Два дурака, бабушка и искусство манипуляции

Я стояла у своего рабочего места, в трёх метрах от реактора, и мой мозг, обученный анализировать хаос, начал автоматически раскладывать ситуацию по полочкам.

Проблема: разрушение белка из-за незапланированного нагрева.

Реакция команды: паника, попытки «оживить» уже мёртвое.

Системная ошибка: они пытаются спасти текущую партию, но не блокируют причину. Датчик глючит. Его данные ложные. Любое «ручное» вмешательство вслепую может сделать ещё хуже.

Мои глаза нашли журнал контроля оборудования, который я обязана была просматривать каждый день по инструкции. Я листала его мысленно. Записи за последнюю неделю. Калибровка… была проведена в понедельник. Подпись — техник Петров. Но в понедельник Петров был в отпуске. Я это знала, потому что слышала, как его коллега жаловался на двойную нагрузку.

Я сделала шаг вперёд. Не из геройства. Просто потому, что видела решение, а наблюдать за тем, как умные люди делают глупость из-за слепоты, было выше моих сил.

— Это не поможет, — сказала я. Голос прозвучал громче, чем я планировала, потому что в комнате воцарилась мёртвая тишина после его очередного вопроса.

Все, включая Максима, повернулись ко мне. Взгляд доктора Лопуховой выражал чистое «Замолчи и не высовывайся». Взгляд Максима — острое, опасное недоумение. «Ты. Опять».

— Объясните, — произнёс он. Вызов.

Я подошла к стойке с журналами, взяла нужный, открыла на интересной мне дате. Внутри всё подскакивало к горлу, но руки не дрожали.

Аналитик. Я сейчас аналитик.

— Калибровка датчика в понедельник была фиктивной. Ответственный техник был в отпуске. Подпись подделана, вероятно, чтобы отчитаться по графику. Значит, датчик мог начать глючить ещё в выходные. Все данные за последние 72 часа по температуре — недостоверны. Вы не знаете, когда начался перегрев и насколько он был интенсивным. Стабилизация «вслепую» может создать термический шок и добить то, что ещё могло сохранять структуру.

В комнате повисла тишина. Техник Петров, который как раз стоял в толпе и уже начал было что-то бормотать про «сбой питания», побледнел ещё больше.

— Вы утверждаете, что все данные мониторинга за три дня — мусор? — спросил Максим. Его голос был ровным, но в нём послышался лёгкий, опасный перезвон.

— Я утверждаю, что они ненадёжны. И строить на них аварийный протокол — всё равно что тушить пожар, ориентируясь на карту из сказки.

— И что вы предлагаете? Отказаться от попыток и списать полмиллиарда? — в его тоне появились знакомые нотки сарказма. Он проверял. Давил.

— Нет. Предлагаю использовать косвенные данные. У нас есть ежедневные пробы на активность из того же реактора, которые я отбирала для своего «мониторинга». Они хранятся в холодильнике B4. Активность падала не скачкообразно сегодня, а постепенно, начиная с воскресенья. Это говорит о медленном, а не резком повышении температуры. Значит, белок, возможно, не полностью денатурирован. Нужно не пытаться резко охладить, а медленно, по косвенным данным моих проб, вывести систему на расчётную температуру и заморозить процесс. А потом уже разбираться с датчиком.

Я закончила. В голове пронеслось:

Боже, я только что прочитала лекцию по кризис-менеджменту CEO и всей его команде экспертов. Меня сейчас вышвырнут отсюда через окно, благо, мы на B3, это удобно.

Максим смотрел на меня. Долго. Его взгляд скользнул с моего лица на журнал в моих руках, потом на бледного Петрова, потом на Лопухову.

— Доктор? — одно слово. Всё решение он передавал ей. Но в этом слове был и вопрос: «Эта ваша сотрудница вообще в своём уме?»

Лопухова, стиснув зубы, кивнула. Она ненавидела ситуацию, но данные были данными.

— Пробы есть. Логика… имеет право на существование. Стандартный протокол сейчас не работает.

Максим медленно кивнул. Потом его взгляд вернулся ко мне.

— Вы знаете, как это сделать технически? Без данных с основного датчика.

Это был больше не вызов. Это был рабочий вопрос. Пусть сквозь зубы, пусть с тонким слоем недоверия, но он задавал именно вопрос.

— Да. По графикам активности из моих проб можно аппроксимировать температурную кривую. Нужен доступ к ручному управлению реактором и человек, который не будет паниковать и нажимать кнопки чётко по моей команде.

— Хорошо, — сказал он. И, к всеобщему удивлению, включая моё, снял пиджак, перекинул его через спинку стула и закатал рукава дорогой рубашки. — Показывайте. Я не буду паниковать.

Вот так. Всем известный факт: Максим Голицын блестяще разбирался в финансовых моделях и стратегиях, но последний раз подходил к лабораторному оборудованию, наверное, на втором курсе института.

Но сейчас он встал рядом со мной у пульта управления, потому что взял на себя ответственность за решение, которое я предложила. Пусть и из гордости, пусть из нежелания показывать слабость. Но он встал.

Следующие сорок минут были самыми напряжёнными в моей жизни. Я диктовала цифры, сверяясь с графиками на своём планшете. Он вводил их, его длинные пальцы нажимали клавиши с резкой, но точной уверенностью. Мы стояли так близко, что я чувствовала тепло от его тела и тот древесный аромат, смешанный теперь с адреналином. Наши плечи почти соприкасались.

Когда я наклонялась, чтобы показать ему точку на графике, мои волосы едва касались его рукава. Он не отстранялся. Он замер, сосредоточившись. Я видела, как напряжена мышца на его челюсти, как он следит за каждым моим движением. Это была странная, вынужденная близость.

Дыши, — командовала я себе. — Просто дыши и считай градусы. Не думай о том, как пахнет его кожа. Тебе он не нравится! Ты не на свидании, ты спасаешь миллионы.

И это сработало. Температура, выведенная нашими титаническими усилиями по косвенным данным, стабилизировалась. Активность белка перестала падать. Потом, очень медленно, пошла вверх. Реактор был переведён в безопасный режим. Партию удалось сохранить на 70%, что, как позже пояснила Лопухова, было феноменальным результатом в данной ситуации.

Когда на индикаторе загорелся зелёный «Стабильно», в лаборатории выдохнули все. Максим отступил от пульта, разминая кисть. Он посмотрел на меня. Его серо-голубые глаза были без привычной льдистости. В них было усталое, тяжёлое, но чистое уважение.

— Хорошая работа, Барятинская, — сказал он коротко. Не «Валерия Ивановна». Не «вы». Просто — «Барятинская». По фамилии. Было в этом что-то… дружелюбное. Как общаются «свои» между собой.

В этот момент я, похоже, перестала быть для него «тротуарной помехой» или «ошибкой кадров». Я стала специалистом, который чего-то стоил. И он это признал. Всё ещё CEO, всё ещё свысока, но признал.

— Спасибо, — кивнула я, чувствуя, как странное тепло разливается по груди. Не от его слов. От того, что я была права. Что мой мозг сработал, когда это было нужно.

Он кивнул в ответ, уже отворачиваясь, чтобы дать указания Лопуховой по разбору полётов с техниками. Но в его движениях уже не было той ярости, что была в начале.

Позже, когда я выходила из лаборатории, на пороге я столкнулась с Ниной Ильиничной. Она не заходила в лабораторию, она просто стояла там, будто ждала. Её безупречное лицо не выражало ничего.

— Интересный день, — произнесла она ровно, глядя куда-то мимо меня, в коридор, где уже расходились сотрудники.

— Да, — согласилась я, не зная, что ещё сказать.

— Иногда полевая работа даёт неожиданные… плоды, — она медленно перевела на меня взгляд. В её карих глазах мелькнуло что-то вроде холодного, стратегического удовлетворения. — Не опаздывайте завтра.

Я только и могла, что стоять и соглашаться. Странная всё-таки леди.