Наследие Драконьей Крови

Она протянула Олюкве длинный тёплый шарф, связанный из мягкой шерсти, и варежки — тоже тёплые, с вышивкой по краю.

— Чтобы руки не мёрзли, — пояснила боргунха. — Каэл'тур просил утеплить тебя по максимуму. Сказал, что мёрзнешь ты сильно.

Олюква прижала шарф к груди и снова едва не расплакалась. Забота, с которой были подобраны все эти вещи, каждая мелочь, каждый стежок — она чувствовала её физически.

— Герда, спасибо тебе огромное, — сказала она, глядя боргунхе прямо в глаза. — Я... я даже не знаю, как благодарить.

— А ничего не надо, — отмахнулась та, но в её глазах мелькнуло что-то тёплое. — Ты девочка хорошая. Не чета некоторым. И Каэл'тур за тебя просил — а я ему отказать не могу. Он для нашего племени столько сделал... Ладно, собирайся давай. Завтрак стынет, город ждёт.

Она вышла, оставив Олюкву наедине с отражением. Ещё раз покрутилась, погладила мягкую ткань, поправила вышивку на вороте. Потом накинула плащ, застегнула пряжку, повязала шарф и натянула варежки. В них было тепло и уютно, даже слишком — для осени, но для зимы, которая уже дышала в спину, самое то.

Она глубоко вздохнула, набралась смелости и вышла из палатки.

Солнце уже поднялось, разгоняя остатки утреннего тумана. Лагерь гудел голосами, пахло кашей и дымом. Люди оборачивались, когда Олюква проходила мимо, смотрели с удивлением и одобрением. Кто-то даже присвистнул, потом получив за это.

А у центрального костра, где уже собрались за завтраком Владымир, хмурая Владлина и другие, сидел Каэл'тур.

Каэл'тур поднял глаза, когда она подошла, и замер с кружкой в руке. Взгляд его медленно прошёлся по ней — от мехового ворота плаща до кончиков новых сапог — и на лице расцвела широкая, довольная улыбка.

— Ну надо же, — сказал он негромко, но так, что услышали все. — А я и не знал, что под моей опекой такая красавица ходит. Герда, ты волшебница!

Герда, сидевшая у соседнего костра с миской каши, довольно крякнула и уткнулась носом в еду, скрывая довольную улыбку.

— Садись, Олюква, — Каэл'тур подвинулся, освобождая место рядом с собой. — Завтракай. У нас сегодня длинный день.

После завтрака Олюква сидела у костра, чувствуя, как приятная тяжесть разливается по телу. Две порции каши с лесными ягодами — она и сама не заметила, как съела столько. Пальцы всё ещё хранили тепло от кружки с травяным чаем, а настроение было таким же ясным, как утреннее небо, окончательно очистившееся от туч.

Боргуны, сидевшие неподалёку со своими мисками, одобрительно поглядывали на неё. Особенно когда она потянулась за добавкой.

— Правильно, деточка! Правильно! — прогудел один из них, седобородый и круглый, как бочонок. — Кушай родное, а не чужое! Каша — она сила! Она в теле остаётся, а не как эти ваши городские разносолы — пустота одна.

— Ох, — чихнул вдруг другой боргун, сидевший с краю, да так громко, что искры из костра полетели. — И кто это надо мной шутит?

— Тьфу ты, — третий боргун, только что отправивший в рот ложку каши, вдруг поперхнулся, закашлялся, а потом и вовсе выплюнул содержимое обратно в миску. — Не лезет, и всё тут!

— Ах ты, лодырь! — боргунха, сидевшая рядом — та самая, что помогала Герде с шитьём — мигом вскочила и огрела бедолагу половником по голове. Звук вышел звонкий, но, судя по всему, не слишком болезненный. — Продукты переводить! Люди старались, варили, а он — выплюнул! Давай доедай давай!

Боргун виновато засопел и принялся быстро загребать ложкой остатки, пока супруга не добавила. Остальные боргуны загоготали так, что, казалось, даже барьер над лагерем дрогнул.

Олюква улыбнулась, наблюдая за этой сценой. Рядом с ней сидели Владымир и Владлина. Брат доедал последнюю ложку, задумчиво поглядывая на сестру.

— Владли, — позвал он, убирая ложку в рот и с хлюпаньем вытаскивая её обратно. — Пойдёшь со мной в город?

Владлина, которая ковырялась в своей миске без особого энтузиазма, подняла голову. Лицо её выражало такую гамму чувств, что даже боргуны притихли, прислушиваясь.

— Извини, но сегодня планы изменились, — голос её прозвучал глухо, с явным, почти осязаемым разочарованием.

Владымир поперхнулся. Он поставил миску на колени и уставился на сестру круглыми глазами. Он помнил, как вчера вечером она, едва добравшись до палатки, рухнула без сил, но при этом умудрилась пробормотать: «Разбуди рано-рано, я в город хочу». Владлина любила поспать — все это знали. И если уж она сама просила разбудить её пораньше, значит, город значил для неё очень много.

— Что случилось? — голос Владымира дрогнул.

— Внеплановое... обучение магии, — Владлина вздохнула так тяжело, что пар изо рта вырвался целым облачком. — Морок сказал, надо медитировать, потоки проверить. Эх.

Она отставила миску и обхватила колени руками, глядя куда-то в сторону, где за палатками виднелась фигура Морока, неподвижная, как каменное изваяние, с вороном на плече.

— Ничего, у нас ещё будет возможность, — добавила она чуть бодрее, но оптимизм звучал неубедительно. — Может, к вечеру освобожусь. Если эти потоки не сожрут весь день.

Владымир сжал брови, и на его лице отразилось недовольство — не сестрой, конечно, а обстоятельствами, которые ломали её планы. Но уже через мгновение он расслабился, вздохнул и, не спрашивая разрешения, притянул сестру к себе, обнимая за плечи.

— Обещаю, — сказал он твёрдо, — куплю всё, что найду, связанное с жемчужинами. Серьги, бусы, броши — всё, что увижу. Хоть десяток, хоть сотню. Только скажи.

Владлина подняла на него глаза, и в них мелькнул огонёк надежды.

— Правда?

— Правда, — Владымир чмокнул её в макушку и легонько взъерошил волосы. — Обещаю.

Боргунхи, наблюдавшие за этой сценой из-за соседнего костра, переглянулись. Одна из них — та самая, что орудовала половником — толкнула своего мужа локтем в бок.

— Вон, — заворчала она, кивая в сторону Владымира. — Мужик сестре подарками закидывает, жемчуг обещает. А ты? Ты мне когда последний раз хоть цветочек с поля принёс? Эх, лодырь!

— А я что? — оправдывался боргун, потирая ушибленный бок. — Я ж тебе в прошлом году... ну, эту... как её... ветку с рябины!

— Ветку! — фыркнула боргунха. — Великое дело! А мне тоже жемчуг хочется! Слышишь? Купи, лодырь!

— И мне! — подхватила другая, толкая своего. — Ты смотри, как люди умеют, а ты всё «потом, потом». Вот и до «потом» доживёшь!

Боргуны заворчали, зачесали затылки, забормотали что-то про тяжёлую долю и бессовестных жён. Несколько мужчин-людей и эльфов, сидевших поблизости, поспешно отвели глаза и сделали вид, что ужасно заняты своими мисками, чтобы не привлекать внимания собственных спутниц.

Олюква, наблюдая за всей этой суетой, улыбнулась и перевела взгляд на Каэл'тура. Тот стоял поодаль, у края лагеря, и о чём-то разговаривал с Мороком. Молчаливый маг в маске слушал, не шевелясь, лишь ворон на его плече изредка поворачивал голову.

Олюква задумалась. Жемчуг. Все эти женщины — и боргунхи, и люди, и даже, наверное, эльфийки — так хотят его. Что в нём такого особенного? Красота? Блеск? Или что-то большее?

Гермес, дремавший у её ног, поднял голову и ткнулся носом в ладонь, словно спрашивая, о чём это она задумалась. Олюква погладила его по гладкой шерсти и снова посмотрела на Каэл'тура.

Интересно, а он бы купил ей жемчуг, если бы попросить?

Она тряхнула головой, отгоняя глупые мысли. Не о том она думает. Главное — сегодня они идут в город. Настоящий человеческий город. Она увидит море, услышит шум волн, вдохнёт солёный воздух. Может быть, даже попробует настоящую городскую еду.

А жемчуг... жемчуг подождёт.

Олюква уже собралась вставать, отряхнуть новое платье и присоединиться к Каэл'туру, готовому к выходу, как вдруг её словно пронзило. Она резко обернулась к Владымиру, который уже допивал чай и проверял свой кошель.

— А в городе могут быть растения? — выпалила она, и в голосе её прозвучала такая надежда, что Владымир даже замер с кружкой у рта. — Ну... может, их продают?

Владымир моргнул, переваривая вопрос. Люди и эльфы, сидевшие у соседних костров и уже собиравшиеся по своим делам, тоже замерли, прислушиваясь. Повисла короткая пауза, которую нарушало лишь потрескивание дров.

— Ну... — протянул один из эльфов, задумчиво потирая подбородок. — Вообще да. Аквария славится не только рыбой и механикой. Там есть неплохие травяные лавки.

— Морские водоросли, например, — добавила эльфийка, сидевшая рядом с ним. — В основном травы там сушёные.

— Есть и разные масла из косточек и растений. — подсказал человек.

— Есть несколько ларьков с редкими травами, — раздался спокойный, чуть низковатый голос прямо за спиной.

Олюква вздрогнула и обернулась. Позади неё, бесшумно возникнув из утреннего полумрака, стояла Мориэнта. Эльфийка выглядела так, будто не спала всю ночь, но при этом не чувствовала усталости — её осанка оставалась идеальной, а взгляд острым и внимательным.

— В основном обычные находятся в центре города, — продолжила Мориэнта, обходя Олюкву и присаживаясь рядом с ней на свободный чурбак. — Но есть те, что я упомянула, чуть дальше, ближе к порту. Только на цены смотрите перед тем, как купить. И на состояние травы обязательно проверяйте.

Боргунха, та самая, что недавно орудовала половником, тут же подскочила к Мориэнте с полной миской каши.

— На, поешь, — сказала она, протягивая миску. — А то всё на ногах да на ногах. Худая как ветка, а туда же — лагерь охранять.

Мориэнта приняла миску с лёгким кивком, и на её суровом лице мелькнуло подобие улыбки.

— Спасибо, — сказала она и повернулась обратно к Олюкве. — Так вот, о чём я. В этом городе могут не так обворовать, как боргуны с заключением договоров, — она бросила быстрый взгляд на боргунху, — но вот качеством надурить могут запросто. Подсушат старую траву, смешают с мусором и продадут как свежий сбор. Так что смотри в оба.

Олюква расширила глаза и испуганно посмотрела на боргунху. Та, заметив этот взгляд, упёрла руки в боки и возмущённо фыркнула:

— А чего вы на меня так, леди, смотрите? Правду сказала Мориэнта! — Она ткнула пальцем в сторону кхазадки, но без злости, скорее с гордостью. — Мы, боргуны, очень тщательно подходим к делу. У нас каждая сделка — как священный обет. Всё согласовываем, прописываем, печатями заверяем. И качество чтобы стоящее было — это закон! А эти, — она махнула рукой в сторону невидимого города, — могут и на словах продать, а по факту — труха одна. Так что ты, девочка, если пойдёшь травки покупать, сначала понюхай, потом пальцами потри, и только потом кошель доставай.

— И не стесняйся торговаться, — добавила Мориэнта, отправляя в рот ложку каши. — В Акварии любят поторговаться. Если цену не сбиваешь — значит, либо глупая, либо очень богатая. И тех, и других там не жалуют.

Олюква слушала и кивала, стараясь запомнить каждое слово. Это был целый новый мир — мир городских правил и уловок, о котором она не имела ни малейшего понятия.

— А ты... — Олюква замялась, но любопытство пересилило. — А ты сама часто в городе бываешь? Ты же кхазадка, а город у моря...

Мориэнта посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом, и Олюкве показалось, что эльфийка видит её насквозь — все её страхи, все её надежды.

— Бываю, — коротко ответила Мориэнта и снова уткнулась в миску, давая понять, что разговор окончен.

Но Олюква уже поняла главное: в городе есть травы. Много трав. И если повезёт, она сможет купить то, что давно хотела. Волосы у неё после долгой дороги и холодов были не в лучшем состоянии — секлись, тускнели. А в новом платье, с новым статусом... Хотелось выглядеть не только тепло одетой, но и красивой.

Она погладила свои косы, заплетённые наспех, и улыбнулась. Подняв взгляд, увидела брата с сестрой. Владлина положила голову на плечо брату, а он — на её голову. От чего Олюкве пришла мысль сделать для них что-то...

— Олюква!

Голос Каэл'тура разнёсся над лагерем, тёплый и звонкий, словно утренний колокол. Олюква обернулась и увидела, как он приближается к ней широким уверенным шагом. Руки его были распростёрты так, словно он собирался заключить её в объятия — и действительно, подойдя вплотную, он обнял её одной рукой за талию, прижимая к себе с лёгкостью, от которой у Олюквы перехватило дыхание.

— Многоуважаемые мои! — провозгласил Каэл'тур, обращаясь уже ко всем собравшимся у костров. Голос его гремел так, что даже вороны на ближайших деревьях встрепенулись. — Сегодня можете провести время с семьёй и прогуляться по городу перед тем, как мы начнём завоёвывать!

Люди заулыбались, закивали, кто-то даже привстал, предвкушая долгожданный отдых. Но Каэл'тур поднял указательный палец к небу, и все мгновенно замерли, ожидая продолжения.

— Но! — Палец описал в воздухе замысловатую петлю. — Попрошу вас, пока будете гулять, присмотритесь к мастерским и кузнечным местам. Ищите людей с новыми взглядами, с необычными идеями. Нам нужно пополнение, и не абы какое, а лучшее!

— Хорошо, Лорд! — раздалось сразу несколько голосов.

— Сделаем, Лорд! — кивнул Владымир, уже мысленно прикидывающий, с какой лавки начать поиски.

— Будет исполнено, Лорд! — прогудел кто-то из боргунов, довольно потирая руки.

Ответы звучали серьёзно, с тем особым уважением, которое питали к Каэл'туру все, кто шёл за ним. Ни тени насмешки, ни капли фальши — только преданность и готовность выполнить любой приказ.

Каэл'тур выдержал паузу, окинул взглядом свою разношёрстную армию, и вдруг лицо его расплылось в широкой, мальчишеской улыбке.

— А теперь — ГУЛЯЕМ! — заорал он так, что, кажется, даже барьер над лагерем дрогнул.

Толпа взорвалась радостными криками. Боргуны хлопали друг друга по спинам, люди обнимались, эльфы позволили себе лёгкие улыбки. Кто-то уже побежал к палаткам за кошельками, кто-то принялся натягивать праздничную одежду, а самые нетерпеливые уже строились у выхода из лагеря, готовые рвануть в город при первой возможности.

— А тебе, — Каэл'тур повернулся к Олюкве, всё ещё прижимая её к себе, — покажу Акварию. Настоящую, не с парадного входа.

Олюква подняла на него глаза, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. От него пахло утренним костром, кожей и ещё чем-то неуловимо мужским, отчего мысли путались.

— Я... я бы хотела посмотреть на травяные лавки, — выдохнула она. — Мориэнта сказала, там есть разные. Мне нужны травы для волос.

Каэл'тур удивлённо приподнял бровь, но тут же улыбнулся:

— Для волос? — Он протянул свободную руку и осторожно коснулся её косы, пропуская прядь между пальцами. — А по-моему, у тебя и так прекрасные волосы. Но если хочешь — найдём.

Олюква покраснела до корней волос и уткнулась носом в его плечо, пряча смущение. Вокруг всё гудело, смеялось, готовилось к большому выходу в город. А она стояла в кольце его руки и чувствовала себя в полной безопасности.

— Идём. — Он взял её за руку и повёл к выходу из лагеря, туда, где уже собиралась основная группа гуляющих. — Держись рядом. В городе легко потеряться, а я сегодня не намерен тебя терять.

Гермес и Арес, увязавшиеся следом, радостно тявкнули и побежали вперёд, разгоняя последние остатки утренней дремоты.

Звон колокольчика у входной двери прозвенел резко, почти истерично, но тут же потонул в грохоте — дверь распахнулась с такой силой, что с размаху врезалась в буфет со склянками. Стеклянные баночки жалобно звякнули, зашатались, и вбежавшая девушка, не успев даже перевести дух, бросилась их придерживать, ловя у самых краёв полок.

— Посмотрите, кто пришёл, — раздался голос от прилавка, полный такого яда, что им можно было травить крыс.

Девушка зажмурилась, надула полные щёки и продолжила поправлять банки, делая вид, что ничего не слышит. Получалось плохо — уши предательски горели.

— А!? — Голос хозяйки лавки взвился на октаву выше. — Я с кем разговариваю?!

— Со мной ты разговариваешь, мама, — процедила девушка сквозь зубы, не оборачиваясь.

Она была недовольна не меньше матери. Утром та сама велела убрать со стола, вымыть посуду и отнести отцу с братом обед в кузницу. И вот теперь, когда она, между прочим, всё это сделала и даже вернулась быстрее обычного, её же и обвиняют в опоздании. Справедливость явно решила взять выходной.

— Ах ты! — Мать аж поперхнулась от такой дерзости. — Ты кому огрызаться вздумала?! Быстро иди на своё рабочее место! Нам что, здесь за тебя отдуваться?!

Девушка прошла мимо матери, старательно избегая встречаться с ней взглядом. Лицо её выражало такое многострадальное терпение, словно она несла на плечах невидимый, но очень тяжёлый груз. Очередной нагоняй. Ни за что. Просто потому, что маме нужно на ком-то сорваться.

Она встала у своего места — небольшого столика у окна, заваленного банками, склянками и сухими веточками. Из комода под столешницей она достала весы и миску. Поставила миску на плоскую деревянную доску, надавила ладонью — стрелка качнулась, показывая на выделанные цифры вес. Новые верные весы работали безотказно.

Убрав ладонь, девушка распахнула окно пошире и начала расставлять на подоконнике баночки с надписями. Ромашка. Крапива. Лопух. Календула. Одни растения были сухими, ломкими, другие — свежими, только что с грядки, третьи — покрытыми каким-то маслянистым налётом или обёрнутыми в ткань, пропитанную уксусом.

— Искра! — снова раздался командный голос матери. — Возьми у Бредли стружки и распакуй их по банкам! Быстро!

Искра зажмурилась, глубоко вздохнула и сжала губы. Девятнадцать лет она это терпит. Каждый день — одно и то же. Команды, придирки, вечное недовольство.

— Хорошо, — ответила она ровным голосом, в котором не дрогнул ни один мускул.

Она достала из комода поднос — большой, деревянный, с бортиками, чтобы ничего не упало. Пригодится, если стружек окажется не так много и их нужно будет сортировать сразу.

Пройдя через главный зал, где мать уже обслуживала первых покупателей с неизменной слащавой улыбкой на лице, Искра толкнула дверь в заднюю комнату. Здесь стоял запах масла, дерева и чего-то кисловатого — обычный запах мастерской.

Бредли стоял у большого каменного жернова, вцепившись в деревянную рукоять. Он крутил верхний камень, и из-под него тонкой струйкой вытекало масло — тёмное, густое, пахнущее орехами и травами. Из чего именно его выжимали сегодня, Искра определять не стала — не до того.

Завидев её, Бредли расплылся в улыбке — открытой, искренней, как у пса, который наконец дождался хозяина.

— Искра! Доброе утро!

— Позднее, Бредли, — буркнула она, не разделяя его энтузиазма. — Мама сказала забрать у тебя стружки.

— Да-да, конечно, — Бредли сделал вид, что не заметил её мрачного настроения. Он вообще всегда делал вид, что всё хорошо, даже когда вокруг рушился мир. — Вон там корзинки со стружками. — Он мотнул головой в угол, где стояли три большие плетёные корзины, доверху наполненные древесными отходами.

Искра глянула на них и мысленно взвыла. Корзины были размером чуть ли не с неё саму.

— Давай помогу, — Бредли отпустил рукоять и уже собрался встать, явно намереваясь подхватить тяжёлую ношу. — Они тяжёлые, одна не до...

— Сама сможет! — раздалось из-за двери. Голос матери прозвучал как удар хлыста. — Работай, Бредли! Не отвлекайся!

Парень замер на полпути между жерновом и корзинами, виновато посмотрел на Искру. В его глазах читалось искреннее сожаление и... жалость. Эта жалость была хуже всего.

Искра только закатила глаза — мол, привычная уже — и подошла к корзинам. Взяла первую. Потяжелела. Подхватила второй рукой вторую. Третью пришлось оставить — и так еле тащила. Хорошо хоть поднос можно было поставить сверху.

Она пронесла две корзины через мастерскую, через зал, мимо матери, которая даже не подняла головы от журнала, и вернулась за третьей. Дыхание сбилось, руки гудели, но основная работа только начиналась.

Искра поставила перед собой две миски. Одну — чистую, с весами. Другую — старую, засаленную, тёмную от въевшейся грязи и масла, с небольшим носиком, чтобы удобнее было сливать отходы.

Она взяла первую корзину, поставила её на столик, надела очки и начала перебирать стружки.

Каждую — в руки. Осмотреть. Оценить.

Стружка от дуба — твёрдая, с красивым рисунком. Без гнили? Без плесени? Чистая. В хорошую миску.

Искра работала быстро, но внимательно. Пальцы сами знали, что искать, глаза сами находили дефекты. Год за годом, день за днём — одно и то же. Перебрать, рассортировать, взвесить, записать, убрать на полки.

За окном шумела Аквария — где-то там люди гуляли, смеялись, покупали безделушки и любовались морем. А здесь, в этой лавке, пахло пылью и обречённостью.

Искра вздохнула и взяла следующую стружку.

— Извините.

Голос раздался так неожиданно, что Искра вздрогнула и едва не выронила очередную стружку. Из-за угла окна, прямо перед ней, возникла фигура в серой мантии. Женская фигура — это было ясно по голосу, мягкому, но отчётливому, несмотря на то, что лицо скрывал плотный платок, надвинутый до самого носа.

— Что находится в каждой из этих баночек? — спросила незнакомка, делая шаг ближе. Теперь их разделяла только стена с распахнутым окном да подоконник, уставленный склянками.

Искра отложила стружку, бросила скорлупу в миску и опёрлась ладонями о деревянную поверхность. Она наклонила голову вперёд, разглядывая странную посетительницу. Платок, мантия, только глаза видны — осторожные, любопытные. И явно не местная.

— Это редкие лекарственные растения, — ответила Искра, и в голосе её всё ещё чувствовалось утреннее раздражение. — А вовсе не простые специи.

Она сказала это резче, чем следовало, и сразу заметила, как девушка слегка отшатнулась, будто её ударили. А потом Искра увидела его.

Мужчина. Чуть выше укутанной незнакомки, стоящий по правую сторону. Одет просто, даже обыденно — куртка, штаны, сапоги — но что-то в нём было... не так. Он смотрел на них с лёгкой, чуть насмешливой улыбкой, переводя взгляд то на девушку, то на Искру. Хмыкнул, словно оценивая ситуацию.

Девушка сделала шаг назад, прячась за него, и Искре вдруг стало неловко. Может, не стоило так грубо?

— Многоуважаемые... — раздалось за спиной.

Искра закатила глаза и наклонила голову вперёд так, что очки поползли по носу. Бредли. Только его здесь не хватало.

— Спаситель, блин, — пробормотала она себе под нос, поправляя очки.

— Если вы хотите поговорить о товарах, то вон там дверь, — Бредли указал рукой куда-то в сторону входа, явно собираясь подойти поближе и, судя по всему, положить руку на плечо Искры.

Но девушка, заметив в отражении на стеклянной банке его движение, резко выставила ладонь — стоп. Бредли замер, так и не коснувшись её.

— А я думаю, правильно пришли, — с озорством в голосе произнёс мужчина у окна.

Искра подняла глаза и чуть не рассмеялась. Он стоял с таким видом, будто оценивал антиквариат на ярмарке: лицо сделал задумчивое, уголки губ опустил вниз, глаза сузил, точно опытный эксперт с шестидесятилетним стажем. Хотя на вид ему было от силы лет тридцать, да и щетина на подбородке говорила скорее о молодости, чем о зрелости. Он взял с подоконника первую попавшуюся банку, потряс её, прислушался, прищурился ещё сильнее и многозначительно хмыкнул.

— Моей леди нужны травы, — он поставил банку на место и кивнул в сторону укутанной девушки. — Такие, которые она перечислит. Давай, дорогая, не стесняйся.

Искра уставилась на него в лёгком недоумении. Леди? Он сказал «моей леди»? Этот странный тип в простой одежде, с повадками уличного торговца, называет укутанную незнакомку «леди»? И она прижимается к нему, как к защитнику, а не как к слуге. Странно. Очень странно.

Девушка снова шагнула к окну, теперь уже смелее.

— Мне нужны крапива, корень лопуха и шишки хмеля. Есть такие? — спросила она, и голос её звучал твёрже, чем в первый раз.

Искра открыла рот, чтобы ответить, но сзади раздались тяжёлые шаги и знакомый, до тошноты слащавый голос:

— Что вы оба встали как...

Мать появилась в проёме, и голос её оборвался, когда она увидела посетителей. Уже через секунду лицо её переменилось, на нём расцвела профессиональная улыбка, а грубоватые нотки сменились медовыми: