Полная версия
Все прочитали. Никто ничего не сказал сразу — это Максиму понравилось. Люди, которые молчат после важной информации, как правило, думают, а не реагируют.
Потом заговорила Лена. Про пропавших — четверо за восемь лет, одинаковые формулировки в протоколах. Про Зою Петровну, которая молилась в три ночи и повторяла одно и то же. Про свет на заводе.
— Я тоже видел свет, — сказал Ранко. — Вчера вечером, когда приехал. Сфотографировал. — Он достал телефон, показал снимок.
Они смотрели. На снимке было плохо видно — вечер, расстояние, зерно. Но что-то там было: в крайнем левом проёме что-то светлое, неподвижное, неправильного оттенка для отражённого света.
— Я была у Ермолаевой, — сказала Марина. — Она рассказала про девяносто четвёртый. На заводе была авария. Шестеро не вышли. Двое вышли — один уехал сразу, второй через три месяца исчез в лесу.
— Добровольно? — спросила Лера.
— Она сказала «сам зашёл и не вышел».
Тишина.
— Это могло быть самоубийство, — сказала Лера. Не как предположение — как рабочая версия, которую надо либо принять, либо отвергнуть.
— Могло, — согласилась Марина. — Но Ермолаева сказала это с интонацией, которая мне не понравилась.
— Какой интонацией?
— Как будто она знает, что это было не совсем добровольно.
Лера помолчала. Открыла свой блокнот — маленький, с твёрдой обложкой, уже с какими-то записями. Написала что-то.
— Значит, что мы имеем, — сказала она. — Четыре подтверждённых исчезновения за восемь лет, плюс шестеро в девяносто четвёртом, плюс один предположительно связанный случай после. Одна пропавшая, которую мы знаем лично. — Она кивнула на Максима. — Свет на заводе, который видели как минимум трое из нас и сама пропавшая. Местные, которые говорят не ходить на мост, не смотреть туда и не выходить ночью, но не объясняют почему. — Она подняла взгляд. — Это всё?
— Нет, — сказал Ранко.
Все посмотрели на него. Он помолчал секунду — не театрально, а так, как люди молчат, когда не уверены, как именно сформулировать.
— Я архитектор. Меня прислали делать оценку завода — возможность реновации, туристический объект, всё такое. Я запросил документацию заранее, из Петербурга. Мне прислали технические чертежи тридцать первого года — когда строили. И акт обследования восемьдесят девятого — за пять лет до закрытия. — Он достал из рюкзака папку, открыл. — В акте восемьдесят девятого года есть раздел «особые замечания». Обычно там пишут про трещины в несущих конструкциях, про состояние кровли. Здесь написано три строчки, и они зачёркнуты. Не замазаны — именно зачёркнуты, от руки, поверх машинописного текста. Я попытался прочитать через просвет.
Он перевернул лист — там была фотография документа, снятая с подсветкой снизу. Текст под зачёркиванием читался с трудом, но читался.
Лена взяла лист и прочитала вслух:
— «В подвальном помещении центрального корпуса обнаружены следы регулярного использования, не связанного с производственной деятельностью. Характер следов не поддаётся однозначной классификации. Рекомендовано…»— Она помолчала. — Дальше не видно. Зачёркнуто плотнее.
— Кто зачеркнул — непонятно, — сказал Ранко. — Подписи нет. Но зачёркнуто явно позже, чем напечатано.
— «Не поддаётся однозначной классификации», — повторила Марина медленно. — Это написал технический специалист в официальном акте обследования советского предприятия в тысяча девятьсот восемьдесят девятом году.
— Да, — сказал Ранко.
— Технический специалист в советском акте обследования не пишет «не поддаётся классификации». Он пишет «загрязнение», «незаконное проникновение», «следы животных». У него есть инструкция на все случаи жизни.
— Я тоже так подумал.
Все молчали. Лера что-то дописывала в блокнот. Максим смотрел на завод.
— Итого, — сказал он, — у нас есть пропавший человек, который скорее всего пошёл на завод. И у нас есть веские основания думать, что на заводе что-то происходит. — Он встал. — Я иду туда.
— Подожди, — сказала Лена. — Просто идёшь — и всё?
— Есть другой вариант?
— Полиция.
Максим посмотрел на неё.
— Районный отдел — семьдесят километров. Телефонная связь здесь работает через раз. Катя пропала пять дней назад минимум. — Он помолчал. — Ты сама написала, что все четыре предыдущих дела закрыли с формулировкой «несчастный случай на воде».
Лена не ответила. Потому что он был прав, и они оба это знали.
— Я иду с тобой, — сказала Марина.
— Я тоже, — сказал Ранко. — Там мне в любом случае работать. Я должен был зайти ещё вчера.
— Я остаюсь, — сказала Лера. Это прозвучало не как трусость, а как решение. — Кто-то должен быть на берегу. Если вы не выйдете через — сколько?
— Два часа, — сказал Максим.
— Через два часа я иду в полицию. Лично. На машине. — Она посмотрела на Максима. — У вас есть машина?
— «Патрол» на северной улице.
— Ключи.
Он помолчал секунду. Потом достал ключи и отдал. Это был жест доверия по отношению к незнакомому человеку, и он это понимал. Лера взяла ключи без лишних слов и убрала в карман.
— Лена, — сказала она.
Лена подняла взгляд.
— Ты идёшь?
Лена посмотрела на завод. Потом на мост.
— Иду, — сказала она. — Но сначала мне нужна минута.
Она отошла к краю причала и достала телефон. Набрала редактора — три гудка, четыре, пять. Сброс. Набрала снова. То же самое.
Посмотрела на значок сети: одно деление, нестабильное.
Написала сообщение: «Вороний Мыс. Завод на острове. Если не выйду на связь до вечера — звони в районную полицию Карелия, посёлок Вороний Мыс. Это не шутка.»
Сообщение зависло со статусом «отправляется».
Она убрала телефон и вернулась к остальным.
— Готова.
На мост они вышли вчетвером — Максим впереди, Ранко сразу за ним, потом Лена, потом Марина.
Доски скрипели под ногами. Вода под настилом была тёмная, почти непрозрачная. По обе стороны моста из воды торчали старые сваи — часть сгнила, часть ушла под поверхность. Течение под мостом было едва заметным, но оно было.
На середине Максим снова почувствовал то же, что утром, — давление в груди, тяжесть воздуха. Он не останавливался. Шёл ровно, с той скоростью, которая позволяет нормально дышать.
— Там, — тихо сказала Лена за его спиной.
Он уже видел. В воротах завода — широких, распахнутых, с покорёженными металлическими створками — стояло что-то.
Нет. Не стояло. Висело. В полуметре над землёй, в тени ворот — тёмная масса, без чётких границ, без формы. Просто пятно тьмы, которое было темнее, чем тень вокруг него.
Максим остановился.
Пятно не двигалось.
Он смотрел на него шесть секунд — считал про себя — и за эти шесть секунд оно не сделало ничего. Просто было там.
Потом пятно исчезло. Не рассеялось, не ушло — просто перестало быть, как гаснет лампочка.
В воротах была тень. Просто тень.
— Вы видели? — спросил Ранко.
— Видел, — сказал Максим.
— Я видела, — сказала Лена.
— Я видела, — сказала Марина. Голос у неё был ровный, но Максим слышал, что она делает это намеренно.
Он стоял на мосту и думал. Профессионально думал — про риск, про ресурсы, про то, что он знает и чего не знает. Про Катю Снегирёву, которая написала «если что» и пошла туда одна.
— Идём, — сказал он.
— Туда? — спросила Лена. В её голосе не было страха — скорее уточнение. Она хотела убедиться, что правильно поняла.
— Туда.
Они пошли.
Завод встретил их запахом. Не гнилью, не сыростью — хотя и это тоже было. Что-то другое, нижним слоем: запах горелого металла, старый, слежавшийся, будто пожар случился десятилетия назад, а запах так никуда и не ушёл.
Ранко остановился у ворот и посмотрел на кладку стен.
— Тридцать первый год, — сказал он. — Силикатный кирпич, нестандартная кладка. Смотрите — швы разной толщины. Это значит, что строили быстро и с нарушениями. — Он говорил тихо, почти про себя, профессиональным тоном человека, который анализирует объект. Максим понял, что для архитектора это способ не думать о том, что они только что видели. Нормальная реакция.
— Планировка стандартная для лесопильного завода этого периода, — продолжал Ранко. — Центральный производственный корпус, два боковых склада, в северном углу должна быть котельная. Подвал — скорее всего под центральным корпусом, вход либо изнутри, либо снаружи с северной стороны.
— Подвал, — повторила Марина. — Именно там были «следы, не поддающиеся классификации».
— Да.
— Отлично, — сказала Лена без интонации.
Они вошли в ворота.
Центральный корпус был большим — метров тридцать в длину, высокий потолок, точнее то, что от него осталось: несколько прогнивших балок поперёк, небо между ними. Пол — бетонный, в трещинах, из которых проросла трава. Вдоль стен ржавые остатки станков, цепи, свисающие с балок, какой-то механизм на полу — большой, сложный, непонятного назначения. Всё покрыто слоем пыли и чего-то вроде плесени, только цвет у неё был чуть неправильным — слишком тёмным, почти чёрным.
Максим включил фонарик — он взял его из биостанции, заодно прихватил небольшую монтировку. Луч пробежал по стенам, полу, остаткам оборудования.
— Следов присутствия не вижу, — сказал он. — Свежих.
— Вот, — сказала Лена.
Она стояла у стены рядом с дальними воротами — второй выход из корпуса, ведущий на другую сторону острова. У основания стены что-то лежало.
Они подошли.
Рюкзак. Небольшой, туристический, зелёный. Расстёгнутый. Рядом — телефон, экраном вниз, разряженный. И один ботинок. Просто один — без пары, без видимой причины, почему он здесь.
Максим поднял рюкзак. Внутри — термос, фонарик, полевой блокнот. Он открыл блокнот. На последней исписанной странице был рисунок — быстрый, карандашом, явно сделанный здесь, в этом здании, при фонарике. Какая-то схема: прямоугольник, от него вниз линия, ещё прямоугольник, поменьше. Подвал и вход в подвал, понял Максим. И стрелка, показывающая куда-то в сторону северной стены.
Ниже — два слова, написанные крупнее остального, с нажимом:
НЕ ВХОДИТЬ
Максим смотрел на это несколько секунд.
— Это Катин рюкзак, — сказал он.
Никто не ответил. Все уже поняли.
— Она была здесь, — сказал он. — Нашла вход в подвал. И написала нам не входить.
— Нам? — тихо сказала Марина. — Она не знала, что мы придём.
— Кому-то. Себе. — Он опустил рюкзак. — Она написала это и потом всё равно вошла.
Тишина в здании была густой — не просто отсутствие звука, а что-то плотное, давящее на уши. Где-то высоко под остатками кровли каркнула птица и тут же замолчала.
— Нам нужно найти вход в подвал, — сказала Лена.
— Я знаю где, — сказал Ранко. — Северная стена. Я говорил.
— Идём?
Максим посмотрел на каждого по очереди. Марина — спокойная, сосредоточенная. Ранко — бледноватый, но держится. Лена — смотрит прямо, ждёт решения.
— Идём, — сказал он. — Держимся вместе. Если я говорю «назад» — разговоров нет, все идут назад сразу. Договорились?
Трое кивнули.
Они пошли к северной стене.
Вход в подвал нашёлся там, где Ранко и сказал — в углу, за ржавым остовом какого-то агрегата. Металлическая дверь, низкая, вровень с полом, с откидной ручкой. Без замка. Открытая — не нараспашку, но и не закрытая: щель сантиметров десять.
Из щели тянуло холодом. Не обычным подвальным холодом — чем-то более глубоким. И тем запахом — горелым металлом, старым пожаром — но здесь он был сильнее.
Максим наклонился, потянул дверь на себя. Она открылась без звука — петли смазаны, совсем недавно. Это было первое, что не вписывалось ни в какую логику заброшенного здания. Кто смазывал петли?
Вниз вели ступени — бетонные, узкие, крутые. Фонарик Максима осветил метра четыре вниз, потом темнота съедала луч.
Он светил вниз и слушал.
Тишина.
— Катя! — крикнул он в темноту.
Эхо. Больше ничего.
— Катя, если ты там — откликнись! Это Максим!
Тишина. Потом — и это услышали все четверо — откуда-то из темноты донёсся звук. Не голос. Не шаги. Что-то похожее на то, как оседает дерево в старом доме: медленный, глубокий скрип, будто что-то очень большое и очень тяжёлое сдвинулось с места там, внизу.
И сразу замолчало.
Максим стоял, не шевелясь, и считал секунды. Десять. Двадцать. Тишина.
— Она там, — сказал он.
— Ты не знаешь этого, — сказала Лена тихо.
— Нет. Но она там.
Он начал спускаться. Спиной вперёд — так безопаснее на крутых ступенях, и так лучше видно, что происходит снизу, когда ты спускаешься.
Марина взяла телефон, включила вспышку как второй фонарик.
Они начали спускаться.
И в этот момент — прямо в этот момент, пока они один за другим исчезали в проёме подвальной двери — на берегу, у начала моста, в кустах орешника, не шевелясь и не издавая ни звука, стоял Геннадий Крот.
Он стоял там уже сорок минут. Смотрел, как они собираются, разговаривают, идут на мост. Видел, как они заходят в ворота завода.
У него не было привычки торопиться. Он жил в этом лесу восемь лет и за восемь лет научился одному главному: всё само приходит к тому, кто умеет ждать.
Они зашли на остров.
Мост за ними пустой.
Крот вышел из кустов, не торопясь подошёл к мосту и тихо, аккуратно, вытащил из-за пояса кусок цепи с навесным замком.
Обмотал цепью основание перил у начала моста. Щёлкнул замком.
Это был не его замок. Он нашёл его три года назад у кого-то из тех, кто пришёл сюда и не ушёл. Ключ он давно выбросил — в озеро, с лодки, далеко от берега.
Он посмотрел на завод.
Потом повернулся и пошёл в лес — медленно, не оглядываясь.
На берегу у причала осталась Лера Антонова с ключами от «Патрола» в кармане, которая в этот момент заваривала чай в аптеке и смотрела на часы.
Через два часа она пойдёт к мосту.
Увидит замок.
И поймёт, что что-то пошло очень не так.
Глава 4. Подвал
Ступеней было семнадцать. Максим считал автоматически — привычка с гор, где каждый шаг имеет значение.
Подвал оказался больше, чем он ожидал. Низкий потолок — метра два, не выше — но площадь огромная, почти весь периметр центрального корпуса. Бетонные стены, бетонный пол, вдоль стен — металлические стеллажи с чем-то ржавым и неразличимым. Воздух здесь был другим. Не просто холодным — каким-то спрессованным, как будто его давно не меняли и он загустел.
Максим повёл фонариком по периметру.
— Катя!
Эхо побежало по стенам и вернулось обратно. Пустое.
— Большой, — сказал Ранко за его спиной. Он уже доставал телефон, пытался снимать — профессиональная реакция. — Метров двадцать на двадцать пять. Нестандартно для завода такого размера. Под производственным корпусом обычно делают меньше.
— Зачем такой большой подвал на лесопильне? — спросила Лена.
— Вот именно, — сказал Ранко.
Максим шёл вперёд, держа фонарик перед собой. Луч скользил по полу, стенам, стеллажам. На стеллажах — ящики, большинство сгнили, содержимое рассыпалось. Какие-то детали. Инструменты. На одной полке — стопка папок, разбухших от влаги, слипшихся.
Лена остановилась у стеллажа, осторожно взяла верхнюю папку, попыталась открыть. Страницы расползлись.
— Документы. Не прочитать.
— Дата есть?
Она посмотрела на обложку. Что-то карандашом, едва видное.
— Сорок второй год.
Все остановились.
— Сорок второй, — повторила Марина. — Завод построили в тридцать первом. Значит, эти папки здесь одиннадцать лет пролежали до закрытия. И ещё тридцать лет после.
— Их не выбросили, — сказал Ранко. — Когда закрывали завод — не выбросили и не забрали. Оставили здесь.
— Потому что никто не хотел сюда возвращаться, — сказала Лена.
Никто с ней не спорил.
Максим шёл дальше вглубь. Подвал уходил прямо, без поворотов — длинный прямоугольник. В дальнем конце луч фонарика упёрся в стену. Максим повёл им вдоль — и остановился.
— Сюда.
В дальней стене была дверь. Не металлическая, как наверху, — деревянная, старая, с коваными петлями. Не советская и не заводская. Намного старше всего остального.
Она была закрыта. Не заперта — просто закрыта, на простую деревянную щеколду.
Они стояли перед ней вчетвером, и никто не говорил ничего, потому что дверь в подвале советского завода, которая старше самого завода, не требовала слов — она требовала решения.
— Откуда она здесь? — спросила Марина, не ожидая ответа.
— Они строили завод поверх чего-то, — сказал Ранко тихо. — Я уже об этом думал. Кладка стен наверху — нестандартная, швы разные. Они торопились. Но торопились не только они — фундамент здесь гораздо старше. Я заметил ещё снаружи. Камень в основании другой, дореволюционный. Может, ещё раньше.
— То есть под заводом что-то было до завода, — сказала Лена.
— Да.
— И эта дверь ведёт туда.
— Скорее всего.
Максим смотрел на дверь. Потом на пол перед ней.
— Смотрите, — сказал он и опустил фонарик вниз.
На пыльном бетонном полу перед дверью были следы. Не старые — свежие, сделанные совсем недавно. Подошвы небольшого размера, с характерным рифлением туристического ботинка.
Один ботинок. Правый.
Левый они нашли наверху, у рюкзака.
Максим выпрямился. Посмотрел на щеколду. Взялся за неё.
— Подождите, — сказала Марина.
— Что? — спросил Максим.
— Просто секунду. — Она смотрела на дверь. — Ермолаева сказала мне кое-что. Она сказала, что то, что там есть — оно умеет привлекать. Что оно ждёт, пока люди сами войдут.
Тишина.
— Ты думаешь, мы идём туда, потому что нас ведут? — спросила Лена.
— Я думаю, что Катя тоже думала, что идёт по своей воле.
Максим стоял с рукой на щеколде. Смотрел на Марину. Думал.
— Катя там, — сказал он. — Если она жива — она там. Это не обсуждается.
— Я знаю, — сказала Марина. — Я просто хотела, чтобы мы понимали, что делаем.
— Мы идём за человеком, — сказал он.
— Да.
Он открыл дверь.
За дверью была не комната. Был тоннель.
Узкий — плечи почти касались стен. Стены каменные, не бетонные — тёсаный гранит, такой старый, что камни потемнели до черноты и покрылись чем-то похожим на лишайник, только без зелёного оттенка. Пол тоже каменный, слегка наклонённый вниз. Потолок низкий — Максим шёл чуть пригнув голову.
Вперёд. Метров двадцать — двадцать пять. Потом поворот.
Максим шёл первым, фонарик в правой руке, монтировка в левой. За ним Ранко со вспышкой телефона. Потом Лена. Потом Марина.
Никто не говорил. Тоннель не располагал к разговорам.
Запах здесь был сильнее. Тот же горелый металл, но под ним что-то ещё — земляное, влажное, очень старое. Максим дышал через нос, ровно, и думал о том, что тоннель явно не советский и не дореволюционный. Это было что-то значительно старше.
На повороте он остановился. Прислушался.
Где-то впереди — не звук, а его отсутствие. Такое абсолютное, что оно само по себе становилось чем-то.
Он завернул за угол.
Тоннель заканчивался проёмом — широким, без двери. Максим встал у края и поднял фонарик.
Пещера.
Натуральная, не рукотворная — неровные стены, сводчатый потолок метра четыре высотой. Размером примерно с большую комнату. По стенам — древние факельные держатели, проржавевшие до состояния хлопьев. На полу в центре — что-то вроде алтаря, но не в религиозном смысле: просто большой плоский камень, поставленный горизонтально на два меньших. Очень старый. На поверхности — выбитые знаки, которых Максим не мог прочитать и не пытался.
И у дальней стены, скрученная в углу, с коленями к груди — Катя Снегирёва.
Живая. Максим увидел это сразу — грудь поднималась и опускалась. Просто без сознания, или спала, или что-то среднее.
— Катя. — Он пересёк пещеру в несколько шагов, опустился рядом. — Катя, это Максим.
Она не реагировала. Он взял её за плечо, осторожно потряс.
Ничего.
— Катя!
Она открыла глаза.
Посмотрела на него — сквозь него, мимо него, куда-то за его спину — и Максим почувствовал, как что-то холодное прошло по затылку. Не потому что её взгляд был безумным. Потому что он был совершенно спокойным. Пустым. Как у человека, который смотрит на стену.
— Катя. Смотри на меня. Это Максим, ты меня знаешь.
Медленно — очень медленно — её взгляд сфокусировался. Пустота схлопнулась, и за ней появилось что-то живое. Узнавание. Потом страх — настоящий, острый, не тот пустой покой, что был секунду назад.
— Максим. — Голос хриплый, сухой. — Уходите. Уходите сейчас.
— Ты можешь встать?
— Уходите, — повторила она. — Вы не должны были сюда приходить.
— Сколько ты здесь?
— Я не… не знаю. — Она попыталась сесть. Максим помог. — Я зашла вчера утром. Или позавчера. Я не знаю.
— Два дня.
— Мне казалось — несколько часов.
Лена присела рядом. Достала воду из кармана — маленькая бутылка, взяла из рюкзака Кати наверху. Протянула. Катя взяла, сделала несколько глотков.
— Что здесь произошло? — спросила Лена.
— Я вошла. — Катя говорила медленно, как человек, который пытается восстановить последовательность. — Нашла тоннель. Пошла. Это место — оно как будто тянет. Я не чувствовала страха. Совсем. Это было самое странное — я шла и не боялась, хотя надо было. — Она помолчала. — Потом вошла сюда. И всё.
— Что всё?
— Просто всё. Я села. И больше не хотела никуда идти. Просто сидела. — Она посмотрела на свои руки. — Это было хорошо. Страшно хорошо, понимаете? Не больно, не страшно — просто очень спокойно. Я не хотела уходить.
Марина слушала это с выражением человека, который именно это и ожидал услышать.
— Но ты не ела и не пила два дня, — сказал Максим.
— Мне не хотелось. Совсем не хотелось.
— Катя, вставай. Мы уходим.
— Максим. — Она схватила его за руку. Сильно — сильнее, чем он ожидал от человека, который просидел двое суток без еды и воды. — Оно знает, что вы здесь. Оно всегда знает. Когда кто-то входит — оно знает.
— Что оно?
Она посмотрела на него. Потом обвела взглядом пещеру.
— Я не видела ничего, — сказала она. — Совсем ничего. Но я чувствовала. Всё время. Оно здесь. Оно всегда здесь.
Максим встал, помог ей подняться. Ноги у неё не держали — он взял её под руку.
— Ранко, — сказал он, — выход помнишь?
— Да.
— Веди. Идём.
И в этот момент фонарик мигнул.
Один раз. Потом снова — длиннее. Потом погас.
Максим ударил по корпусу. Ничего. Потряс. Ничего. Батарейки он проверял утром — новые, полные.
В пещере осталось только два пятна света — телефонны Ранко и Марины.
— Телефоны, — быстро сказал Максим, — экономим. Один включён, один в резерве.
Ранко убрал в карман, оставил Марину.
И тогда они все увидели.
Не сразу. Сначала Максим подумал, что глаза адаптируются к темноте. Потом понял, что это не адаптация.
В пещере появился свет. Не снаружи, не из тоннеля — изнутри, от стен. Очень слабый, почти неразличимый — тёмно-багровый, такой же, как тот, что Лена видела ночью из окна. Он не освещал ничего — просто был, как свечение гнилого дерева в темноте. Пульсировал. Медленно, ритмично.
Как дыхание.
— Уходим, — сказал Максим. Не крикнул — сказал, ровно. — Сейчас. Все.
Он не ждал ответа. Взял Катю, двинулся к тоннелю.
Они шли быстро — насколько позволяла ширина прохода. Максим с Катей, за ними Ранко, Лена, Марина. Марина шла последней и держала телефон так, чтобы свет падал вперёд — на спины остальных, чтобы никто не потерялся.
На повороте тоннеля она оглянулась.
Потом пожалела, что оглянулась.
Потому что в пещере — там, откуда они только что ушли, у того самого угла, где сидела Катя — что-то стояло. Не тёмное пятно, как на мосту. Что-то с формой. Высокое — почти до потолка, слишком высокое для пещеры с четырёхметровым сводом, и это само по себе было неправильно. Без деталей, без лица, без конечностей — просто форма, как силуэт человека, который был растянут вверх и немного в стороны, как отражение в кривом зеркале.
Оно стояло неподвижно.
Не двигалось за ними.
Просто смотрело — Марина не могла объяснить, откуда знала, что оно смотрит, если у него не было глаз. Просто знала.
Она отвернулась и пошла быстрее.
Из подвала они вышли все пятеро — считая Катю. Поднялись по семнадцати ступеням, прошли через подвал, выбрались в центральный корпус.
Здесь было светло — серое карельское небо в прорехах кровли. Никогда раньше Максим не думал, что облачное небо может выглядеть хорошо.
Катя шла сама, но шатко. Лена держала её с одной стороны, Максим с другой.
— Нам надо убираться с острова, — сказал Ранко.
— Согласен, — сказал Максим.
Они пошли к воротам, через двор, к мосту.
Максим увидел это первым — потому что смотрел вперёд, а не под ноги.
