Белая корона. Хроника Палаты Тайн

Виктория Астафурова

Белая корона. Хроника Палаты Тайн

Глава 1

Санкт-Петербург тонул в мартовском тумане. Сером, вязком, пробирающем до костей даже сквозь форменный китель с серебряным кантом. Каменные парапеты набережной растворялись в этой мутной пелене, будто город стёр собственные очертания, оставив лишь глухой шёпот ветра и влажный холод, въедающийся в кожу. Софья Вяземская стояла у окна кареты, машинально потирая шрам на левой ладони — старая привычка, от которой она так и не смогла избавиться. Шрам ныл, пульсируя тупой, тягучей болью, словно под кожей шевелился крошечный осколок льда. А это всегда означало одно: впереди ждут неприятности.

Лошади фыркали, выдыхая густые клубы пара, которые тут же поглощал туман. Карета, покачиваясь на неровной брусчатке, медленно ползла вдоль набережной, и в каждом её скрипе слышалось что-то обречённое, как предсмертный вздох старого механизма. Софья смотрела на размытые силуэты фонарей, их жёлтые пятна едва пробивались сквозь серую мглу, напоминая тусклые глаза призраков.

*****

Особняк губернатора Тучкова на Английской набережной встретил её суетой, похожей на тревожное жужжание потревоженного улья. Жандармы в серых шинелях сновали по мраморному вестибюлю, их сапоги глухо стучали по плитам, а лица были напряжёнными, будто они боялись не столько смерти, сколько того, что эта смерть могла означать. Бледные горничные, прижимающие платки к губам, жались к стенам, словно пытаясь слиться с узорчатыми обоями. В воздухе витал густой запах лавандовой воды, резкий, почти едкий, смешанный с чем-то неуловимо тревожным: запахом холодного пота, старой бумаги и едва уловимой горечи, будто где-то рядом тлели сухие травы. Смерть в богатых домах всегда пахнет одинаково: дорогими духами и застарелым страхом.

— Госпожа Вяземская! — к ней метнулся коллежский асессор Глазков, эксперт Палаты. Рыхлый мужчина с вечно дрожащими пальцами — расплата за договор с духом-нюхачом. Его руки мелко подрагивали, когда он поправлял пенсне, а в глазах читалась смесь усталости и панического желания угодить. — Скорее! Князь Оболенский уже здесь. И он крайне не в духе.

— Когда он был в духе, Иван Петрович? — Софья скинула плащ, и тяжёлый бархат с глухим шорохом соскользнул с плеч. Под ним проступила жёсткая ткань кителя, туго стягивающая грудь. Она направилась к лестнице, её каблуки отбивали по ступеням чёткую дробь, контрастирующую с общей суетой.

Князь Артем Оболенский, начальник Палаты Тайн по Северо-Западному округу, стоял в кабинете губернатора, заложив руки за спину. Высокий, сухой, с идеально расчесанной седой бородой, он напоминал статую, отлитую из холодного металла. Его дух-покровитель: древняя сова-полуночник; позволял ему видеть ложь, отчего князь смотрел на людей с вечной брезгливой усталостью, словно каждый встречный был для него источником мелкой, но невыносимой досады. В полумраке кабинета его глаза казались двумя тёмными провалами, в которых мерцали холодные искры.

— Опаздываете, Софья Дмитриевна, — произнёс он, не оборачиваясь. Его голос звучал ровно, но в нём чувствовалась тяжесть, способная придавить к полу.

— Карета застряла на Литейном. Магическая пробка, — ответила Софья, входя в комнату и сразу ощущая, как воздух здесь становится плотнее, тяжелее, будто пропитанный невидимой пылью.

Оболенский чуть скосил глаз, ложь он, разумеется, почувствовал сразу. Но комментировать не стал. Его плечи едва заметно напряглись, а затем снова расслабились, словно он усилием воли подавил раздражение.

— Смотрите, — коротко бросил он, кивнув в сторону кресла.

Губернатор Тучков сидел в кресле с высокой спинкой, обитом тёмно-бордовым бархатом, который теперь казался почти чёрным в тусклом свете. Голова чуть склонена набок, лицо умиротворённое, ни следа боли или страха, будто он просто задремал, убаюканный тишиной. На столе перед ним: разложенные бумаги с витиеватыми подписями, остывшая чашка чая, и раскрытая чернильница, в которой застыли капли чернил, похожие на чёрные слёзы. Никаких ран. Никакой борьбы. Никакой магии.

— Дверь заперта изнутри, — бубнил Глазков, заглядывая в блокнот и нервно облизывая губы. Его пальцы снова дрожали, когда он водил пером по бумаге, оставляя неровные строчки. — Окна закрыты. Магический контур цел. Эксперты разводят руками. Духи-ищейки не учуяли ни единого постороннего следа. Будто он просто перестал жить.

Софья медленно обошла стол, её серые глаза сканировали пространство, выхватывая мельчайшие детали: узор ковра с выцветшими розами, положение пресс-папье из нефрита, угол наклона бронзовой лампы, отбрасывающей на стену дрожащую тень. Воздух в кабинете был холоднее, чем в коридоре, странная деталь, которую она отметила машинально, почувствовав, как по коже пробежали мурашки. Холод здесь был не просто погодным, он казался застывшим, словно впитавшимся в стены.

А потом она заметила.

— Часы, — произнесла она, и её голос прозвучал неожиданно громко в этой гнетущей тишине.

— Что? — Глазков поднял на неё растерянные глаза, его пенсне съехало на нос.

— Все часы в кабинете остановились. — Она указала на напольный хронометр у книжного шкафа, чьи стрелки замерли, словно испугавшись собственной тени; на каминные часы с позолоченными фигурками, застывшими в вечном танце; на дорожный хронометр на столе, покрытый тонким слоем пыли. — На одном времени. Два часа семнадцать минут.

Глазков захлопал глазами, его лицо выражало смесь недоумения и страха, будто он внезапно понял, что стоит на краю пропасти. Оболенский нахмурился, и на его лбу прорезалась глубокая складка, придавая ему вид человека, столкнувшегося с чем-то, что не укладывалось в его строгие рамки порядка.

Софья склонилась над телом. Её движения были точными, почти механическими, но в них чувствовалась напряжённая сосредоточенность. Аккуратно проверила карманы сюртука. Ткань была дорогой, но уже слегка потертой на локтях, пахла табаком и лавандой. В потайном, скрытом за подкладкой, пальцы нащупали золотые карманные часы с эмалированным гербом рода Тучковых: три щуки на лазурном поле. Металл был тёплым, почти живым, и на мгновение ей показалось, что под пальцами бьётся чужой пульс.

Она открыла крышку.

Циферблат застыл на 02:17. Но внимание привлекло другое: на внутренней стороне крышки кто-то выцарапал знак. Неровные, торопливые линии: круг, а внутри корона с глубокой трещиной посередине. Трещина рассекала корону надвое, словно удар молнии, расколовший символ власти.

Шрам на ладони обожгло резкой болью, будто кто-то вонзил в него раскалённую иглу. Софья стиснула зубы, сдерживая непроизвольный вздох.

— Что это? — Глазков заглянул через её плечо, его дыхание было горячим и прерывистым, а запах лаванды от его платка вдруг стал невыносимо резким.

— Ничего, — резко произнёс Оболенский, выхватывая часы из рук девушки. Его движения были быстрыми, почти хищными, а лицо побледнело, словно из него выкачали всю кровь. — Это не ваше дело, Вяземская. Губернатор умер от сердечного удара. Таков будет официальный отчёт.

— Но — начала Софья, и в её голосе прозвучала нотка протеста, едва уловимая, но твёрдая.

— Это приказ! — в голосе князя звякнул металл. Температура в комнате упала ещё на пару градусов — дух-полуночник отреагировал на гнев хозяина, и воздух вокруг Оболенского сгустился, став почти осязаемым. — Его Величество желает, чтобы дело было замкнуто. Быстро и тихо. Вы поняли?

Софья сжала зубы, чувствуя, как внутри закипает гнев, смешанный с беспомощностью. Её пальцы непроизвольно сжались в кулаки, но она сдержалась, не позволив себе ни слова, ни жеста, которые могли бы стоить ей карьеры или чего похуже.

— Слушаюсь, — ответила она ровным, почти безжизненным голосом, в котором, однако, слышалась стальная нить.

Оболенский покинул кабинет, унося часы с собой. Его шаги были твёрдыми, но в них чувствовалась какая-то торопливость, будто он хотел убежать от чего-то, что преследовало его по пятам. Глазков потрусил следом, его сапоги скользили по паркету, и он то и дело оглядывался на Софью, словно ища у неё поддержки, но не решаясь заговорить.

*****

Софья осталась одна.

В кабинете стояла мёртвая тишина. Даже уличный шум не проникал сквозь плотные шторы из тяжёлого бархата, заглушая город, будто отрезая комнату от всего мира. Губернатор продолжал безмолвно вглядываться в пустоту, его лицо было спокойным, почти умиротворённым, но в этом спокойствии таилась какая-то зловещая неподвижность.

— Красивая вещица, правда?

Голос раздался так близко, что Софья вздрогнула и резко обернулась, выхватывая револьвер. Металл лёг в ладонь, и она почувствовала знакомое, почти успокаивающее ощущение тяжести оружия. Ствол смотрел прямо перед собой, готовый к выстрелу.

У двери, которую она готова была поклясться, что закрыла, стоял мужчина. Высокий, темноволосый, в дорогом чёрном сюртуке без знаков различия. На вид около тридцати, но в глазах таилось нечто древнее, опасное, будто за этим человеческим обликом скрывалось что-то гораздо более древнее и безжалостное. Он улыбался уголком рта, и эта улыбка была одновременно обаятельной и пугающей. В руке он держал те самые золотые часы губернатора, и эмаль тускло блестела в свете лампы, отбрасывая слабые блики на его лицо.

— Следователь Вяземская. Наслышан. Говорят, вы единственная в Палате, у кого есть мозги. И ещё — что вы жутко не любите, когда вам приказывают замять дело. Угадал?

— Кто вы? Как сюда попали? — ствол револьвера смотрел ему в грудь, и Софья чувствовала, как её палец едва заметно напрягся на спусковом крючке. В комнате пахло озоном — резким, металлическим запахом, который появляется после вспышки магии.

— О, я не сомневаюсь — вы выстрелите. И попадёте. И мне будет больно, а потом я заживу за пару секунд, а вот вам придётся писать кучу бумажек. Давайте без бюрократии. — Он протянул руку, и часы в его пальцах казались крошечным солнцем, излучающим холодное сияние. — Лев Чёрный. Бывший дух войны. В данный момент — человек. Ну, почти человек.

Софья перевела взгляд на часы в его руке. Её сердце билось где-то в горле, а шрам на ладони снова заныл, напоминая о себе тупой, настойчивой болью.

— Вы украли улику у князя Оболенского.

— Я временно изъял её у человека, который не умеет ею пользоваться. — Лев раскрыл крышку, и треснувшая корона тускло блеснула в свете лампы. Его голос вдруг стал серьёзным, почти мрачным. — Я думал, они исчезли сто лет назад.

Шрам на ладони вспыхнул огнём, и боль пронзила руку следователя, заставляя стиснуть зубы. Часы на каминной полке дернулись, сдвинув стрелки на одно деление вперёд.

02:18.

И замерли снова, будто испугавшись собственного движения.

Глава 2

Револьвер в руке Софьи даже не дрогнул, холодный металл, отполированный сотнями прикосновений, привычно лёг в ладонь, словно продолжение её воли. В кабинете повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь тихим, едва слышным потрескиванием углей в камине да далёким, глухим стуком городских часов, пробивших четверть. Воздух здесь был густым, пропитанным запахом старой бумаги, воска и чего-то горького, будто сама смерть оставила в комнате свой терпкий след.

— Руки за голову. Медленно. Вы задержаны за незаконное проникновение на место преступления и кражу улик, — голос Софьи звучал твёрдо, без дрожи, но в груди билось что-то колючее, холодное: смесь профессиональной выдержки и инстинктивного напряжения.

Лев вздохнул с видом человека, которому смертельно наскучила эта сцена. Он чуть наклонил голову, и свет лампы скользнул по его тёмным волосам, выхватывая из полумрака тонкую серебряную нить седины у виска. Его плечи опустились в усталом жесте, а в глазах мелькнуло что-то похожее на снисходительную усталость.

— Знаете, что мне в вас нравится, Софья Дмитриевна? Решительность. Знаете, что раздражает? Полное отсутствие инстинкта самосохранения, — произнёс мужчина, и в его голосе не было насмешки, скорее, горьковатое признание чужой храбрости.

Он шагнул вперёд и паркет под его сапогами едва слышно скрипнул. Софья не шелохнулась, только зрачки её сузились, фиксируя каждое движение.

Софья нажала на спусковой крючок.

Выстрела не последовало. Револьвер просто исчез из её руки и оказался в ладони Льва. Он покрутил оружие, выщелкнул барабан, ссыпал патроны в карман и вернул револьвер обратно, рукоятью вперёд. Всё это одним слитным, нечеловечески быстрым движением, настолько стремительным, что глаз едва успевал уследить, а воздух вокруг него на мгновение дрогнул, будто от резкого порыва ветра.

— Прошу прощения за этот маленький фокус, — сказал он, чуть склонив голову. — Давайте перезапустим наше знакомство. Вы опускаете оружие, я опускаю сарказм. Ну почти опускаю.

— Кто вы? — повторила Софья, сжимая разряженный револьвер. Металл под пальцами казался теперь бессильным. Она медленно опустила руку, но не убрала оружие, держала, как держат талисман, даже если он перестал светиться.

— Я же представился. Лев Чёрный. — Он извлёк из внутреннего кармана сюртука кожаный футляр и протянул ей. Кожа была старой, потёртой на сгибах, пахла табаком и дождём. — Внештатный консультант Тайной Канцелярии. Особые полномочия. Можете проверить.

Софья открыла футляр. Удостоверение. Настоящая гербовая бумага, имперская печать, подпись главы Тайной Канцелярии — всё выглядело подлинным. Слишком подлинным, словно кто-то специально позаботился о том, чтобы ни у кого не возникло сомнений. Она провела пальцем по тиснёному гербу, холодный металл слегка царапнул кожу.

— Тайная Канцелярия не нанимает консультантов со стороны, — отчеканила она, поднимая взгляд. Её серые глаза смотрели прямо, без страха, но с насторожённостью хищника, почуявшего ловушку. — Тем более бывших духов.

— Времена меняются. — Лев забрал удостоверение плавным, почти незаметным движением. — А теперь, когда формальности улажены, предлагаю сделку. Вы хотите раскрыть это дело, несмотря на приказ Оболенского. Я хочу найти того, кто нарисовал вот это. — Он постучал пальцем по крышке часов. — У нас общая цель. Временное перемирие?

Софья смотрела на него несколько секунд. Интуиция — её главный инструмент за неимением духа, молчала. Она просто не могла понять этого человека. Слишком быстрый. Слишком спокойный. Слишком опасный. В его присутствии воздух будто становился плотнее, а тени в углах комнаты глубже.

— Допустим, — произнесла она наконец, чуть наклонив голову, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. — Что вы видите здесь такого, чего не вижу я?

Лев подошёл к телу губернатора. Склоняясь над ним, он вдруг замер. Его ноздри чуть дрогнули — он принюхивался, как зверь, выслеживающий след. В комнате стало чуть холоднее, и по коже Софьи пробежали мурашки.

— Странно, — произнёс он, не поднимая головы.

— Что? — Софья шагнула ближе, вглядываясь в лицо мертвеца. На губах губернатора застыла едва уловимая полуулыбка, неестественно мягкая, будто он уснул, а не умер.

— Этот человек умер не сегодня ночью.

— Это невозможно. Его видели живым вчера вечером. Секретарь подтвердил, они работали до десяти.

— И тем не менее. — Лев провёл ладонью над лицом мертвеца, не касаясь его. Воздух вокруг его пальцев слабо замерцал, будто над раскалённым камнем, и в этом мерцании мелькнули тонкие, едва заметные нити, словно невидимые волокна, тянущиеся от тела. — Разложение тканей началось минимум три дня назад. Посмотрите на кожу, этот оттенок, эта восковая плёнка на губах. Так выглядят трупы, пролежавшие в холодном подвале, а не человек, умерший несколько часов назад в тёплой комнате.

Софья прищурилась. Она видела сотни тел за годы службы в Палате. И сейчас, когда Лев указал на это, она не могла не признать: с телом губернатора действительно что-то было не так. Неуловимое несоответствие между позой, выражением лица и состоянием плоти. Кожа казалась слишком гладкой, слишком неподвижной, будто её покрыли тонким слоем воска.

— Я вызываю судебного эксперта, — сказала она, доставая из кармана записную книжку и быстро черкая в ней несколько строк. Чернила ложились на бумагу неровно, её пальцы слегка дрожали от напряжения. — Будем вскрывать.

*****

Через час в подвале особняка, приспособленном под временный морг, собрались трое: Софья, Лев и судебный эксперт Палаты: пожилой доктор Берг, чей дух-микроскопист позволял ему видеть мельчайшие детали тканей.

Подвал был низким, с тяжёлыми сводами, потемневшими от времени. Каменные стены сочились влагой, и капли медленно стекали вниз, собираясь в лужицы на неровном полу. Воздух здесь был сырым, холодным, с запахом плесени и железа. Вдоль стен тянулись металлические столы, покрытые пятнами ржавчины, а в центре, под тусклой лампой, лежал губернатор — его тело казалось странно маленьким и хрупким на этом чужом, бездушном ложе.

Вскрытие заняло сорок минут. И закончилось тем, чего никто не ожидал.

— Этого не может быть, — прошептал Берг, отступая от стола. Его руки дрожали, а пальцы сжимались и разжимались, будто он пытался ухватить что-то невидимое. На его очках осели капли конденсата, искажая взгляд.

— Доктор? — Софья шагнула ближе, чувствуя, как холод пробирается под китель, стягивая кожу.

— Сердце. Оно отсутствует.

— Что значит — отсутствует? Вырезано?

— Нет. — Берг снял окровавленные перчатки, и они упали на пол с тихим шлепком. — Не вырезано. Не уничтожено. Его просто нет. Грудная клетка не вскрыта. Никаких разрезов, никаких следов хирургического или магического вмешательства. Перикард пуст. Сердце исчезло, будто его никогда и не было.

В комнате повисла тишина. Даже капли, падавшие с потолка, будто замерли на мгновение. Запах железа стал гуще, почти невыносимым, смешиваясь с холодом и сыростью.

Лев, стоявший у стены, медленно выпрямился. Его лицо, обычно насмешливое, стало жёстким и сосредоточенным, будто из него стёрли все эмоции, оставив только холодную, стальную решимость. В его глазах мелькнуло что-то древнее, пугающее: отблеск той силы, которая когда-то делала его духом войны.

— Вот оно что, — произнёс он почти шёпотом, и его голос прозвучал в тишине, как удар молота по камню. — Вот, значит, как они это делают.

— Кто — они? — резко спросила Софья, и её голос эхом прокатился по подвалу, разбивая тишину.

Но Лев уже вышел из комнаты, не ответив.

Глава 3

Утро следующего дня началось с допросов. Серый свет мартовского солнца с трудом пробивался сквозь мутные окна допросной комнаты Палаты — узкие, вытянутые, будто щели в крепостной стене, они впускали лишь скупые полосы блёклого света, ложившиеся на пол пыльными прямоугольниками. В воздухе витал запах сырости и старого воска, которым натирали паркет; он смешивался с терпким ароматом крепкого чая из жестяного чайника, стоявшего на краю стола, и едва уловимым запахом страха, тем особым, кисловатым оттенком, который всегда витает в комнатах, где люди вынуждены говорить правду.

Софья работала методично, как всегда. Её движения были скупыми, выверенными, словно она экономила каждое усилие, чтобы не растратить главное — внимание. На столе перед ней лежали аккуратные карточки с именами, чернильница с застывшими краями, перо, которое она время от времени обмакивала, оставляя на бумаге чёткие, угловатые строки.

Первым в её списке был секретарь губернатора, сутулый человечек по фамилии Заозёрский. Он мял в пальцах платок, тот уже совсем размок от пота, потерял форму, превратился в бесформенный комок ткани. Его плечи были подняты к ушам, будто он пытался спрятаться в собственный воротник. Он говорил, не поднимая глаз, уставившись в одну точку на столе: в крошечную щербинку на полировке, словно в ней скрывался ответ на все вопросы.

— Тем вечером его превосходительство получили письмо. Без подписи, без обратного адреса. Мальчишка принёс, уличный оборванец. Я хотел проверить, но губернатор велел оставить. Прочитал при мне и вдруг побелел. Я никогда не видел, чтобы он так пугался. — Голос Заозёрского дрожал, срываясь на хриплый шёпот, а пальцы сжимали платок так сильно, что костяшки побелели.

— Где письмо? — спросила Софья, и её голос прозвучал в тишине комнаты неожиданно твёрдо, почти грубо.

— Не знаю. Когда я уходил, около десяти, оно ещё лежало на столе. А теперь — секретарь развёл руками, и этот жест был таким беспомощным, таким детским, что на мгновение в нём проглянула настоящая, непритворная боль.

Следующей была жена губернатора. Молодая, лет на двадцать моложе покойного мужа, с заплаканными глазами и слишком дорогим траурным платьем, явно купленным заранее. Ткань была тяжёлой, чёрной, с узкой полоской крепа по подолу, и шуршала при каждом движении, как сухие листья под ногами. Она говорила о «любимом супруге» и «страшной потере», но голос её звучал ровно, почти механически, будто она повторяла заученные фразы. А взгляд у неё был цепким и расчётливым, он скользил по комнате, оценивая, прикидывая, взвешивая. Софья мысленно поставила галочку: возможный мотив — наследство. В этом взгляде не было горя, только холодный расчёт.

Телохранители в один голос твердили: ночью никто не входил и не выходил. Их голоса звучали одинаково глухо и монотонно, будто они заучивали текст наизусть. Магический контур на окнах был цел, они подтверждали это с упрямой настойчивостью, словно хотели убедить не столько Софью, сколько самих себя. Слуги ничего не слышали, их ответы были тихими, испуганными, пропитанными желанием остаться в стороне, не стать частью этой истории.

Сын губернатора, молодой человек с нервным тиком, дёргавшим уголок его рта, и запахом перегара, въевшимся в воротник сюртука, дерзил и отказывался отвечать на вопросы. Его поза была вызывающей, он сидел, откинувшись на стуле, скрестив ноги, но в этом вызове чувствовалась не сила, а отчаянная попытка скрыть страх. Но и он, судя по всему, ничего не знал. В его глазах мелькало только раздражение и усталость — усталость человека, который давно перестал верить, что в этом мире можно что-то понять.

*****

И всё же одна зацепка нашлась.

При повторном осмотре кабинета, уже после того, как тело увезли, Софья заметила край обгоревшей бумаги, застрявший между страницами книги на нижней полке. Книга была толстой, в кожаном переплёте с потускневшим золотым тиснением, похоже, старый атлас. Софья осторожно подцепила край бумаги ногтем. Бумага была ломкой, хрупкой, как высохшая листва, и пахла гарью и старой пылью. Кто-то пытался сжечь документ в камине, но ветер из дымохода выдул обрывок, и тот, кружась в воздухе, нашёл себе убежище между страниц.

Это был фрагмент старой карты. Пожелтевшая бумага, выцветшие чернила. Север. Побережье. Волнистые линии, обозначавшие скалы, тонкие штрихи — ледники. И надпись на полях, сделанная мелким губернаторским почерком: «Экспедиция. 4 июня 1875 г.». Буквы были тонкими, аккуратными, но в них чувствовалась спешка, некоторые линии обрывались, не дойдя до конца, будто рука дрожала.

Софья спрятала обрывок в карман. Ткань кителя слегка царапнула пальцы, а кусочек бумаги, тёплый от её руки, казался крошечным, почти невесомым, но в нём таилась тяжесть целой тайны.

*****

Той же ночью Лев вернулся в особняк губернатора. Один.

Он прошёл сквозь оцепление, жандармы его попросту не заметили, их взгляды скользили мимо, не задерживаясь, будто он был просто тенью, отбрасываемой фонарём. Он поднялся в кабинет и встал в центре комнаты, закрыв глаза.

Мир вокруг него изменился.

Человеческое зрение сменилось иным, тем, что было доступно ему прежде, когда он ещё был духом войны. Теперь он видел не предметы, а следы: тонкие нити магии, тянущиеся сквозь пространство и время. Большинство из них были старыми, тусклыми, похожими на выцветшую паутину, покрытую пылью забвения. Но один след — тонкий, серебристый, как нить лунного света, — вёл от кресла губернатора к окну и обрывался там, словно кто-то резко оборвал его.

Лев коснулся этого следа.

Кончики его пальцев едва заметно засветились, и в тот же миг перед его внутренним взором пронеслась череда образов: семеро мужчин в форме имперских офицеров, стоящих на скалистом берегу. Ветер рвал их шинели, швыряя в лица ледяную крошку, а над головами полыхало северное сияние — холодное, зеленоватое, похожее на призрачный огонь. Каменный алтарь, покрытый инеем, с тёмными пятнами, которые могли быть кровью или просто тенями. И голос глухой, многоголосый, звучащий будто из-под земли:

«Хранители Короны призывают тебя. Срок пришёл. Цена будет уплачена.»

Лев распахнул глаза. Дыхание сбилось впервые за долгое время. Грудь сжимало так, будто кто-то сдавил её железными обручами. Он знал это название. Знал слишком хорошо, оно преследовало его в кошмарах, всплывало в случайных разговорах, пряталось в старых документах, которые он старался не читать.