения даже звёзды.
Ну или как там решаются важные вопросы бытия? Кто режиссирует и включает нам это кино?
Вселенский маховик получил необходимый заряд и дрогнул, запустилась цепочка роковых событий.
***
На исходе последнего курса учебы светило солнце и хрустальные сосульки истекали холодным соком, переливаясь на фоне голубого неба.
Виктория, девушка Кирилла, шла из парикмахерской, удовлетворённо ловила весенние взгляды проходящих мужчин, а когда завернула на проспект Ленина, была обрызгана черным блестящим авто немецкой фирмы с названием из трёх букв.
— Сука! — вскрикнула Вика, с грустью оглядывая свое красивое бежевое пальто.
В это время виновник несчастья резко затормозил и подал назад. В машине открылось окошко, в котором улыбался приятный молодой человек.
— Девушка, простите меня, я не хотел, молю вас, скажите, как искупить вину? — Парень сложил руки на груди и, выпучив глаза, добавил:
— Пожалуйста, пожалуйста!
Вика засмеялась. Автомобиль был последней модели, и мальчик ничего, часы у него, кажется, тоже дорогие.
Через три дня, после лекций, в тёмном коридоре Кирилл метался, как раненый зверь, и бился головой об стену у кабинета номер триста тридцать три. Только что Виктория объявила ему о расставании.
Он забросил диплом и целыми днями лежал на диване, уткнувшись в стену, вставая только, чтобы перевернуть кассету с Брайаном Ферри.
Slave to love — And I can’t escape I’m a slave to love1Кириллу всегда до слёз нравилась эта песня. Странно, сейчас ему казалось, Ферри знал, что будет плохо, и пел про него — раба любви.
Изредка на краешек присаживалась его мама Татьяна Витальевна и гладила по голове убитого горем дитя.
— Ничего, сынок, всё пройдет, найдешь другую, а это несчастье только закалит тебя, и запомни, сына, главное, чтобы тебя любили больше, чем ты их, — в общем, Татьяна Витальевна говорила тот стандартный набор слов, которыми утешают все матери мира своих несчастных брошенных сыновей.
Через две недели Кирилл встал с дивана, помылся и побрился, надел костюм и сходил в деканат за списком сельских школ, нуждающихся в услугах учителя географии.
Придя домой, скинув ботинки, достал из шкафа толстенный атлас, выпущенный еще до его рождения, и начал подробно изучать северные территории Русской равнины.
Его взгляд метался среди лабиринтов рек и бескрайних болот, переваливал через возвышенности, цеплялся за изгибы береговых линий приполярных акваторий. Наконец, он выбрался на Белое море у мыса Рай-Наволок. Надо было что-то решать.
Кирилл лег и уставился на трещину в потолке, голова его была переполнена топонимами, которые звучали сказочной северорусской музыкой.
— Вороничница и Колоконница, Половинница и Голомяная Луда, Спасов Наволок и Глазаниха, Ковкуниха да Богомолиха, а за Тонной Лудой — Мертвецкая Корга, — тихо говорил он. — Как красиво, похоже на поморское заклинание.
Он поднялся, зажал кулаки и закрыл глаза:
— Келда, Вель, Сотка, Пель, Сия, Сылога, Лувеньга да Воньга, Нюхча, Шуя, деревня Уя, райцентр Новолавела, хочу, чтобы Вика со мною сидела, —прошептав эту несуразицу, Кирилл ещё крепче зажмурил глаза и стиснул кулаки так, что хрустнули фаланговые суставы, а потом расслабился и замер.
Ему послышался знакомый смех… «А вдруг?..»
— Кирюша, иди кушать, — нарушил тишину матушкин голос из кухни.
«Мама, блин, ты что, издеваешься?» — он открыл глаза и огляделся вокруг. Вики рядом не было.
После ужина и пары часов блужданий по карте, минуя Малиновые Варакки, Пулонги, Валдаи и Мудьюги, Кирилл наткнулся на посёлок Клюквенный Наволок, который был в списке приоритетных направлений. Населенный пункт находился между двух озер, обрамленных, судя по непрерывной голубой штриховке, обширными болотными массивами. Он взял карандаш и несколько раз обвёл название — Клюквенный Наволок.
Так решилась судьба Кирилла. Сам ли избрал он этот путь, или чья-то высшая воля водила по карте пальцем, мы не знаем, но в любом случае этот выбор коренным образом поменяет не только его жизнь. Через боль и страдания, любовь и ненависть пройдёт десяток людей. И жизнь уже не будет прежней в селе, где он будет работать учителем.
2
Государственные экзамены позади, и диплом защищён на «отлично». Документы отправлены в районный отдел, и радостные чиновники Министерства образования поставили галочку в отчете.
Лето давно перевалило за экватор, заступил на смену август, билеты куплены, рюкзак собран. И ничего не хочется.
Кирилл лежал на диване, рассматривал неизменную прореху в потолке, которая сопровождала его и в счастье и в горести — так можно изучать всю жизнь линии на своей ладони, вроде ничего не меняется, но под настроение очень увлекательное зрелище.
На эту же трещину в бетоне смотрела Виктория, когда у них случилось в первый раз. Он неловко ёрзал, потом затих и пытался найти ее взгляд. Вика спокойно покосилась на него прозрачными глазами, потом немного подождала и спросила:
— Где ванная?
От нахлынувших воспоминаний стало тошно. Кирилл вздохнул, взгляд перешёл с потолка на плакат с Сильвестром Сталлоне в роли Джона Рэмбо.
Зазвонил телефон, он встал, прошёл в прихожую, взял трубку:
— Алло.
— Полкило ряпухи не желаете? — спросили на том конце провода.
— Пожалуй, возьму килограмм!
— Может, пойдём, прогуляемся? — это был его друг Пётр Казаков.
— Пойдём.
Они встретились на остановке, сели в потрёпанный грязно-жёлтый «ЛиАЗик» и доехали до набережной. В ларьке купили по паре склянок четвёртого номера, разместились на гранитных блоках. Много шутили, но с каким-то тоскливым оттенком, гораздо темнее, чем выпитое ими пиво. Время бежало, августовская ночь уронила чёрный занавес, молодёжи вокруг стало ещё больше, чем днём. Тёплый воздух заполнился пьяными визгами.
— Давай двинем куда-нибудь, где потише, да возьмём что-нибудь покрепче, — предложил Кирилл.
— Давай.
В ларьке за железнодорожным вокзалом, пошарив по карманам, наскребли на две бутылки «Стрелецкой» горькой настойки, полкило колбасы, хлеб и пластиковые стаканчики.
Зашли в ближайший подъезд хрущёвки, поднялись и решили остановиться в пролёте между четвёртым и пятым этажами. На ступеньках разложили снедь, полюбовались натюрмортом: приглушённый свет, мятая коричневая упаковочная бумага, колбасный круг, кубик хлеба и вытянутые башни поллитровок из тёмного стекла.
— Фальк бы оценил, — заметил наш герой, обучавшийся некоторое время в художественной школе.
Выпили. Потом еще по одной.
— Слушай, еще толком нигде не работали, горя не видели, а пьём уже, как видавшие жизнь бродяги — в подъезде, — отламывая хлеб, сказал Кирилл.
— Да уж, — согласился Петя и глотнул из стаканчика.
Сидели рядом на ступеньках и молча заливали «горькую». Накатило какое-то грустное опьянение.
— Представляешь, возможно, мы с тобой больше никогда и не посидим так, не выпьем, а может, и не встретимся, — сказал Петр и ткнулся головой товарищу в плечо. — Ты уедешь в свою деревню, я в армию. Дороги разойдутся навсегда.
Хлопнула подъездная дверь. Кто-то поднимался, похоже, на пятый этаж. Высокий мужчина, лет сорока, в костюме, поравнявшись, увидел на ступеньках остатки тайной вечери. Вероятно, желая вздрючить пьяных бездельников, напрягся и встал в угрожающую позу.
— Доброй ночи, а возможно, утра! — мирно сказал Кирилл, опередив его любые претензии, меньше всего хотелось сейчас конфликтов.
— Скорее утра, — согласился мужик, расслабившись. — Вы тут мусор уберите потом.
— Конечно, конечно, — заверил его Петя, услужливо подвигаясь, пропуская жильца.
Мужчина поднялся к себе в квартиру, а друзья допили «Стрелецкую» и вышли на воздух, оставив мусор на ступеньках. Светило оранжевое утреннее солнышко.
— Чувак не соврал. Действительно, утро, — сказал Кирилл.
Пройдя до ближайшей остановки, дождались первого автобуса и, стараясь быть незаметными, зайдя, скукожились на задней площадке. В пустом салоне спрятаться проблематично.
Кассирша сразу же подошла к безбилетникам.
— Проездной или платите, — строго сказала она.
Пьяные «зайцы» молча смотрели в окно.
— Мне долго ждать? Ну!
— А-а, а п-а-т-а-м-у чт-а нам некогда! — хором гордо ответили будущий педагог и военный топограф, повернувшись к билетёрше.
— Вот ведь молодёжь пошла, поганцы! — не поняв специфического юмора, она шлепнула по кнопке экстренной остановки.
Автобус затормозил, открыл двери, и два единственных пассажира вывалились наружу.
Пешком осталось совсем немного. По дороге встретилась поливочная машина. Водитель перекуривал, открыв кабину.
— Шеф, включи водичку на минуточку, пожалуйста? — попросил Кирилл и повернулся спиной, широко раскинув руки.
Мужик выплюнул хабарик, улыбнулся и включил струю, наверно, подумав: «Хоть какое-то развлечение с утра». Нашего героя окатило с ног до головы ледяным потоком, повернувшись лицом, он увидел, что водомётчик смеётся и добавляет напора.
Петя курил рядом с машиной и тоже хохотал.
— Спасибо, дядя! — крикнул Кирилл, отпрыгнув в сторону.
Дальше шагали веселее. Печаль смыло поливальной машиной, и мысли закрутились в голове. Придя домой, Кирилл скинул мокрые кеды, зашёл в свою комнату и посмотрел на Рэмбо.
— Чего, Джонни, зыришь, где наша не пропадала? Прорвёмся! — он сдёрнул одежду и прыгнул на диван.
***
Поезд выходил из последней кривой к станции. Замелькали гаражи и огороды райцентра. Кирилл нащупал телефон, посмотрел время. Голубовато-серая «Нокиа» ловко, как ручка финского ножа, умещалась в ладонь. «Сотовый» подарила ему мама перед отъездом, чтобы он всегда был на связи. До вчерашнего дня своего телефона у него не было, только у Вики. Он вспомнил, как разгружал вагоны, откладывал деньги со стипендии, чтобы обрадовать на Новый год любимую девушку. Но ей не понравился цвет подаренной трубки, и пришлось идти сразу после праздников в салон, со скандалом менять синий мобильник на розовый. Смешно, но в «сотовом» забит только один абонент — его домашний с именем «Мама. Дом». Повертев телефон, зайдя в контакты, Кирилл записал второй, хорошо ему знакомый номер и имя хозяйки — «Виктория». Внезапно сдавило грудь. В это время в тамбур зашла проводница.
— Что, не терпится на твёрдую землю? — спросила она.
Он отвлёкся от кнопок, кивнул и улыбнулся через силу, сделал вид, что пишет сообщение. Тупо глядел на светящийся экран с любимым именем, чтобы больше ничего не напоминало о нём, он сократил «Виктория» до буквы «В» и положил телефон в карман.
Поезд, громко лязгнув напоследок, остановился.
Вытащив рюкзак и поблагодарив проводницу, Кирилл двинулся под серой моросью к привокзальной площади. Голубое деревянное здание автостанции находилось напротив железнодорожного вокзала. Внутри, в полумраке, на деревянных зеленых скамейках с жесткими спинками сидели и лежали люди с уставшими лицами. У стены храпел на лавке крупный с взъерошенными серебряными кудрями мужик лет шестидесяти. Клетчатая кепка была надвинута на лицо и колыхалась в такт дыханию.
Кирилл прошёл к кассе и купил билет до Клюквенного Наволока. Ближайший автобус отправлялся через два часа.
Можно было перекусить. Он нашёл свободное место, поставил рюкзак и достал ложку, хлеб и одноразовый бокс с мясным салатом, который с вечера ему приготовила мама.
Кирилл жевал, задумавшись, и не чувствовал вкуса, впереди была неизвестность.
Вдруг у стены раздался шум и хрип. На полу заколотился в судорогах мужчина, он упал во сне со скамейки. Народ замер, бабули крестились. Припадок был сильный, человек бился головой об пол и выламывал руки и ноги. Белая пена пузырилась на подбородке и стекала вниз.
Кирилл отбросил плошку с салатом, подбежал к эпилептику, положил лохматую крупную голову к себе на колено, разжал зубы и засунул ложку поперек челюсти. Через пару минуту человек затих и открыл глаза. Лицо гладкое, не по возрасту, смуглая кожа, почти без морщин, раскосые, тёмные глаза, только две вертикальные глубокие трещины на лбу и седина выдавали года. Человек посмотрел удивленно на Кирилла, вынул сталь изо рта, сел и оглянулся вокруг. Люди отводили глаза. Атмосфера в зале была такая, как будто произошло что-то ужасно неловкое, нечистое, и окружающим было стыдно за этого несчастного больного, только что извивавшегося в конвульсиях на грязном полу.
Мужчина подобрал кепку, с трудом встал и оказался выше нашего героя на полголовы.
— Спасибо, извините, пожалуйста, — сказал он, протягивая ложку, вымазанную майонезом пополам с припадочной пеной.
— Да ничего, бывает, оставьте себе, — сказал Кирилл, помогая ему сесть на лавку, — будьте здоровы!
Стараясь не показывать волнения, он шагнул к своему рюкзаку, взвалил на плечо, взял недоеденный обед и двинулся к выходу. На улице Кирилл облегченно выдохнул, прошёл за угол и прислонился к стене.
«Может, ну его, Кирюша, поедем-ка домой, к маме. Какие-то начались нехорошие знаки».
Кирилла точило сомнение. Рядом гудела и манила железная дорога, вокзал, кассы. Грузовой состав прошумел на юг, в родную сторону. До автобуса оставалось чуть больше часа.
Подул ветерок, дождь закончился, и из-за туч показалось бледное рахитичное северное солнышко. Вдоль дорожной обочины мимо автостанции пробежала целая свора разношёрстных дворняг, во главе которой резвился мохнатый здоровый бурый пёс. По дорожной пыли следом за ним тянулся двухметровый кусок лодочной цепи. Барбос вырвался на свободу. Вокруг беглеца радостно подпрыгивали и повизгивали зверушки поменьше, с разной степенью обтрёпанности и процентным содержанием благородных кровей.
Кирилл свистнул, поставил плошку с салатом на землю и предусмотрительно отошёл. Барбос не заставил себя ждать, рванулся к угощению. Через минуту с едой было покончено, компания побежала по своим важным собачьим делам, а Кирилл твёрдо решил не отступать от намеченного пути.
Садясь в запыленный «Пазик», он встретился глазами с мужчиной в клетчатой кепке, тот кивнул Кириллу и отвернулся к окну.
Наш герой разместился на последнем длинном сиденье, которое было в полном его распоряжении. Автобус ехал полупустой.
За окнами опять замелькали скучные леса и болота. Кирилл положил сумку под голову, скинул ботинки и заснул под убаюкивающее рычание мотора. В салоне было жарко, сломанная печка включалась по умолчанию при заведённом двигателе.
Ему приснилось, что он стоит на площади перед пыльным южным вокзалом и земля трясётся от проходящих гружёных составов. Кирилл не попал на поезд, забитый пьяными гастарбайтерами. Жарко. Очень хотелось пить. Он побрёл по отходящей вправо улице и увидел светло-жёлтый дом, в стене торчала металлическая трубка, из которой текла струйка воды толщиной с карандаш. Рядом, на кривом табурете, сидела девушка с соломенными волосами.
— Можно попить?
Она подала стаканчик. Вода была солоноватой.
— Какая солёная вода, — сказал он.
— Это не вода, это слёзы, — грустно улыбнулась девушка с соломенными волосами.
***
«Пазик», раскачиваясь и пыхтя, выехал на гору, с которой открылся вид на большой поселок, озёра и лес. За ними раскинулась торфяная равнина, похожая на рыжее лоскутное одеяло со светло-зелеными заплатами сосновых колков и тёмными пятнами заболоченной еловой корбы.
Автобус затормозил у школы, подняв клубы пыли. Кирилл неловко выкарабкался со своим скарбом из узкой двери. Он смотрел на двухэтажное деревянное здание с большими окнами. Лихорадочно застучало сердце, по телу прокатилось какое-то дотоле неизвестное предчувствие, болезненной и сладкой волной откатившись от груди и ударившись в мозг, так что потемнело в глазах и мурашки побежали по спине.
Возможно, на другом берегу чёрной реки мироздания из пространственно-временной лакуны с хранилищем данных произошла утечка информации и к нашему герою прилетела в подсознание весточка из будущего о важных событиях, связанных с ним, что произойдут в этом здании, — самых главных событиях в его короткой жизни.
