Бахчисарайский мажор. Опять все включено.

Лариса Лазарева

Бахчисарайский мажор. Опять все включено.

Глава 1. СЕВЕРНЫЙ ВЕТЕР ПЕРЕМЕН

В Ноябрьске темнело даже в полдень. Алла привыкла жить при свете лампы. Зато это было единственное, что она могла контролировать. Лампу можно было включить, когда хотелось. И выключить, когда надоедало. Свет не зависел от широты, времени года или настроения бывшего мужа.

Она сидела за кухонным столом, глядя на конверт. Обычный бумажный конверт, купленный в канцелярском отделе универмага. Запечатанный небрежно. Так, будто человек, отправлявший письмо, торопился. Сергей всегда торопился. Вот только, если дело касалось её, он находил время быть аккуратным. До определенного момента.

Алла не вскрывала конверт уже сорок минут. Она знала, что внутри. Деньги. Отступные. Плата за то, чтобы она исчезла из его жизни. Бесследно. Как исчезает пар над чашкой, если оставить её в холодной комнате. Он сказал прямо: «Уезжай. Не позорь меня. Начни новую жизнь, где тебя никто не знает».

Она не плакала. Просто сидела и смотрела на конверт. Чувствуя, как от него исходит странное тепло. Может быть, от батареи, которая находилась слишком близко. Или от того, что внутри лежала не просто сумма, а остаток их общего прошлого. Так скоро превратившийся в деньги.

Рядом с конвертом валялся телефон. Экран погас, но Алла знала. Если нажать на кнопку, она снова увидит их. Фотографии. Те самые. Она держала руку на плече ученика. Обычный жест, объясняющий, как правильно ставить пальцы на клавиши. Он улыбался. Семнадцатилетний мальчик, который учился играть, потому что мама хотела. Ей тогда показалось, что его улыбка просто благодарность за занятие. Теперь она знала. Так улыбаются люди, у которых есть тайна.

Сначала она не поняла. Увидела фото в ленте, удивилась: «Откуда это?» Подумала, что кто-то из родителей просто сфотографировал и выложил в школьную группу. Потом прочитала комментарии. Первый: «А не слишком ли близко она к нему стоит?» Второй: «У меня давно были подозрения». Третий: «А вы видели, как она на него смотрит? Я всегда знала, что она странная».

Она хотела ответить. Написать: «Это просто урок! Он ученик, мне тридцать восемь, что вы такое говорите?» Но пальцы застыли над экраном. Потому что она вдруг вспомнила, как месяц назад он задержался после занятия, чтобы спросить про экзамен. Как она положила ему руку на плечо, показывая аккорд. Он улыбнулся. Она не видела в этом ничего плохого. Но теперь, глядя на фотографию, она смотрела на неё глазами других людей. И вдруг подумала: «А может быть, они правы?»

Этот вопрос убивал её больше всего. Не ложь, не предательство, не деньги. А то, что она сама перестала верить себе. Самое смешное теперь, это ее рациональность. Всегда- семья на первом месте. Она только увидела снимок, самый первый, сразу поняла. Надо спасать семью. Да, все разберутся. Обязательно. Потом. А сейчас, просто нужно спасать дочь. И мужа. Поэтому она пробилась через ряд секретарей и помощников. И крикнула ему, что надо спасать дочь. Просто. Бегите. А она останется. Пусть, суды разбирательства. Главное, чтобы вас не задело. Суд разберется. Потом. Она даже не подумала сказать: это не я. Потому, что была уверена. У нее такой тыл, что никто и не усомнится. В ее невиновности и правоте. А оказывается, и не надо было. Сомневаться.

Вдруг услышала. Развод. И, что надо было бы по-осторожнее. И да, как ты могла. Что, повзрослее не нашлось. А потом первое интервью ученика с местным блогером. Все очень мягко. Ответы лояльные: «Никогда ничего не расскажу о нашей любви». «Она моя первая женщина. Я, люблю ее, и не предам». А потом, вишенка на торте:

«Я вел дневник о наших сомнениях. Буду издавать!»

Из соседней комнаты доносился голос Мары. Громкий, нарочито спокойный. Но стальной внутри.

— Нет. Ты мне больше не папа, — разъясняла Мара. — Ты можешь звонить, сколько хочешь, но я не буду с тобой разговаривать. И не надо присылать подарки. Отправь их своей новой жене. Хотя она, наверное, уже получила всё, что хотела.

Ещё пауза, более долгая.

— Нет, не передам. Сам скажи, если тебе так надо. Но не при мне. Я с ней не разговариваю.

И уже почти криком:

— Ты подставил мать. Я всё знаю! Я видела, как ты разговаривал с ним! Ты думал, я не заметила? Ему заплатили, и ты знаешь это! Тебе плевать! Тебе нужен был повод, чтобы свалить!

Телефон грохнулся о тумбочку. Мара всегда бросала трубку с максимальной силой. Потом — тишина. И звук открываемого рюкзака. Шуршание ткани. Алла знала — дочь собирается. Как она и сказала вчера: «Я еду с тобой. Отца знать не хочу».

Алла не стала спорить. Не потому что не могла. Могла бы, наверное, настоять, чтобы дочь осталась в Ноябрьске. Закончила школу, не ломала жизнь. Но что такое «не ломать»? Остаться в городе, где каждый день будешь слышать от одноклассников: «А твой отец с новой женой уехал в Москву, да? Видели на Новый год в аэропорту, она такая лакшири». Или: «Мама у тебя в Крыму, да? Как там? Ты теперь будешь к ней, летом?». Или просто сочувствующие взгляды. От которых хочется провалиться сквозь вечную мерзлоту на глубину, где никто не найдёт.

Нет. Пусть едет. Вместе. Они всегда были вместе, даже когда Сергей был рядом — формально, физически, — они всё равно были вдвоём. Мать и дочь. Команда, где одна играет на устаревшем пианино, а вторая молчит в углу. Так громко, что слышно за стенкой.

Алла взяла конверт. Разорвала край ногтем. Аккуратно, по линии, почти беззвучно. Внутри лежала плотная бумага. Не банкноты, как она ожидала. Банковская выписка. Перевод. Она посмотрела на сумму и замерла.

Этого хватало на маленький домик в пригороде. Или на старый отель в Бахчисарае. Алла не знала, откуда Сергей узнал про отель. Может быть, его новая жена, которая любила Крым, упомянула в разговоре. А может быть, он сам где-то увидел объявление и подумал: «Отдам ей это, отвяжется». Сумма была ровно такая, чтобы купить ту развалюху. Которую она нашла на прошлой неделе в интернете. И привести в порядок. Немного, без фанатизма.

Она открыла старый ноутбук. Тот самый, который работал на Windows 7 и грелся так, что колени обжигало. В закладках висела страница с объявлением. «Отель "Морское чудо". Крым, Бахчисарай. Коммерческая недвижимость. 12 номеров. Срочная продажа. Цена договорная». И фотография. Красивая. Снятая, наверное, лет двадцать назад, когда отель был новым. Белое двухэтажное здание, синяя табличка, пальмы. Дорожка к входу, где горят фонари. И за отелем — бирюзовая полоска. Море.

Алла приблизила картинку, хотя знала — она уже запомнила каждый пиксель. Она видела это море. Которого никогда не видела в жизни. Только на картинках, фильмах, чужих фотографиях. Оно было там. На заднем плане, нежное, спокойное. Крым же. Там всегда есть море.

«Бахчисарай», — прошептала она вслух. Слово звучало как музыка. Бах-чи-са-рай. Ханский дворец, фонтаны, горы. И море. Она никогда там не была. Она вообще редко выезжала из Ноябрьска. Два раза в Москву на курсы повышения квалификации, один раз в Сочи на конкурс учеников — и всё. Север стал её клеткой. Невидимой, но прочной. А теперь эта клетка открылась.

Но Сергей не просто дал деньги. Он поставил условие. «Уехать и не позорить его новую жизнь». Он сказал это в их последний разговор. Она позвонила ему, когда подала на развод. Прислал доверенность. «Алла, — сказал он тогда, — я не хочу, чтобы ты маячила рядом. Ты умная женщина, понимаешь. Возьми деньги, купи что-нибудь, уезжай. Это лучшее, что я могу тебе предложить».

Она молчала. Что можно было ответить человеку, который прожил с тобой столько лет, вырастил дочь и теперь говорит тебе «не маячь»? Что ты боишься одиночества больше, чем бедности? Что ты согласна?

— Спасибо, — ответила она тогда. И положила трубку.

Теперь она сидела и смотрела на экран. Сумма на выписке, которая лежала перед ней, была больше, чем она заработала за десять лет преподавания. Уроки фортепиано для детей. Частные занятия, когда родители приносили деньги в конвертах и говорили: «Алла Артуровна, может, вы задержитесь на часок? У нас такой непослушный ребёнок». Деньги капали по капле. Как из того крана на кухне, который она никак не могла починить.

А здесь — сразу крупная сумма. И отель. И море. И новая жизнь.

Глава 2. РОДИТЬСЯ ВТОРОЙ РАЗ

В этот момент в комнату вошла Мара. Она была в старой футболке, растянутых джинсах. Волосы собраны в небрежный хвост. Глаза красные. Плакала, но сделала вид, что просто тёрла их.

— Ты купила отель? — хрипло спросила она, даже не поздоровавшись.

— Я ещё не решила, — промямлила Алла. Уже решила. Ещё когда увидела сумму. Которой хватало на покупку неходовой недвижимости и на скромное восстановление. Лучшее, что могло случиться. В сложившихся обстоятельствах.

— Ты решила, — отрезала Мара так, будто читала мысли. — Я тебя знаю. Что там за отель?

— «Морское чудо». В Бахчисарае.

Мара подошла и встала за спиной матери, обдав её запахом дешёвого шампуня и подростковой решительности.

— Морское чудо? — она хмыкнула. — Название правильное. Там есть море?

Алла замялась. Она хотела сказать «да». Потому что на фотографии было море. Потому что Крым — это море. Она не могла позволить себе сомневаться.

— На фотографии есть, — уверенно ответила она. — Крым же.

Мара вгляделась в экран.

— Да, вижу. Бирюзовое такое. Красиво. — Она помолчала. — Мы будем жить у моря, мам. Ты представляешь?

— Представляю, — улыбнулась Алла, хотя на самом деле не представляла. — Ты уверена, что хочешь ехать? Здесь твои друзья, школа… Ты перейдёшь в выпускной класс, а там новая школа, новые люди. Может, лучше подождать?

Мара закатила глаза. Этот жест она скопировала у Аллы. Хотя сама Алла не замечала, что так делает. Глаза у Мары были отцовские. Светлые, почти прозрачные. Отцовской же твёрдости, но с ноткой материнской горечи.

— Нет у меня здесь друзей, — буркнула она. — Были, но они как-то разбежались. Вернее, их родители разбежались. Сказали, что у меня плохая репутация. А школа — что школа? Я и там не была особо. Ты же знаешь.

Теперь Мара стояла с рюкзаком и смотрела на мать. Точно видела её в первый раз.

— Ты плакала? — спросила она.

— Нет, — честно ответила Алла.

— Врёшь. Глаза красные.

— Я устала. Немного.

Мара не стала спорить. Она просто подошла и села рядом. На соседний стул, положила голову на плечо матери. Алла почувствовала, как дочь дрожит. От холода или эмоций, она не знала. Но не шевельнулась. Просто сидела, позволяя этому маленькому упрямому человеку быть слабым хотя бы несколько секунд.

— Мы справимся, — прохныкала Мара в плечо. — Я знаю. Мы всегда справлялись.

Алла погладила её по голове, пропуская сквозь пальцы тонкие, выгоревшие на севере волосы. Мара не любила, когда её гладили. Но сейчас позволяла.

— Отец звонил? — осторожно спросила Алла.

— Да.

— Что сказал?

— Что я дура. Сказал, что ты его обманывала, врала и вообще. А, еще ты не умеешь жить. Сказал, что я должна остаться с ним. Он купит квартиру в Москве, если я его послушаюсь. Для меня. Жить и спокойно получать образование.

— И что?

— Ответила, что у меня есть мать. Иногда, этого достаточно. — Мара подняла голову и посмотрела в глаза матери. — Ты же не бросишь меня? Если что?

— Никогда, — поклялась Алла. И это была чистая правда.

Они сидели так несколько минут. Ноябрь за окном медленно затягивал стекло изморозью. Мороз крепчал, как всегда перед оттепелью. В городе давно кончился день, хотя на часах было только пять вечера. Фонари горели жёлтым, тёплым светом. Их отражение дрожали на снегу, как свечи в церкви.

Алла вспомнила, как впервые приехала в Ноябрьск. Много лет назад, молодой специалист. Выпускница консерватории, которая не нашла места в Москве и подписала контракт с музыкальной школой на севере. «Зарплата высокая, северные надбавки, через пять лет квартиру дадут», — убеждал её тогдашний ректор. Она не верила, но поехала. Потому что в Москве её не ждали, а здесь — ждали. Или казалось, что ждут.

Сергей появился через год. Молодой, амбициозный, из тех, кто «строит карьеру». Он пришёл к ней в музыкальную школу. Его соседка привела сына учиться, на фортепиано. Сергей задержался после урока. Сказал, что она красивая. Алла, не соседка. И хочет познакомиться. Он приехал из Симферополя. Здесь, на севере, «настоящие деньги и настоящие люди».

Она влюбилась. Конечно. Он был смешной, этот Сергей, когда пытался заинтересовать её разговорами о работе и перспективах. Не понимал музыку, но делал вид, что понимает. А она делала вид, что ей интересны его «проекты» и «контракты». Они поженились через полгода. Всё было хорошо. Ровно до того момента, пока он не стал зарабатывать больше. Обычного.

Теперь она сидела в этой же кухне, но одна. Сергей ушёл. И не просто ушёл. Красиво. К молодой жене и «новой жизни». Оставил только память и конверт с деньгами.

Мара отстранилась первой. Она никогда не любила долгих объятий. Уязвимо.

— Мы будем жить в отеле? — спросила она, возвращаясь к практичным вещам. — Как там? Номера, кухня? Или там всё заросло бурьяном?

— Не знаю. На фотографии красиво.

— Фотография — это фотография, — фыркнула Мара с мудростью, которой не должно было быть у шестнадцатилетней. — Мы же знаем, как бывает. Ты помнишь ту квартиру, на Восточной. Где нам сказали, что там ремонт, а были тараканы и пахло плесенью?

— Помню. Но у нас нет выбора.

— Выбор есть всегда. Можно остаться здесь. Я пойду работать, как все. Мы снимем маленькую квартиру. Я уйду из школы, буду мыть посуду в кафе…

— Мара, — перебила её Алла. — Мы не будем мыть посуду в кафе. Мы поедем в Крым. Откроем отель. У нас будет своё дело. Это шанс. Мы увидим море.

— Ты не умеешь делать бизнес, — грустно ответила Мара. — Ты умеешь играть на фортопиано и учить. Ты даже кран починить не можешь. Ты—романтическая женщина. Тебя обманет любой дурак, даже…

И резко замолчала. Насупилась.

— Я научусь, правда. Я знаешь какая, ого! — пообещала Алла, сама не поверила себе. Но слова уже были сказаны, и она не могла взять их обратно.

Мара усмехнулась, но не обидно. Она взяла ноутбук с коленей матери и увеличила фотографию отеля.

— Два этажа, — вещала она. — Окна, судя по всему, не меняли лет десять. Крыша шиферная, в нескольких местах заплатки — видишь? Кирпич на фасаде разный. Штукатурка отваливается. Фонтан не работает — там листья, похоже. Это не отель, мамс. Руины.

Алла посмотрела на фотографию другими глазами. Мара была права. Но она не могла признать это сейчас. Не сегодня. Сегодня она нуждалась в надежде больше, чем в правде. Она видела море. Бирюзовое, тёплое, настоящее. И оно было важнее любых заплаток.

— Значит, мы восстановим его, — решительно высказалась она. — Мы всё восстановим. И это будет настоящий отель. Мы будем выходить на крыльцо и видеть море. И кофе пить. Из белых тонких чашек.

Вечер растянулся до бесконечности, как все вечера в Ноябрьске. Где солнце садится на четыре часа и даёт время на всё. Алла встала, подошла к окну, положила ладонь на холодное стекло. Снег всё падал. Крупный, липкий. На той стороне, за домами, виднелся силуэт нефтяной вышки — вечного часового, который не спал никогда.

— Я буду скучать, — шепнула Алла. Тихо, скорее себе, чем дочери.

— Скучать? — переспросила Мара. — По чему? По снегу? Этому городу? Людям, которые предали?

— По прошлому, — отозвалась Алла. — Я здесь была молодая. Влюблённая. У меня были мечты.

— Мечты у тебя остались, — скривилась Мара.

Алла обернулась. Дочь стояла в дверях, с рюкзаком, уже готовая идти.

— Мы уедем завтра, — остановила ее Алла. — Утром. Я позвоню в аэропорт, закажу билеты. Надо вылететь в Симферополь.

— Мы полетим? — удивилась Мара. — Я никогда не летала на самолёте.

— Значит, увидишь облака. А потом — море.

— А как же пианино? — спросила Мара. — Ты бросишь его здесь?

Алла посмотрела в сторону гостиной, где стояло пианино. Чёрное, старое, с пожелтевшими клавишами, которые она помнила на ощупь. Её главная вещь.

— Я заберу его, — ответила она растягивая слова. — Как-нибудь. Позже. Когда у нас будет дом. У моря.

Они ужинали молча. Гречка с котлетами, которые Алла разогрела на плите. Мара ела без аппетита, ковыряя вилкой. Но не жаловалась. Завтра они покинут эту квартиру, город, жизнь.

Позднее Алла осталась одна. Она подошла к пианино, села на табурет. Старый, шатающийся. Она не решалась выбросить его уже лет десять. Крышка инструмента была закрыта. Она медленно открыла её, провела пальцами по клавишам. Инструмент отозвался тихим, почти неслышным гулом.

Начала играть. Едва касаясь клавиш, чтобы не разбудить соседей. Сонату Бетховена. Семнадцатую. Штормовую. Ту, которую играла, когда верила в любовь и будущее. Теперь она играла её как прощание. Но в каждой ноте, аккорде она слышала другое. Новое. Шум моря. Того, что она никогда не видела, но в которое хотела верить.

В четыре утра они закрыли квартиру. Алла провела рукой по дверному косяку, где было вырезано «Мара + Алла = любовь». Глупая надпись, сделанная ножиком, когда дочери было десять. Сергей смеялся тогда. «Детство», — говорил он. Теперь Алла поняла, что это было не детство.

Спустились вниз, где их ожидало такси до аэропорта. Снег перестал идти. Холод был сухим, колючим, настоящим. Алла села на заднее сиденье, рядом с дочерью. Рюкзак Мары лежал на коленях у Аллы.

Водитель, пожилой мужчина с уставшим лицом, спросил:

— Далеко собрались?

— В Крым, — ответила Мара. — Открывать отель. У моря.

Водитель хмыкнул, покосился в зеркало, но ничего не сказал. Только включил печку и выехал на трассу. Алла смотрела в окно. Город, где она была такой счастливой и несчастной одновременно. Машина неслась в аэропорт, а за окнами медленно вставало северное солнце. Красное, холодное, почти не греющее.

— Мам, — глухо спросила Мара. — Ты боишься?

— Нет, — ответила храбрая Алла. — А ты?

— Я боюсь, — честно призналась дочь. — Но поеду. Хочу увидеть, все это. И море.

Алла взяла её за руку. Теплую, девичью, руку дочери. Ее.

— Мы вместе, — прошелестела она. — Мы справимся.

Самолёт взлетел. Алла смотрела в иллюминатор, как Ноябрьск исчезает под крылом. Белое, холодное, чужое уже. Не жалела.

«Сначала, все заново, — говорила она себе. — Впервые в жизни я увижу море. И славно. И пусть».

Самолёт взлетел. Уши давило немного. Мара взяла леденец. Алла пыталась отвернуться от света из иллюминатора. Слишком светло и чисто.

Говорят, при втором рождении не положено.

Придется быть скромнее. Еще.