Два дурака, бабушка и искусство манипуляции

Слова были произнесены с таким неподдельным, почти художественным отвращением, что у меня челюсть сама собой напряглась. Отличное начало карьеры в «НоваМедик» — быть классифицированной, как нежелательное биологическое явление.

— Если под «этой» вы имеете в виду меня, — парировала я, всё ещё сохраняя ледяной тон, — то, не думаю, что это ваше дело.

Он, наконец, посмотрел на меня так, как будто я была не человеком, а особенно наглым вирусом в его стерильной операционной системе. Его глаза, эти серо-голубые льдины, впились в меня, пытаясь найти шильдик с маркировкой и названием должности, который всё объяснит.

Я почувствовала, как по спине пробежал противный холодок, но заставила себя не моргнуть. Стоять. Дышать.

— Нет, — сказал он просто, как будто выносил окончательный вердикт. — Это ошибка. Или шутка. Вы не подходите.

— На основании чего вы сделали такой вывод? — спросила я, и в моём голосе зазвучали нотки искреннего, профессионального любопытства. Как будто он был интересным, хотя и неприятным кейсом. — Мы взаимодействовали суммарно сорок пять секунд, и весь наш диалог сводился к моральной оценке стоимости вашей рубашки. Вряд ли это исчерпывающий кадровый аудит.

Его щёки слегка окрасились. Чистой, неподдельной злостью, которую он, видимо, не привык испытывать в таких количествах. Особенно от кого-то в дешёвых, по его меркам, туфлях.

— На основании того, — он сделал шаг вперёд, и теперь между нами оставалось меньше метра. Я почувствовала тот же древесный аромат, лишивший меня на секунду равновесия. Он был высокий, чертовски высокий, и использовал каждую опасную сантиметр своего роста, чтобы давить. — Что вы демонстрируете полное отсутствие уважения, небрежность и патологическую склонность к сарказму в ситуациях, требующих извинений.

Я подняла подбородок. Адреналин, гадкий предатель, начал гудеть в ушах. Но вместе с ним пришла и странная, кристальная четкость ситуации.

— Извинения предполагают вину, — заметила я. — Я свою не признаю. Что касается сарказма… он обычно включается, как защитная реакция на неспровоцированную агрессию. Вы бы предпочли, чтобы я заплакала? Или, может, упала в обморок? Это можно устроить, но потребует дополнительной репетиции и, полагаю, оформления, как сверхурочная работа.

Он замер. В его глазах промелькнуло… любопытство. Как у лаборанта, обнаружившего, что подопытная мышь не только не боится кота, но и пытается прочитать ему лекцию о поведенческой психологии.

— Вы понимаете, — он произнёс это медленно, растягивая слова, — что я могу одним звонком отменить это «предложение»? Что вы сейчас стоите не на тротуаре, а в здании, где каждое ваше слово имеет последствия?

Вот оно. Подтверждение. Он был не просто каким-то топ-менеджером. Он был тем, кто здесь принимает решения. Или, по крайней мере, так думает.

Эта мысль не испугала меня. Она заставила все мои чувства обостриться. Врага нужно знать в лицо. И оценивать его реальный вес, а не громкость крика.

— Понимаю, — кивнула я. — Но, если позволите профессиональное наблюдение, отмена уже заключённой договорённости на основании личной антипатии, возникшей из-за бытового инцидента, выглядит довольно… эмоционально. Не лучший управленческий шаг. Особенно если решение о найме принимал кто-то другой.

Я почти физически ощутила, как мои слова впиваются в него. Он привык, чтобы его боялись. Чтобы его гнев был конечной инстанцией. А я стояла здесь и анализировала его реакцию, как неисправный алгоритм.

Его рука непроизвольно сжалась в кулак, но он мгновенно разжал пальцы, положив ладонь на ручку двери в кабинет Нины Ильиничны. Движение было резким, решительным.

— Это не антипатия, — сквозь зубы процедил он. — Это вопрос стандартов.

Дверь открылась раньше, чем он успел нажать на ручку.

Нина Путятина стояла на пороге. Она выглядела так, будто ожидала именно этой сцены. Ни тени удивления на безупречном лице. Только лёгкая, холодная усталость.

— Максим, — произнесла она. Её голос был негромок, но он разрезал напряжённый воздух с эффективностью лазера. — Ты пугаешь моего нового сотрудника. И блокируешь коридор. Крайне… непрофессионально.

Максим. Так его звали. Максим. Я мысленно занесла имя в чёрный список вместе с «ходячим высокомерием» и «кофейным тираном».

Он не отступил, но его осанка слегка изменилась. Не сгорбился — нет, он никогда бы не сгорбился. Но в нём появилась едва уловимая готовность к обороне. Интересно.

— Нина Ильи… Бабушка, мы должны поговорить, — сказал он, и в его голосе всё ещё звучало требование, но уже приглушённое, упакованное в уважительную форму.

— Обязательно, — согласилась Нина Ильинична, делая шаг вперёд и мягко, но неотвратимо заставляя его отступить из дверного проёма. — В восемнадцать ноль-ноль. В моём ежедневнике есть окно. А сейчас у меня запланирован инструктаж для Валерии Ивановны.

Она повернулась ко мне, полностью игнорируя его присутствие, как будто он был невидимым, хоть и очень раздражающим, элементом интерьера.

— Валерия Ивановна, прошу прощения за задержку. Несколько уточнений по вашему статусу.

Максим замер. Он смотрел на неё, потом на меня, и на его лице боролись гнев и полное недоумение. Он явно ожидал, что его слово будет последним. Что бабушка поддержит его, уволит наглую выскочку, и мир вернётся в свою привычную, удобную колею.

— Её статус? — он не выдержал. — Её статус — покинуть здание.

Нина Ильинична медленно, с преувеличенным терпением, повернула к нему голову.

— Максим. Твоё мнение по кадровым решениям в моём личном аппарате меня пока не интересует. Ты можешь высказать его сегодня в восемнадцать ноль-ноль. А сейчас — не перебивай.

Он замер. Совсем. Буквально. Я видела, как у него в виске задергалась вена, будто пытаясь пробить гранитный слой самообладания. Его пальцы, все еще лежащие на ручке двери, побелели в суставах. Он посмотрел на Нину Ильиничну так, будто она только что объявила о продаже компании за доллар первой попавшейся обезьяне в лаборатории R&D.

Но он не сказал ни слова. Просто отнял руку от двери, как от раскалённой плиты, и отступил на шаг. Его взгляд, острый и холодный, скользнул по мне и упёрся в стену где-то позади моей головы. Он выглядел так, словно ему было физически больно дышать тем же воздухом, которым дышала и я.

«Отлично, — мысленно вздохнула я. — Теперь я ещё и токсичное вещество в его личной атмосфере».

— Прекрасно, — сказала Нина Ильинична, как будто только что утвердила незначительную поправку к графику уборки. — Валерия Ивановна, пройдёмте. У меня на вас пятнадцать минут.

Она развернулась и пошла в кабинет, не оборачиваясь, в полной уверенности, что я последую. Что вообще кто-то последует. Такая вот привычка.

Я сделала шаг. И тут почувствовала его взгляд. Я заставила себя не оборачиваться, не ускорять шаг. Просто вошла в кабинет, спокойно прикрыв дверь. Последнее, что я увидела краем глаза — он всё так же стоял посреди холла, один, прямой и яростный, как памятник собственному непрошеному мнению.

Дверь закрылась с тихим, но безжалостным щелчком. Тишина кабинета снова обрушилась на уши, но теперь она была другой.

Нина Ильинична уже сидела за своим столом, листая что-то на планшете. Она не предложила мне сесть.

— Извините за этот цирк, — произнесла она, не отрывая взгляда от экрана. Голос был ровным, без тени настоящих извинений. — Мой внук обладает… избыточной уверенностью в своей роли в принятии кадровых решений.

«Избыточной уверенностью» — это мягко сказано. У того парня уверенности хватило бы на небольшую диктаторскую республику.

— Всё в порядке, — автоматически ответила я, всё ещё стоя у двери.

— Нет, не в порядке, — она подняла на меня взгляд. Её глаза были ясными, холодными, как два куска полированного янтаря. — Публичный скандал в холле на второй минуте вашего официального присутствия в компании — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Поэтому план меняется.

Она положила планшет.

— Вы будете работать негласно. Для всех, включая Максима Никитича, вы — новый научный сотрудник в отделе исследований и разработок. Ваша легенда: химик-технолог с фокусом на стабилизации белковых соединений. Вам оформят соответствующий пропуск, рабочее место в лабораторном корпусе, доступ к базам данных по текущим проектам. Вы будете присутствовать на планерках, получать задания от руководителя R&D, доктора Лопуховой. Всё как у всех.

Я слушала, и кусочки паззла сами щёлкали в голове. Научный сотрудник. R&D. Рядом с реальной работой. Рядом с проектами, которыми он управляет.

— Ваша реальная задача, — продолжала Нина, — остаётся прежней: анализ управленческих рисков. Но теперь вы будете делать это изнутри системы, на уровне исполнителя. Вы увидите, как принимаются решения, как доходят приказы, как люди реагируют на давление. Вы будете фиксировать всё: от тона на совещаниях до неписаных правил в курилке. Особое внимание — стилю руководства Максима Никитича. Его взаимодействию с командой, принятию решений в стрессе, приоритетам. Я не жду ежедневных отчётов. Я жду итогового анализа через месяц. Чёткого, структурированного, с доказательной базой, а не эмоциями.

Она сделала паузу, давая мне это осмыслить.

— Это… ловушка для него, — сказала я наконец.

— Это полевая работа, — поправила она сухо. — Он не должен знать, что его оценивают. И уж тем более — кто это делает. Если он узнает, вся ценность наблюдения будет потеряна. А вы станете обузой, которую он постарается немедленно устранить. Легенда — ваша броня. И ваш единственный инструмент. Понятно?

Понятно было более чем. Меня маскировали под безобидного лабораторного червя, чтобы я могла ползать у него под ногами и записывать, куда и с какой силой он наступает. Гениально. Унизительно. Но, признаться, и оправдано.

— А если он… — я запнулась, подбирая слова. — Если он решит, что я как специалист ему не подхожу, и захочет меня уволить? Уже как химика.

Нина Ильинична почти улыбнулась. Почти.

— Доктор Лопухова — человек принципов. Она не терпит вмешательства в свою команду. Если вы будете делать свою лабораторную работу добросовестно — а вы будете, я уже проверила ваш профиль, — то у него не будет формальных оснований. А неформальные… — она пожала одним плечом, — станут отличным материалом для вашего анализа. Его попытки избавиться от вас будут красноречивее любых анкет.

В голове пронеслось: «Значит, меня бросят в клетку к тигру, но дадут халат дрессировщика, но скажут делать вид, что я уборщица… А если тигр почует неладное и решит сожрать уборщицу — это будет ценный вклад в науку о тиграх». Здорово. Просто прекрасно.

— Я согласна, — сказала я, потому что других вариантов не было. Сбежать? После того как я уже почти дотронулась до мечты? Ни за что!

— Разумеется, — кивнула Нина. — Завтра к восьми утра будьте в лабораторном корпусе, этаж B3. Вам выдают белый халат, бейдж и вводный инструктаж по технике безопасности. И, Валерия Ивановна… — она снова посмотрела на меня, и в её взгляде на мгновение мелькнуло что-то тяжёлое. — Химия — это не только про реакции в пробирках. Иногда самые взрывоопасные соединения возникают между людьми. Ваша задача — наблюдать. Не вступать в реакцию.

Она дала мне папку с фальшивыми документами и распечаткой моей новой легенды. Я взяла её, чувствуя, как бумага холодит пальцы.

Как это всё… оперативненько.

Когда я снова вышла в холл, его там уже не было. Только пара ассистентов у стойки бросила на меня быстрые, любопытные взгляды. Я прошла к лифтам, сжимая папку так, что костяшки пальцев побелели.

Лифт приехал пустой. Я зашла внутрь и прислонилась к зеркальной стене, закрыв глаза на секунду.

«Не вступать в реакцию», —сказала она.

Легко сказать. Особенно когда второй реагент — это метр девяносто чистейшего, концентрированного высокомерия, и теперь ты будешь видеть его каждый день. Не как случайную помеху, а как начальника. Как объект исследования. Как… постоянный раздражитель.

Двери лифта открылись на первом этаже. Я выпрямилась, отбросила волосы с лица и пошла к выходу, уже отрабатывая новую роль в голове: скромная, сосредоточенная, незаметная. Химик.

Даже смешно, я и миссия под прикрытием. И провалить её я не могу. Даже если «реагент» окажется гораздо более сложным и притягательным, чем я рассчитывала.

Глава 4

Мой первый рабочий день в «НоваМедик» начался с того, что мне выдали белый халат и пластиковый бейдж с моей новой, улыбающейся физиономией и подписью «Барятинская В.И., Специалист R&D, Лаборатория белковой стабилизации». Я приколола его на грудь, чувствуя себя абсолютно законным самозванцем.

Лабораторный корпус на уровне B3 был другим миром.

Вместо переговорных — ряды ламинарных шкафов, центрифуг и холодильников с тревожными красными надписями «БИОРИСК».

Моим новым боссом оказалась доктор Лопухова — женщина лет пятидесяти с острым взглядом и пучком волос, собранным так туго, что, казалось, он приподнимает ей брови в вечном вопросе. Она провела для меня двадцатиминутный инструктаж, состоявший на 90% из перечисления того, что приведет к немедленному увольнению и, возможно, уголовному делу.

Я кивала с видом полного понимания, мысленно составляя список: не пролить, не вдохнуть, не съесть, не прибить CEO. Последний пункт был моим личным дополнением.

Моей задачей на ближайшую неделю значился «рутинный мониторинг кинетики деградации образца NML-7». По сути, я должна была каждые четыре часа замерять показатели в пробирках с мутной жидкостью и записывать цифры в таблицу. Работа для стажера-первокурсника. Идеальная легенда: я была настолько незаметным специалистом, что моя деятельность была почти неотличима от фоновой работы дорогостоящего оборудования.

Первая планёрка отдела R&D началась в 10:30.

Я пристроилась с краю, рядом с парнем, который непрерывно пил какой-то зелёный смузи и щёлкал стилусом по планшету. Моя цель была не слушать про «оптимизацию протокола очистки», а наблюдать. Объект анализа должен был вот-вот появиться.

Он вошёл ровно через семь минут после начала, без стука. Разговор не замолк, но изменился. Голоса стали чуть чётче, позы — чуть прямее. Доктор Лопухова лишь кивнула, продолжив говорить, но её спина стала визуально тверже. Максим Никитич Голицын прислонился к косяку двери, руки в карманах дорогих брюк, и стал слушать.

Он не сел. Он… занял пространство.

Вот он — CEO в своей естественной среде. Не кричащий тиран, а хищник в состоянии спокойной уверенности. Он задал два вопроса по бюджету на реактивы. Голос был ровным, без хрипотцы, которую я слышала на тротуаре. Деловым. Резким.

Он переспросил про сроки по какому-то доклиническому испытанию, не повышая тона, но от его интонации у меня, сидящей в трёх метрах, похолодели пальцы.

Доктор Лопухова парировала цифрами. Между ними пробежала почти невидимая искра напряжения — не конфликта, но испытания. Он проверял. Она держала удар. Он в итоге кивнул, сказав: «Хорошо. Но отчет к пятнице. Не к понедельнику».

И это не была просьба.

Я смотрела на него, отключив Леру, включив профессионала. Вот мои первые полевые заметки: субъект использует паузу и взгляд как инструмент давления. Решения принимает быстро, на основе минимальных данных, полагаясь на интуицию (потенциальный риск №1: импульсивность). Команда адаптируется под его энергетику, наблюдается микростресc (риск №2: создание атмосферы постоянного фонового давления). Контроль над пространством и временем — тотальный (риск №3: подавление спонтанной креативности, если она не укладывается в его график).

Планёрка закончилась. Он развернулся, чтобы уйти, и его взгляд скользнул по помещению. Чисто формальный осмотр владений. И зацепился за меня.

На секунду в его серо-голубых глазах отразилось чистое, неподдельное «Что, опять ты?». Он узнал меня. Естественно.

Его брови чуть приподнялись. Я почувствовала, как под халатом по спине пробежал противный, горячий холодок. Но я была в роли. Я — Валерия Барятинская, скромный химик. Я опустила глаза на свой блокнот, делая вид, что усердно записываю что-то про pH-факторы.

— Барятинская, — раздался у меня над ухом голос, в котором не было вопроса, только констатация факта. Холодный, ровный и насквозь фальшивый в своей «деловитости». — Наш новый... химик-технолог.

Я подняла голову, сделав на лице максимально нейтральное, «подчинённое» выражение. Внутри всё напряглось, как струна. Он стоял слишком близко, нарушая все нормы корпоративного личного пространства. Сделал это нарочно.

— Максим Никитич, — кивнула я, имитируя легкую робость новичка, которая тут же должна была рассыпаться под тяжестью его взгляда.

Он смотрел прямо мне в глаза, и в его взгляде читалось чистейшее, неразбавленное раздражение.

— Любопытно, — произнёс он, слегка наклонив голову. Голос был тихим, чтобы не слышали другие. — Вчера — стратегический кадр у дверей кабинета моей бабушки. Сегодня — скромная пчелка в лабораторном улье.

Внутренний аналитик тут же зафиксировал: «Субъект использует сарказм, как форму агрессии и проверки границ. Явно пытается вывести из равновесия, чтобы спровоцировать на ошибку или откровенность».

Я притворно смущённо улыбнулась, разводя руками в широких рукавах халата.

— О, вы знаете, современный рынок труда требует гибкости, — сказала я с наигранной лёгкостью. — Но если серьёзно, то это просто корректировка кадрового решения. Нина Ильинична сочла, что мои навыки... оперирования химическими процессами будут востребованы именно здесь.

Я чуть не ляпнула «анализа рисков». Чуть.

Его глаза сузились. Он уловил подвох, но не мог понять, где именно. Он ненавидел это чувство.

— Навыки оперирования, — повторил он медленно, как будто пробуя это слово на вкус и находя его отвратительным. — Какие именно? Анализ состава кофе на тканях премиум-класса? Оперирования словарным запасом, не подходящим под уровень нанимателя?

Вот он, переход на личности. Прямо на рабочем месте.

Потенциальный риск №4: неумение отделять личные конфликты от профессиональных.

— Стабильности коллоидных систем, преимущественно, — парировала я, сохраняя деловой тон. — И протоколов техники безопасности. Первое — чтобы не расслаивалось. Второе — чтобы не взрывалось. Опыт с кофе, признаю, был провальным экспериментом в области адгезии жидкостей к целлюлозе. Не мой профиль.

Я сказала это абсолютно серьёзно, с видом занудного технаря. Внутри же хохотала. Он молчал секунду, и я увидела, как у него напряглась челюсть. Он понял, что его перевели в плоскость абсурда, и это его бесило ещё больше.

— Лопухова вас проинструктировала? — сменил он тактику, вернувшись к сухим, начальственным нотам. — Наша работа не терпит халтуры. И самодеятельности.

«В отличие от твоих кадровых выводов», — пронеслось у меня в голове.

— Доктор Лопухова была очень детальна, — ответила я. — Особенно в части соблюдения субординации и чёткого следования утверждённым регламентам. Я всё записала.

Я слегка подчеркнула «утверждённым регламентам». Намёк был прозрачен: моё назначение — утверждённый регламент. Его мнение против него — самодеятельность.

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. В этом взгляде боролись желание тут же раздавить наглую, притворяющуюся полезной тротуарную муху и холодное понимание, что в этой конкретной точке пространства и времени его власть над ней не абсолютна.

Она была под защитой Лопуховой. И, что куда важнее, под крылом бабушки Нины. Это сводило его с ума.

— Прекрасно, — выдавил он наконец. — Надеюсь, ваши аналитические навыки наконец-то найдут себе достойное применение. В пробирках.

Он развернулся и ушёл, не кивнув, не прощаясь. Его спину — прямую, напряжённую — было видно даже сквозь толпу сотрудников, расступившихся перед ним, как вода перед Моисеем.

Я выдохнула, только теперь осознав, что задерживала дыхание. Сердце колотилось из-за адреналина от дурацкой, опасной игры.

Я мысленно добавила в отчёт: «Субъект демонстрирует высокую степень личной вовлечённости в конфликты, склонен использовать служебное положение для их продолжения, что свидетельствует о недостатке эмоционального самоконтроля. Яркий показатель управленческого риска».

А потом, уже от себя лично, добавила: «И при этом чертовски эффектно выглядит, когда злится. Что, безусловно, является серьёзной помехой для объективности анализа. И для здравого смысла вообще».

Весь остаток дня я старательно делала замеры и параллельно собирала данные. Я слышала, как две лаборантки за чаем вполголоса обсуждали, что «Голицын сегодня в обычном, давит по полной, но хоть не орал».

Я видела, как менеджер проекта, получив его правки по презентации, побледнел и начал лихорадочно переделывать всё с нуля.

Я наблюдала за всем этим с холодным, почти клиническим интересом. Максим Голицын был эффективным менеджером. Он двигал дела. Но его стиль управления был как работающий реактор — мощный, но создающий постоянный фон радиации стресса.

Долгосрочные последствия? Потенциальный выгорание ключевых специалистов, культура замалчивания проблем, риск принятия решений из страха, а не из здравого смысла.

В своём внутреннем отчёте я мысленно поставила ему жирный красный флажок: «Эмоционально-нестабильный фактор. Риск для долгосрочной устойчивости».

Но была одна проблема. Аналитик внутри меня фиксировал риски. А женщина… женщина внутри меня фиксировала, как он вёл пальцами по поверхности стола. Как складка легла у него на рубашке между лопатками, когда он повернулся. Как его голос, этот низкий, раздражающе притягательный баритон, заставлял мурашки бежать по коже, даже когда он говорил колкости.

Отлично, Валерия, — я мысленно дала себе ладонью в лоб, заливая в пробирку буферный раствор. — Ты не только шпион под прикрытием, ты ещё и шпион, у которого объект наблюдения вызывает ненаучный интерес. Профессионально. Очень профессионально.

Перед самым концом дня, когда я уже сдавала халат, я увидела Нину Ильиничну. Вернее, она появилась в дверях лабораторного крыла неспешной, невозмутимой тенью.

Она обменялась парой слов с доктором Лопуховой, кивнула в сторону общих лабораторий — будто случайно скользнув взглядом по моей фигуре у шкафчика — и удалилась.

Но её появление здесь, на B3, кажется, было сообщением. Для меня.

«Я наблюдаю. Всё идёт так, как надо».

Я вышла на улицу, глотнув прохладного вечернего воздуха.

Объект анализа усложнялся. И как всякий хороший, сложный объект, он начинал притягивать к себе всё внимание исследователя. А это, как я прекрасно понимала, и было самым большим риском из всех.

Глава 5

Четыре дня я была идеальной, незаметной химичкой. Мои пробирки не взрывались, таблицы заполнялись с пунктуальностью швейцарских часов, а доктор Лопухова начала кивать мне в ответ на моё «Доброе утро». Я почти поверила в свою легенду. Ключевое слово — почти.

А потом в среду в 14:07 всё пошло куда-то в тартарары.

Сигнал тревоги поначалу был просто раздражающим писком из колонки системы мониторинга лаборатории №3. Потом писк стал настойчивее. Потом в дверь влетел ассистент Слава, бледный, как его лабораторный халат.

— По NML-7 падает активность. Обвал. Температурный датчик в реакторе глючит, показывает 4 градуса, но по факту там уже под 25. Белок денатурирует по полной.

NML-7. Мой мутный, ничем не примечательный «образец». Тот, за чьей «кинетикой деградации» я должна была с таким усердием наблюдать. Оказалось, что это не рутинный тест, а последняя контрольная партия перед отправкой на доклинические испытания. Та, отчёт по которой Максим требовал к пятнице. Стоимость образца? Где-то в районе полугодового бюджета небольшого НИИ. Репутационные потери, если партия будет потеряна? Ещё выше.

Лаборатория №3 превратилась в муравейник, на который наступили. Доктор Лопухова говорила по трём телефонам одновременно, её голос был стальным, но я видела, как дрожат её пальцы. Техники метались между реактором и компьютерами, сыпля терминами, которые звучали как заклинания против надвигающегося провала.

Именно в этот момент в дверь вошёл он.

Максим не бежал. Он вошёл с той же скоростью, что и всегда, но энергетика в комнате изменилась мгновенно. Паника не исчезла, она замерла, сжалась в плотный, болезненный комок. Его лицо было маской холодного, контролируемого гнева. Он выслушал три предложения от Лопуховой, потом резко поднял руку, прерывая её.

— Выключили подачу? Стабилизировали температуру вручную? — его вопросы полнились оправданной резкостью.

— Да, но белок уже…

— Мне не интересно «уже». Мне интересно, что можно спасти. Протокол аварийной стабилизации? Кто отвечал за калибровку датчиков?

Его взгляд скользил по людям, и каждый, кого он касался, внутренне сжимался. Он не орал. Он был тише, чем писк тревоги, и от этого было в сто раз страшнее. Это был гнев, превращённый в нечто ледяное и режущее.