«Эдем» охваченный огнём

Кто-то жил здесь. Жил и работал. И ушёл — или не ушёл.

Я осмотрела блок внимательнее. На стене, у изголовья второй койки, была прикреплена фотография. Маленькая, любительская, с загнутыми уголками. Мужчина и женщина. Он — невысокий, лысоватый, в лабораторном халате, с усталой улыбкой. Она — молодая, тёмноволосая, держит на руках ребёнка.

Учёный. Семья. Обычная жизнь, которая существовала параллельно с проектом, уничтожившим миллиарды.

Я сняла фотографию со стены и положила в карман. Рядом с шоколадкой.

Мы вернулись в главный зал. Нара уже не могла ждать — я видела, как дрожали её руки, как она стискивала челюсти, сдерживая нетерпение.

— Действуйте, — сказала я.

Она подошла к стеллажу с папками. Взяла первую — бледно-зелёную, с номером 001 на корешке. Открыла.

Тишина.

Нара читала. Страница за страницей. Перчатки шуршали по бумаге. Глаза за стеклом респиратора бегали по строчкам — быстро, жадно, как глаза человека, умирающего от жажды, который нашёл колодец.

Торик стоял у двери, контролируя коридор. Я подошла к Наре.

— Что там?

Она не ответила. Перевернула ещё одну страницу. Ещё одну. Остановилась.

— Рея, — голос её был хриплым, глухим. — Подойдите.

Я встала рядом и посмотрела на страницу, которую она держала.

Таблица. Строки, столбцы, числа. Сверху — заголовок, набранный стандартным довоенным шрифтом:

«Проект Эдем. Протокол полевых испытаний. Фаза III. Штамм Е-7.»

Фаза III. Полевые испытания. Не лабораторные. Полевые.

— Они проводили полевые испытания? — спросила я, и голос мой прозвучал так, словно принадлежал кому-то другому.

— Смотрите на даты, — сказала Нара.

Я посмотрела. Столбец дат. Первая — шесть лет назад. Последняя — три года и четыре месяца назад.

Три года и четыре месяца. За четыре месяца до начала пандемии.

— Штамм Е-7, — продолжила Нара. — Это предфинальная версия. После неё — Е-8, который, судя по перекрёстным ссылкам, и стал тем самым вирусом, который — Она не договорила. Проглотила конец фразы, как горькую таблетку.

Я перевернула страницу. Следующая — протокол полевого испытания. Локация — зашифрована, буквенно-цифровой код. Количество испытуемых — двенадцать. Возраст — от двадцати двух до пятидесяти шести.

Испытуемых.

Двенадцать человек. Живых людей. Которых заразили экспериментальным вирусом. Намеренно. В контролируемых условиях. И наблюдали, как они умирают.

— Результаты, — я ткнула пальцем в нижнюю часть таблицы. — Летальность — сто процентов. Среднее время до летального исхода — шестьдесят восемь часов. Максимальное — сто два.

— Они подбирали параметры, — голос Нары стал тихим. Очень тихим. — Как подбирают температуру обжига для керамики. Чуть больше, чуть меньше. Ещё разок. Ещё штаммчик. Ещё двенадцать человек.

Я закрыла папку.

Руки не дрожали. Я не позволила им дрожать.

— Серверы, — сказала я. — Нара, вы можете извлечь данные?

— Мне нужен час. Может, два. Если серверы в рабочем состоянии — я скопирую всё на портативный носитель.

— У нас есть два часа. Торик — обеспечь периметр. Я — на связь с Вессеном.

Я вышла в коридор и прислонилась к стене. Сняла респиратор на десять секунд — нарушение протокола, плевать — и вдохнула. Воздух коридора — затхлый, холодный, мёртвый — показался мне чище любого лесного ветра.

Рация зашипела.

— Вессен. Доклад. Периметр чист. Наблюдаю оленя на северном склоне. Больше ничего.

— Принято. Мы внутри. Работаем. Расчётное время — два часа.

— Понял. Жду.

Я выключила рацию и закрыла глаза.

Бледно-зелёные папки. Двенадцать испытуемых. Штамм Е-7. Фаза III.

Отец знал. Я видела это в его глазах тогда, восемь лет назад. Страх. Он знал — и боялся. Но что он сделал? Что он мог сделать? Был ли он частью этого — или пытался остановить? Санкционировал — или обнаружил слишком поздно?

«Что ты знал, Берг?»

Я открыла глаза. Достала из кармана шоколадку. Развернула обёртку — пальцы пахли антисептиком и чужой историей — и отломила дольку.

Горький шоколад. Вкус, который я помнила из прошлой жизни — из университетских ночей, из зубрёжки перед экзаменами, из мира, который ещё не знал, что обречён.

Шоколад таял на языке — горький, тёплый, живой.

Я завернула остаток, убрала обратно в карман и надела респиратор.

Пора возвращаться к работе. Пора доставать правду из-под камня.

Правду, которая, я уже знала это, окажется горче любого шоколада.

Из глубины лаборатории доносился мерный гул серверов — тихий, ровный, как дыхание спящего чудовища.

Чудовище не спало.

Оно ждало.

Глава 7 Правда Берга

Нара работала.

Я стояла за её спиной и смотрела, как её пальцы — в латексных перчатках, быстрые, точные — бегали по клавиатуре терминала, который ожил после того, как Торик подключил его к серверной стойке. Экран — старый, жидкокристаллический, с трещиной в правом верхнем углу — светился мертвенно-голубым, и по нему ползли строчки кода, файловые деревья, каталоги.

Сервер помнил всё.

Одиннадцать лет данных. Отчёты, протоколы, переписка, видеозаписи, геномные последовательности, таблицы, графики, приказы. Терабайты информации, спрессованные в чёрных ящиках, которые мигали зелёными огоньками и не знали, что мир, создавший их, перестал существовать.

— Структура файлов — иерархическая, — говорила Нара, не оборачиваясь. Голос через респиратор звучал глухо, как из-под воды. — Корневой каталог — «Эдем». Подкаталоги — по фазам проекта. Фаза I — фундаментальные исследования. Фаза II — лабораторные испытания. Фаза III — полевые. Фаза IV

Она замолчала.

— Фаза IV? — спросила я.

— «Развёртывание».

Слово повисло в воздухе лаборатории — тяжёлое, неподъёмное, как надгробная плита.

Развёртывание. Не «испытания». Не «тестирование». Развёртывание. Военный термин. Термин для описания начала операции.

— Дата? — спросила я.

— Три года и двенадцать дней назад.

За две недели до первых официальных сообщений о вспышке. За две недели до того, как в юго-восточных провинциях начали умирать люди. За две недели до конца.

— Копируйте всё, — сказала я. — Всё, что сможете. Начните с четвёртой фазы.

— Уже копирую.

Индикатор прогресса пополз по экрану — медленно, мучительно. Портативный носитель, который Нара привезла из сектора «Дельта», принимал данные, и маленький огонёк на его корпусе пульсировал — быстро, лихорадочно, как сердце загнанного зверя.

Я отошла.

Мне нужно было двигаться. Стоять на месте — значит думать, а думать сейчас было опасно, потому что мысли шли не в ту сторону. Не к тактике, не к миссии, не к маршруту обратно. Они шли к отцу. К бледно-зелёной папке. К его глазам, в которых я увидела страх.

Я подошла к стеллажу с документацией.

Папки стояли ровно, по порядку номеров. Зелёные — проектная документация. Серые — административная переписка. Синие — отчёты внешних ведомств.

Я потянулась к серым.

Административная переписка. Служебные записки, распоряжения, согласования. Скучнейшие, бюрократические документы, от которых в прежней жизни слипались глаза. Но именно в них — я знала это, потому что выросла во дворце и видела, как работает государственная машина, — именно в них прятались настоящие решения. Не в парадных указах и не в публичных речах. В записках. В резолюциях на полях. В том, что написано между строк.

Я взяла первую папку. Номер 041. Дата — семь лет назад.

Открыла.

Служебная записка. Гриф: «Совершенно секретно. Уровень допуска 5».

Пятый уровень. Монарх.

«Его Величеству Бергу Энноту, королю.

От: Директор Специального исследовательского управления (СИУ), генерал-лейтенант В. Хольм.

Тема: Проект «Эдем». Запрос на расширение финансирования и переход к Фазе II.

Ваше Величество,

Имею честь доложить, что работы по Проекту «Эдем» в рамках Фазы I (фундаментальные исследования) завершены с результатами, превосходящими прогнозные показатели. Штамм Е-3, разработанный на основе модифицированного нейротропного вируса, продемонстрировал стабильную видоспецифичность (коэффициент поражения Homo sapiens — 99,7%, перекрёстная контаминация прочих биологических видов — 0,0%) и управляемый инкубационный период (3,5–4,2 часа в лабораторных условиях).

Для перехода к Фазе II (лабораторные испытания расширенного масштаба) прошу Вашего одобрения на»

Я не дочитала абзац. Мой взгляд упал ниже — туда, где на белом поле записки, под печатным текстом, была резолюция.

Почерк отца. Я узнала бы его из тысячи. Крупный, угловатый, с характерным нажимом на вертикальных штрихах — почерк человека, который привык, что написанное им становится законом.

Резолюция была короткой.

Одно слово.

«Отклонено».

И подпись. Б. Эннот. Дата — семь лет назад.

Я перевернула страницу. Следующий документ — ещё одна записка. Тот же Хольм. Месяцем позже.

«В свете Вашего решения об отклонении запроса на переход к Фазе II, считаю необходимым обратить Ваше внимание на стратегические последствия прекращения проекта. Геополитическая обстановка»

Дальше — три страницы аргументации. Плотной, гладкой, выстроенной с безупречной логикой профессионального манипулятора. Угрозы извне. Соседние государства, ведущие аналогичные разработки. Необходимость опережения. Оборонный потенциал. Стратегическое сдерживание.

Резолюция отца:

«Отклонено повторно. Биологическое оружие не может быть инструментом обороны. Прошу подготовить план полной консервации проекта в 30-дневный срок. Б. Эннот.»

Тридцать дней. Он дал им тридцать дней на то, чтобы всё закрыть.

Я перевернула ещё несколько страниц. Третья записка. Четвёртая. Пятая. Хольм писал снова и снова — настойчиво, упрямо, каждый раз находя новые аргументы, новые формулировки, новые углы атаки. Он был терпелив. Как вирус.

Резолюции отца менялись — не по сути, по тону.

«Отклонено. Вопрос закрыт.»

«Отклонено. Повторное обращение по данному вопросу считаю недопустимым.»

«Ген.-лейтенанту Хольму: явиться для личного доклада. Немедленно.»

И последняя — размашистая, злая, с нажимом, продавившим бумагу:

«Проект «Эдем» ЗАКРЫТ. Все материалы подлежат уничтожению. Персонал — передислокация. Объект — консервация. Исполнить в 14-дневный срок. Контроль исполнения — лично. Б. Эннот.»

Дата — шесть лет назад.

За три года до пандемии.

Он закрыл проект. Приказал уничтожить материалы. Лично контролировал.

Но мы стояли в лаборатории, которая не была уничтожена. Серверы мигали. Контейнеры лежали на стеллажах. Папки — на полках.

Приказ не был исполнен.

Я тянула следующую папку с полки — руки двигались сами, механически, как во время операции, когда тело работает отдельно от сознания, — и внутри меня что-то медленно разворачивалось. Не облегчение — для облегчения было слишком рано. Не радость — какая радость может быть в подземной лаборатории, полной доказательств рукотворного апокалипсиса. Что-то другое. Тёплое, болезненное, как кровь, возвращающаяся в отмороженные пальцы.

Он пытался.

Три года я носила в себе вопрос, который не задавала вслух, потому что боялась ответа. Знал ли он. Участвовал ли. Был ли мой отец — Берг Эннот, человек, который не умел лгать, — причастен к тому, что убило мир.

Он пытался остановить.

Папка номер 058. Серая. Переписка.

«Его Величеству Бергу Энноту, королю.

От: Начальник Королевской службы безопасности, генерал Д. Штраус.

Тема: Результаты инспекции объекта «Эдем».

Ваше Величество,

По Вашему личному поручению мною проведена инспекция объекта «Эдем» с целью контроля исполнения Вашего распоряжения о консервации и уничтожении материалов проекта.

Докладываю: объект ЗАКОНСЕРВИРОВАН, однако ПОЛНОЕ УНИЧТОЖЕНИЕ МАТЕРИАЛОВ НЕ ПРОИЗВЕДЕНО. По информации, полученной в ходе инспекции, генерал-лейтенант Хольм издал внутреннее распоряжение о сохранении ключевых образцов и документации, мотивируя это «необходимостью обеспечения возможности возобновления работ в случае изменения стратегической обстановки».

Данное распоряжение является прямым нарушением Вашего приказа.

Рекомендую: 1) Немедленное отстранение ген.-лейт. Хольма от должности. 2) Возбуждение расследования по факту неисполнения королевского приказа. 3) Направление специальной группы для завершения уничтожения материалов.

С уважением, генерал Штраус.»

Резолюция отца — я прочитала её дважды, потому что в первый раз глаза отказались верить:

«1) Согласен. Хольма отстранить. 2) Расследование начать немедленно. 3) Группу направить. Лично возглавлю. Б. Эннот.»

Лично.

Берг Эннот, король, собирался лично ехать в подземную лабораторию, чтобы убедиться, что всё уничтожено. Лично. Не генерала послать, не комиссию, не инспектора — сам. Потому что уже не доверял. Потому что понимал, что система, которой он управлял, вышла из-под контроля.

Я перевернула страницу. Следующий документ.

И мир качнулся.

«СЕКРЕТНО. Уровень 5.

Докладная записка.

От: Особый отдел СИУ.Кому: [адресат удалён]

Тема: Операция «Пересев».

В связи с намерением Его Величества лично провести инспекцию объекта «Эдем» и угрозой полного уничтожения результатов одиннадцатилетней работы, Особый отдел СИУ считает необходимым принять ПРЕВЕНТИВНЫЕ МЕРЫ для сохранения проекта.

Предлагается:

Эвакуация ключевых образцов (штаммы Е-5 — Е-7, геномная база данных, протоколы синтеза) на резервный объект (координаты — Приложение 1).

Переподчинение оставшегося персонала проекта напрямую Особому отделу, минуя королевскую канцелярию.

В отношении Его Величества — рекомендуется операция дезинформации с целью создания убеждённости в полном уничтожении материалов.

ПРИМЕЧАНИЕ: Генерал-лейтенант Хольм проинформирован и выразил согласие.

Документ уничтожить после прочтения.»

Документ не был уничтожен. Он лежал в папке — аккуратно подшитый, датированный, подписанный. Либо кто-то забыл. Либо кто-то намеренно сохранил его — как страховку, как козырь, как доказательство на случай, если всё пойдёт не так.

Всё пошло не так.

Я стояла над столом, и бумага дрожала в моих руках — нет, не бумага. Руки. Впервые за три года мои руки дрожали. Не от холода. Не от температуры. От того, что я держала в пальцах доказательство предательства.

Они обманули его. Его собственные люди — генералы, директора спецслужб, учёные, которых он назначил, которым доверял, которым платил из королевской казны, — посмотрели ему в глаза, сказали «исполнено», и продолжили работу за его спиной.

Он закрыл проект. Они — открыли заново.

Он приказал уничтожить. Они — спрятали.

Он собирался лично проверить. Они — создали иллюзию.

А потом — через три года после этой записки — довели штамм до версии Е-8. И выпустили его. «Развёртывание». Фаза IV.

И мир умер.

— Рея.

Голос Нары. Далёкий, как из другой комнаты. Я не сразу поняла, что она стоит рядом. Я не слышала, как она подошла.

— Рея. Вы в порядке?

Я посмотрела на неё. Респиратор. Глаза за стеклом — тёмные, внимательные, обеспокоенные.

— Читайте, — сказала я и протянула ей папку.

Нара взяла. Читала молча. Долго. Страница за страницей, документ за документом. Лицо её не менялось — или я не видела изменений за респиратором, — но руки, державшие папку, становились всё более неподвижными. Так бывает, когда человек сознательно контролирует каждую мышцу, чтобы не выдать того, что происходит внутри.

Она дочитала. Закрыла папку. Положила на стол.

— Он пытался остановить, — сказала она. Не вопрос. Констатация.

— Да.

— Его обошли.

— Да.

Пауза. Нара сняла перчатку — нарушение протокола, но я не стала останавливать — и потёрла переносицу.

— Хольм, — произнесла она медленно. — Виктор Хольм. Я знаю это имя. Знала. До пандемии он считался одним из ведущих вирусологов страны. Публикации в международных журналах, награды, репутация. — Она помолчала. — После начала эпидемии — исчез. Предполагалось, что погиб.

— Или ушёл на резервный объект, — сказала я. — Вместе с образцами.

Нара посмотрела на меня.

— Вы думаете, он жив?

— Я думаю, что человек, который обманул короля, спрятал биологическое оружие и запустил пандемию, — не из тех, кто умирает случайно. Он планировал. Он планировал всё. Включая собственное выживание.

Я вернулась к стеллажу. Мне нужно было больше. Больше документов, больше дат, больше имён.

Папка 063. Зелёная. Проектная документация.

Внутри — отчёт о Фазе III. Полевые испытания. Те самые, которые я видела раньше — двенадцать испытуемых, штамм Е-7, летальность сто процентов. Но теперь, зная контекст, я читала иначе.

Дата полевых испытаний — четыре года назад. Через два года после того, как отец приказал всё уничтожить. Через два года после того, как ему доложили, что приказ исполнен.

Он не знал. Когда Берг Эннот ложился спать, когда подписывал указы, когда ужинал с мамой и обсуждал с ней дипломатические депеши, когда писал Эрику письма на базу, когда смотрел, как я собираю чемодан перед отъездом в университет, — в это время, в подземной лаборатории, которую он считал законсервированной и пустой, люди в белых халатах вводили экспериментальный вирус живым людям и записывали, сколько часов те будут умирать.

Я нашла ещё один документ. Папка 071. Серая.

Письмо. Не служебная записка — письмо. Рукописное. Почерк отца.

«Штраус,

Я получил Ваш рапорт об отстранении Хольма и результатах расследования. Благодарю.

Но мне не даёт покоя одно обстоятельство, которое я не могу сформулировать точно, и потому пишу не как король — как человек, который не спит третью ночь.

Хольм — не безумец. Он учёный. Блестящий, дисциплинированный, рациональный. Я помню его доклад на совете — пять лет назад, когда проект только начинался. Он говорил о биологической угрозе, о необходимости опережающих исследований, о том, что если не мы, то кто-то другой. И он был убедителен. Настолько, что я санкционировал Фазу I. Фундаментальные исследования. Только фундаментальные. С чётким ограничением: никаких испытаний, никакого оружия, только изучение механизмов. Теоретическая работа.

Я ошибся.

Не в том, что разрешил. В том, что поверил, будто можно открыть дверь наполовину. Двери не бывают полуоткрытыми. Они открыты или закрыты.

Я открыл дверь, Штраус. И то, что за ней обнаружилось, — моя ответственность.

Сейчас я прошу Вас лично — не как король, а как человека — убедиться, что эта дверь закрыта навсегда. Не оставляйте щели. Ни одной. Они найдут любую щель и пролезут.

И ещё — прошу Вас сохранить это письмо. Если когда-нибудь, после меня, кто-то захочет знать, почему я принял те решения, которые принял, — пусть прочтут. Пусть знают, что я пытался.

Берг.»

Пусть знают, что я пытался.

Я стояла посреди лаборатории, держа в руках письмо отца, и мир вокруг меня расплывался — не от слёз, нет. От температуры. От усталости. От того, что тело, три года державшее оборону, вдруг осознало, что один из фронтов можно закрыть, и от этого осознания ослабело.

Он не был виноват.

Берг Эннот не создавал вирус. Он не санкционировал Фазу III. Он не знал о полевых испытаниях. Он не знал о «Развёртывании». Он сделал то, что мог — приказал закрыть, приказал уничтожить, лично контролировал. И его обманули. Люди, которых он назначил. Система, которой он доверял. Машина, которую он собирал по винтику и которая оказалась сильнее создателя.

Он открыл дверь. И не смог её закрыть.

Не потому что был слаб. Потому что был один.

Я аккуратно сложила письмо — по линиям сгиба, точно так, как оно было сложено, — и убрала в нагрудный карман.

— Рея, — голос Нары. — Копирование завершено.

Я подошла к терминалу. На экране — надпись: «Передача данных завершена. Объём: 2,7 ТБ».

Нара держала в руке портативный носитель — маленький, чёрный, размером с указательный палец. Два целых и семь десятых терабайта. Вес — граммов тридцать. Содержимое — конец света.

— Всё? — спросила я.

— Всё, что было на сервере. Протоколы, геномные данные, переписка, видеозаписи. — Она помедлила. — И кое-что ещё. В отдельном каталоге, защищённом паролем. Я не смогла его взломать на месте, но скопировала целиком. На базе, с нормальным оборудованием, разберёмся.

— Что за каталог?

— Название — «Антитеза».

Антитеза. Противоположность тезису. Контраргумент. Противоядие.

Я посмотрела на Нару. Она смотрела на меня. И в её глазах — впервые за три дня — я увидела то, чего не видела ни у кого в «Эгиде» уже очень давно.

Надежду.

— Вы думаете — начала я.

— Я не думаю, — перебила она. — Я предполагаю. Это разные вещи. Но если кто-то из учёных проекта — хотя бы один — испытывал сомнения, если хотя бы один из них работал не только над оружием, но и над защитой от него — Она подняла носитель. — То ответ — здесь.

Антитеза. Противоядие. Вакцина?

Не загадывать. Не надеяться раньше времени. Надежда без доказательств — яд, который убивает медленнее вируса, но вернее.

— Уходим, — сказала я. — Забираем всё, что можем унести. Папки — ключевые, с резолюциями и протоколами Фазы IV. Носитель. Образцы — Нара, что вам нужно из контейнеров?

— Штамм Е-1, — ответила она без запинки. — Первый. Исходный. Если он сохранился.

— Торик — помоги ей в складском помещении. Я — собираю документацию.

Двадцать минут. Мы работали молча, быстро, сосредоточенно. Я снимала с полок папки — не все, это было невозможно, их были сотни, — а те, которые содержали ключевые документы: приказы отца, докладные Хольма, протоколы «Развёртывания», списки персонала. Складывала в рюкзак, перекладывая бинтами, чтобы не помялись. Бинты для этого не предназначены. Но бинтов у меня было больше, чем файловых папок, а папки сейчас были важнее.

Торик и Нара вернулись из склада. Нара несла герметичный контейнер размером с термос — маленький, серебристый, с маркировкой «Е-1. Исходный штамм. Хранение: -80°С».

— Криоконтейнер автономный, — сказала она, заметив мой взгляд. — Изотопное охлаждение. Температура внутри — минус семьдесят восемь. Штамм жив.

Жив. Первый. Начало начал. Прародитель того, что убило семьдесят процентов человечества. И, может быть, — ключ к спасению остальных.

— Вессен, — я нажала кнопку рации. — Мы выходим. Три минуты.

— Принял. Периметр чист.

Я в последний раз обвела взглядом лабораторию. Столы, микроскопы, холодильные камеры. Стеллажи с папками, которые мы не смогли забрать. Серверы, мигающие зелёным.

Мы вышли через проём. Торик задвинул плиту обратно — не до конца, щель осталась, но издалека она снова выглядела как трещина в скале. Вессен ждал на опушке, и в его бесцветных глазах я прочитала вопрос, который он не задал вслух.

— Нашли, — сказала я.

Он кивнул.

— Домой? — спросил Торик.

— Домой.

Мы шли обратно. Тем же маршрутом — через лес, по звериным тропам, мимо мёртвого Крайнева, мимо одичавшей сирени, мимо ржавых остовов чужих жизней. Рюкзак стал тяжелее — папки, контейнер, носитель. Бок болел. Температура не падала. Ноги несли меня скорее по инерции, чем по воле.

Но я шла.

И впервые за три года — нет, впервые за восемь лет, с того дня, когда я увидела папку на столе отца и его испуганные глаза, — я знала, куда иду. Не просто «на базу». Не просто «вперёд». Не просто «подальше от смерти».

К правде.

Правда лежала в нагрудном кармане — сложенное по сгибам письмо, написанное рукой человека, который сделал всё, что мог, и которого предали те, кому он доверял.

«Пусть знают, что я пытался».

Знаю, папа. Теперь знаю.

И в моём рюкзаке, в серебристом термосе, при температуре минус семьдесят восемь градусов, спал вирус, который эту землю опустошил.

А в чёрном носителе размером с палец, возможно, пряталось слово, которого мы ждали три года.

«Антитеза».

Противоядие.

Мы шли домой.

Глава 8 Засада

До базы оставалось двенадцать километров.

Двенадцать. Зона патрулирования «Эгиды». Почти дом. Почти безопасность — насколько это слово вообще имело смысл в мире, где безопасности не существовало.

Мы шли четвёртые сутки. Обратный путь давался тяжелее — усталость, накопившаяся за дни марша, лежала на плечах свинцовой шкурой, которую невозможно сбросить. Рюкзак, потяжелевший от папок и контейнеров, врезался в лямки, и каждый шаг отдавался в боку уже не болью — онемением. Тело перестало жаловаться. Тело смирилось. Это было плохо: когда организм перестаёт подавать болевые сигналы, значит, он экономит ресурсы на что-то более важное. На то, чтобы просто не упасть.

Температура держалась. Тридцать восемь и два — я мерила утром, пряча термометр от Нары, которая и без термометра всё видела, но молчала. Молчала, потому что знала: я всё равно пойду. Потому что в моём рюкзаке — носитель с данными «Эдема», папки с доказательствами, письмо отца. И в рюкзаке Нары — серебристый криоконтейнер с исходным штаммом. Груз, который стоил дороже любого из нас.