Ученические годы Вильгельма Мейстера

Старуха старалась всеми силами при помощи своих прозаических рассуждений низвести свою подругу из области поэзии в область обыденной жизни и при этом употребила в дело тот способ, которым так удачно пользуются птицеловы: они дудочкою подражают голосам тех пташек, которых хотят заманить в свою сетку. Она хвалила Вильгельма – хвалила и наружность, и глаза его, и его любовь. Бедная Марьянна охотно слушала ее, встала с постели, дала себя одеть и казалась спокойнее.

– Дитя мое, милочка моя, – продолжала льстиво старуха, – я не хочу тебя печалить, не хочу огорчать, не думаю отнимать у тебя твое счастье. Ты, конечно, не можешь сомневаться в моих намерениях и, верно, не позабыла, что я постоянно более заботилась о тебе, чем о себе? Ну скажи же мне, чего ты именно хочешь, а уж там мы посмотрим, как это привести в исполнение.

– Чего я могу хотеть? – возразила Марьянна. – Я просто несчастная, несчастная на всю жизнь. Я люблю того человека, который и меня любит, вижу, что должна с ним расстаться, и сама не знаю, как я это переживу. Скоро должен сюда приехать Норберг, которому мы обязаны всем нашим существованием, без которого мы обойтись не можем. Вильгельм очень ограничен в средствах своих и ничего для меня не может сделать.

– Да, к несчастью, он принадлежит к числу тех любовников, которые приносят с собой только сердце свое, но вот эти-то ведь и бывают с большими претензиями.

– Не издевайся над ним! Несчастный мечтает о том, чтобы покинуть дом свой, поступить на сцену и предложить мне свою руку.

– Ну, пустых-то рук у нас и без того две пары.

– Для меня нет выбора, – продолжила Марьянна, – решай ты сама! Толкай меня туда или сюда, но только знай наперед: мне кажется, что уже я ношу в себе залог любви, который еще теснее должен нас связывать друг с другом. Обдумай все это и реши: кого мне покинуть? за кем следовать?

Старуха помолчала немного и сказала:

– Вот то-то молодость! Вы все бросаетесь из одной крайности в другую! А мне так кажется, что гораздо естественнее было бы по возможности соединять все то, что нам может доставлять удовольствие и выгоды. Люби ты одного, а другой пусть платит. Дело-то только в том, чтобы мы были неглупы да сумели бы постоянно держать их врозь.

– Ну, делай как знаешь! Я решительно не могу думать, но последую твоим советам.

– У нас та выгода, что мы можем поставить ему на вид упрямство нашего директора театра, который, мол, очень дорожит нравственностью в своей труппе. Оба любовника твои уже привыкли приходить к тебе осторожно и потихоньку. Я уж озабочусь назначением и времени, и удобного случая для свиданья, только ты помни, что должна будешь потом разыграть такую роль, какую я тебе предпишу. Как знать, что именно нам может послужить в пользу! О, если бы Норберг мог прибыть именно теперь, когда Вильгельм будет находиться в отсутствии! Тебе ведь никто не запрещает в объятиях Норберга думать о Вильгельме? А я со своей стороны желаю тебе сыночка; мы ему сумеем дать богатого отца.

Но все эти доводы старухи ненадолго способны были утешить Марьянну: она никак не могла согласовать свое нравственное состояние со своими чувствами и убеждениями. Она старалась забыть об этих печальных обстоятельствах, а между тем тысячи мелких условий жизни беспрестанно напоминали ей о них.

Глава XIII

Между тем Вильгельм уже успел окончить свое маленькое путешествие и передал рекомендательное письмо жене купца в X., так как самого его он дома не застал. Но и она не слишком охотно отвечала на его вопросы – она была сильно взволнована, да и во всем доме заметен был большой переполох.

Немного спустя она, однако же, высказала ему откровенно – да и скрыть-то было бы мудрено, – что ее падчерица бежала с каким-то актером, что этот актер незадолго перед тем отстал от небольшой труппы, остался в их городе и давал уроки французского языка. Отец, не помня себя от горести и досады, побежал к властям, чтобы они распорядились поимкой бежавших. Она так бранила свою падчерицу, так издевалась над ее любовником, что, судя по ее словам, ни в той, ни в другом не оказывалось уж решительно ничего хорошего. При этом она сокрушалась и о том позоре, который должен был обрушиться на их семейство, и вообще очень смутила Вильгельма: он сознавал, что эта старая сивилла как бы по какому-нибудь пророческому дару заранее предает порицанию его тайное намерение. Еще более должен был Вильгельм принять участия в сокрушениях отца, который, вернувшись домой от властей, с тихою грустью и полусловами рассказал жене своей о том, что ему удалось сделать, и когда, пробежав рекомендательное письмо Вильгельма, он велел вывести ему лошадь, то при этом уж никак не мог скрыть от него ни растерянности своей, ни смущения.

Вильгельм хотел было тотчас же сесть на лошадь и удалиться из такого дома, в котором ему при настоящих обстоятельствах ни в каком случае не могло быть хорошо, однако же добрый хозяин ни за что не хотел отпустить его, помня, сколько он должен его отцу, и решил во что бы то ни стало угостить его и оставить на ночь в своем доме.

Наш друг очень скучно поужинал, очень беспокойно провел ночь и ранехонько поутру поспешил как можно скорее удалиться от людей, которые, сами того не сознавая, страшно мучили его своими рассказами и заявлениями.

Медленно ехал он, погруженный в размышления, по дороге и вдруг увидел, что по полю едут навстречу ему какие-то вооруженные люди, которых он по их длинному и широкому платью, по большим обшлагам на рукавах, по безобразным шляпам и неуклюжему вооружению, по беззаботной походке и по развязности манер тотчас признал за отряд местной милиции. Отряд этот остановился под старым дубом; милиционеры преспокойно составили ружья свои к дереву и уселись на травку выкурить по трубочке. Вильгельм остановился около них и вступил в разговор с молодым человеком, подъехавшим к ним верхом. Пришлось опять выслушать историю о бежавших, и без того уже отлично известную ему, и выслушать с разными замечаниями, которые были не слишком лестны и для молодой парочки, и для родителей. В то же время узнал он, что отряд этот пришел сюда, чтобы действительно взять под стражу вышеупомянутых молодых людей, которые были задержаны в соседнем городке.

Спустя несколько времени вдали показалась повозка, окруженная скорее смешною, нежели грозною стражею из граждан городка. Пребезобразный городской писарь ехал впереди этой стражи и на границе обменялся приветствиями с актуарием, предводителем отряда милиции (тем самым молодым человеком, с которым Вильгельм разговаривал), сопровождая их самыми странными жестами – как у самого края заколдованного круга обмениваются взаимными любезностями при опасных ночных заклинаниях волшебник и вызванный им дух.

Но все внимание зрителей было в это время обращено на ту крестьянскую повозку, в которой, рядышком на двух связках соломы, сидели бедные беглецы. Все смотрели на них с некоторым сожалением, но они почти не обращали внимания на окружающих, а смотрели только друг на друга. Случилось так, что их от соседней деревни пришлось везти в таком неудобном экипаже, потому что сломалась старая коляска, в которой прежде везли красавицу. Она при этом случае упросила, чтобы вместе с нею на телегу посадили и ее милого, которого до этой поры, как виновного в важном преступлении, заставляли идти пешком за ее коляской, закованного в цепи. Цепи эти много способствовали тому, чтобы вид этой нежной группы стал еще интереснее, особенно потому, что молодой человек, несколько раз наклонявшийся, чтобы целовать руки своей милой, был вообще чрезвычайно красив и ловок в своих движениях.

– Мы очень несчастливы! – воскликнула молодая девушка, обращаясь к окружающим, – но мы вовсе не настолько виноваты, насколько это может казаться со стороны. Жестокие люди так награждают за верную любовь, и родители, нимало не заботясь о счастье своих детей, вырывают, однако же, их из объятий радости, которая наступает для них после долгих, долгих и невеселых дней!

Между тем как окружающие различно изъявляли им свое участие, актуарий и писарь успели окончить свою церемонную беседу. Повозка покатилась далее, а Вильгельм, которого более всех других занимала участь этих влюбленных, поспешил по тропинке обратно к городу, чтобы прежде их прибыть туда и познакомиться с городским судьей. Но едва только он подъехал к дому присутственных мест, в котором все было уже на ногах и все приготовлено к приему беглецов, как встретился ему актуарий, который принялся опять за подробный рассказ о происшествии, от чего перешел к нескончаемым похвалам своей лошади, только что вчера выменянной им у жида. Это помешало Вильгельму завести с ним какой бы то ни было другой разговор, а тут уж и несчастная парочка подъехала к саду позади дома и через особую маленькую калиточку была тихомолком проведена в дом. Вильгельм похвалил актуария за то, что он так человечно отнесся к несчастным влюбленным, хотя собственно тот хотел этим только насолить собравшейся перед домом публике, лишив ее приятной возможности полюбоваться унижением своей согражданки.

Судья был не особенным любителем подобных чрезвычайных случаев, потому что при этом обыкновенно он делывал промахи, за которые ему крепко доставалось от княжеского правительства. Медленно прошел он в залу заседания, куда последовали за ним некоторые из значительнейших граждан, Вильгельм и актуарий.

Сначала ввели красавицу, которая вошла без всякой наглости, просто и с сознанием собственного достоинства. И по одежде ее, и по манерам видна была в ней девушка, желающая держать себя прилично. Прежде нежели ее спросили, она начала говорить о своем положении и говорила довольно недурно.

Актуарий приказал ей замолчать и занес перо над листом бумаги. Судья принял серьезный вид, взглянул на него, откашлялся и спросил у бедной девушки, как ее зовут и сколько ей лет.

– Право, сударь, – отвечала она ему, – мне кажется очень странно, что вы меня спрашиваете о моем имени и летах, тогда как вам очень хорошо известно мое имя и то, что я ровесница вашего старшего сына. На то же, что вы пожелаете узнать от меня, и на все, что вы должны знать, я охотно отвечу вам без всяких изворотов. Со времени второй женитьбы отца мне нехорошо жилось дома. Я уже несколько раз имела бы возможность прекрасно выйти замуж, если бы только мачеха моя, опасаясь требований приданого со стороны женихов, не расстроила все представлявшиеся мне партии. И вот теперь познакомилась я с молодым Мелина, полюбила его, и так как мы заранее предвидели препятствия, предстоящие нашему союзу, то и решились вместе искать по свету счастья, которое не дано было нам видеть дома. Я не взяла с собою ничего, не принадлежавшего мне, бежали мы не как воры и не как разбойники, и мой любовник не заслуживает вовсе того, чтобы его влекли сюда связанного, в цепях. Князь наш справедлив и, конечно, не похвалит этой жестокости обращения. Если мы и заслуживаем наказания, то, конечно, уж не такого.

Старый судья тут решительно растерялся и смутился. Начальственная головомойка, казалось ему, готова обрушиться на его голову, а быстрая и связная речь молодой девушки совсем расстроила в голове его план протокола. Еще более был он смущен, когда она, сколько ни повторяли ей обычные вопросы, прямо стала уклоняться от ответа на них и настойчиво ссылалась на то, что уже было ею сказано.

– Я не преступница, – сказала она. – Меня везли сюда ради срама на связках соломы, но помните, что есть, кроме вашего, еще высший суд, который снимет с нас это временное бесчестье.

Актуарий между тем все записывал слова ее и шепнул судье, чтобы тот продолжал допрос, что он после составит из него формальный протокол.

Старик ободрился и начал по обыкновенной форме, сухо и грубо, расспрашивать девушку о сладостных тайнах любви.

Вильгельм покраснел за него, и щеки милой преступницы вдруг покрылись очаровательною краской стыдливости. Она молчала упорно, пока самое смущение наконец не придало ей смелости.

– Будьте уверены, – сказала она, – что у меня бы хватило духу высказать всю правду, если бы даже и против себя самой пришлось говорить. Не вам смутить меня и поколебать мое мужество! Да, с той самой минуты, как я убедилась в его любви и преданности ко мне, я уже стала смотреть на него как на своего супруга, и я все дозволяла ему, чего требует любовь и в чем сердце не может отказать любимому. Делайте же теперь со мною все, что вам вздумается! И если я с минуту не решалась откровенно высказаться перед вами, то причиною этому мог быть только страх за моего милого, для которого я боялась дурных последствий от моего признания.

Услышав эти слова, Вильгельм получил высокое понятие о молодой девушке, между тем как приказные признали ее открыто за наглую девку, а присутствовавшие в суде граждане благодарили Бога за то, что в их семействах ничего подобного не случалось да и слыхано не было.

Вильгельм мысленно перенес в эту минуту свою Марьянну пред лицо судьи – он влагал ей в уста еще более прекрасные слова, вносил в ее признание еще более чистосердечия и благородства. Им овладело живейшее желание помочь во что бы то ни стало обоим влюбленным. Он и не скрыл этого желания и тихонько попросил нерешительного судью поскорее покончить с этим делом, так как все уже совершенно ясно и никакие дальнейшие расследования не оказываются более нужными.

Благодаря этому молодую девушку вывели из залы, а на ее место ввели ее возлюбленного, сняв с него оковы перед входом. Он, по-видимому, более был озабочен своею участью. Ответы его были положительнее, нежели ответы девушки, и он, с одной стороны, выказал менее геройской смелости, зато обратил на себя общее внимание определенностью и последовательностью своих показаний.

И этот допрос был вскоре окончен; он отличался от предыдущего только тем, что молодой человек, желая пощадить свою подругу, настойчиво отвергал то, что уже и без признания его было всем известно.

Затем ввели опять молодую девушку, и между ними обоими произошла сцена, которая окончательно привязала к ним нашего героя. Здесь, в неприветной зале присутствия, собственными глазами увидел Вильгельм то, что обыкновенно происходит только в романах и комедиях, – борьбу взаимного великодушия и силу любви в несчастии.

– Неужели же это всегда так бывает, – сказал он сам себе, – что боязливая нежность, скрывающаяся от солнечного света и от лица людей, допускающая наслаждения только в совершенном уединении, под покровом глубочайшей тайны, – неужели эта нежность, вызванная на свет Божий враждебным случаем, всегда выказывается более мужественною, более твердою и храброю, нежели шумные и величавые страсти?

К его удовольствию, все дело не слишком долго затянулось. Обоих молодых людей посадили в довольно сносное заключение, и если бы это было возможно, то Вильгельм сегодня же думал препроводить молодую девушку к родителям, потому что вообще он твердо решился быть в этом деле посредником и всеми силами способствовать счастливому и благополучному соединению любящих. Он попросил у судьи позволения поговорить с Мелина наедине, и позволение это было дано ему без всяких затруднений.

Глава XIV

Разговор новых знакомцев очень скоро стал и оживленным, и откровенным. Когда Вильгельм пояснил убитому горем юноше свое отношение к родителям молодой девушки, предложил себя в посредники и обнадежил его, печальное и озабоченное лицо заключенного прояснилось, он почувствовал себя снова на свободе, примирившимся с родителями своей возлюбленной, и перевел разговор на свои будущие занятия и положение.

– В этом отношении вам нечего затрудняться, – сказал ему Вильгельм. – Вы оба кажетесь мне от природы предназначенными на то, чтобы снискать свое счастье в избранном вами занятии. У вас приятная наружность, звонкий голос, чувствительное сердце – чего же лучше желать для актера? И мне очень приятно будет, если я смогу служить вам какими-нибудь рекомендациями.

– От души благодарю вас, – отвечал ему юноша, – но едва ли мне удастся воспользоваться вашими предложениями, потому что я, если будет возможно, постараюсь не возвращаться на сцену.

Вильгельма это очень удивило: он был твердо уверен, что как только этот молодой актер выйдет вместе с юною женою из заключения, так тотчас же поступит на сцену. Это казалось ему настолько же естественно и необходимо для него, как вода для рыбы. Ни на минуту не усомнился он в намерениях его – и вдруг, к удивлению своему, должен был узнать противное. Помолчав, он сказал:

– Нехорошо вы делаете.

– Да, я уж решился не возвращаться более в театр и предпочту взять на себя какую бы то ни было гражданскую должность, если только мне дадут ее.

– Странное решение! Не могу похвалить его. Мне кажется, что неблагоразумно было бы без особенной причины изменять избранный нами образ жизни, да к тому же я не знаю ни одного положения общественного, которое бы более представляло приятностей, более обещало в будущем, чем положение актера.

– Видно, что вы актером не были, – отвечал Мелина.

На это Вильгельм сказал ему:

– Величайшая редкость, чтобы человек мог быть доволен своим положением! Он постоянно желает добиться того, в котором видит своего ближнего и из которого ближний этот, в свою очередь, стремится выйти.

– И все же остается разница между худым и худшим. Меня ведь не какое-нибудь непостоянство подстрекает, а опыт вынуждает выйти из теперешнего положения. Нет в свете более неверного, более тяжкого и более горького куска хлеба, чем актерский. Право, мало чем он может быть поставлен выше простого нищенства. Сколько приходится актеру выносить от своих товарищей и пристрастия директора, от переменчивости вкусов и прихотей публики! Для всего этого нужно, чтобы на нас была такая же толстая шкура, как на тех медведях, которых водят на цепи вместе с собаками и обезьянами, бьют палкой и потом заставляют перед детьми и чернью плясать под звук волынки.

Вильгельм думал про себя много такого, что, однако же, не хотел высказать в лицо молодому собеседнику своему, а потому он только издалека продолжал его расспрашивать, и тем подробнее, тем искреннее продолжал тот высказываться.

– Разве не тяжело видеть, – сказал Мелина, – как директор в ноги принужден кланяться каждому городскому советнику, лишь бы получить разрешение на возможность приобрести два-три лишних гроша во время четырех недель ярмарки. Я часто жалел нашего директора, который был недурным человеком, хоть он мне, вообще говоря, и много подавал поводов к неудовольствиям. Хороший актер заставляет его повышать цену, а от плохих он не знает как и отделаться, а чуть только задумает хоть сколько-нибудь приравнять свой доход с расходами, как публика тотчас жалуется на дороговизну, театр пустеет, и приходится играть с грехом пополам, чтобы совсем не погибнуть. Нет! Уж так как вы, по вашим собственным словам, принимаете участие в нас, то я прошу вас: поговорите посерьезнее обо мне с родителями моей возлюбленной! Пусть мне доставят здесь хоть какое-нибудь, хоть небольшое место писца или сборщика, и я буду считать себя совершенно счастливым.

Поговорив еще немного, Вильгельм расстался с ним, но обещал ему завтра ранехонько повидаться с родителями его невесты и посмотреть, что он может сделать. Но едва только он очутился один, как не мог не воскликнуть:

– Несчастный Мелина! Не в твоем общественном положении, а в тебе самом кроется та горемычность, с которой ты совладать не можешь! Есть ли на свете такой человек, который бы, взявшись без всякого призвания за ремесло, за искусство или за другой какой бы то ни было способ жизни, не нашел своего положения настолько же невыносимым, насколько ты находишь свое! Кто родился с талантом, для таланта, тот видит в нем лучшую сторону своего существования! Ничто на земле не обходится без трудностей! Только внутреннее влечение, охота к чему-нибудь и любовь помогают нам преодолевать препятствия, пролагать пути и возвышаться над тем тесным кругом, среди которого другие живут жалкою и тревожною жизнью. Не для тебя существуют подмостки, да и роли-то для тебя то же, что урок для школьника. Тебе и зрители-то являются в самом будничном свете. Вот почему и выходит, что тебе все равно сидеть за конторкой над разграфленными книгами, записывать в них подати да подводить итоги. Ты неспособен чувствовать ту неразрывную, целостную гармонию, которая может быть создана, понята и выполнена только духовной силой, ты не чувствуешь, что в человека заронена лучшая искра, которая, если ее не раздувают, не поддерживают, правда, более и более покрывается золою обыденных потребностей и равнодушия, но никогда не потухает в нем совершенно. Ты не чувствуешь в душе своей сил, чтобы раздуть эту искру, а в сердце своем не находишь ты того богатого запаса, которым бы ты мог поддержать огонь ее. Тебя голод преследует, тебе несносны неудобства, а ты и не подозреваешь, что эти враги могут встретить нас в каждом общественном положении и что их победить можно только веселостью и равнодушием. Хорошо ты и делаешь, что стремишься ограничить себя обычными обязанностями самой простой должности: где тебе взяться за такое дело, которое требует и мужества, и вдохновения! Дай ты свои воззрения солдату, государственному человеку или духовному, и каждый из них точно так же, как и ты, станет жаловаться на горемычность своего положения. Да разве не было и таких людей, которые были до такой степени лишены всякой жизненности, что и жизнь, и самое существование смертных почитали за ничто, за ничтожное и печальное бытие? Если бы душа твоя была способна заключать в себе живые образы людей, если бы грудь твоя была согрета участием к людям, если бы ты способен был всей внешностью твоей выразить внутреннее настроение свое, если бы звуки твоей гортани и слова уст твоих могли звучать приятно, если бы ты мог достаточно чувствовать себя в себе самом, тогда бы ты, конечно, искал случая и возможности чувствовать себя и в других!

С такими словами и мыслями друг наш разделся и лег в постель с самым искренним чувством самодовольства. В голове его сложился целый роман, когда он стал думать о том, что бы он стал делать завтра утром, если бы находился в положении этого недостойного. Приятные мечты незаметно проводили его в царство сна и там передали его на руки своим сестрам, сновидениям, которые приняли его с распростертыми объятиями, и он почувствовал себя словно на небе.

Рано утром Вильгельм уже был на ногах и думал о предстоящих ему переговорах. Он возвратился в дом родителей молодой девушки, которые приняли его с удивлением. Он очень вежливо изложил им то, что побудило его прийти, и встретил с их стороны вместе и более, и менее затруднений, нежели ожидал. Грех уже случился, и хотя люди строгие обыкновенно и восстают против того, что свершилось, что неизменимо, этим нередко увеличивая зло, тем не менее все совершившееся оказывает на большую часть умов непреодолимое влияние, и то, что прежде казалось невозможным, раз оно случилось, относится всеми в разряд обыкновенного. Вот почему вскоре обе стороны сошлись на том, что господин Мелина должен получить руку своей возлюбленной, но она за дурное поведение свое в настоящее время не получит никакого приданого и сверх того обещает, что завещанные ей теткой деньги оставит еще на несколько лет в руках отца, за весьма ничтожный процент. Второй пункт Вильгельмова ходатайства, именно доставление Мелина какого-нибудь места, встречен был большими затруднениями. Родители не хотели, чтобы непокорное дитя оставалось у них пред глазами, не хотели, чтобы для такого почетного семейства, состоявшего в родстве даже с каким-то суперинтендентом, всегда служила живым упреком связь с первым встречным. Еще менее можно надеяться, говорили родители, чтобы княжеские коллегии решились такому человеку доверить какое бы то ни было место. И отец и мать одинаково упорно восставали против этого, и никак не мог убедить их своими доводами Вильгельм, особенно ревностно ходатайствовавший за Мелина на том основании, что считал его уже недостойным счастия возвратиться на сцену. Он бы и не старался уговорить родителей, если бы знал, что именно побуждало их не согласиться: дело-то было в том, что отец и не прочь был бы оставить при себе дочь, да заметил, что жена его как-то чересчур нежно поглядывает на Мелина, и возненавидел его. Мать, с другой стороны, не хотела в своей падчерице видеть счастливую соперницу. Итак, Мелина даже и против воли своей должен был уехать и отправиться искать себе места в какой-нибудь труппе вместе с женою своею, которая не на шутку горела желанием и людей посмотреть, и себя показать.

Глава XV

Счастливая юность! Счастливая пора первой потребности любви! Человек в эту пору подобен бывает ребенку, который целые часы способен забавляться эхом, способен один выдерживать на себе все тягости разговора с ним и все же находит в этом разговоре удовольствие, хотя невидимый собеседник повторяет все только последние слоги его же собственных слов.

Таков и был Вильгельм даже в начале любви своей к Марьянне, но еще более в позднейший период ее, когда он перенес на нее все богатство своего чувства и при этом смотрел на себя как на нищего, который только и питается, что ее милостыней. И точно так же, как известная местность только потому может казаться нам привлекательною, что освещена солнцем, так и в его глазах прекрасным, бесподобным являлось только то, что ее окружало, чего она касалась.