Десять лет декабря

Женщины молчат. В комнате слышно только, как тикают часы на камине, да где-то далеко кричат извозчики на набережной.

— Расскажи, как это было, — просит Софья. — У чиновника.

Татьяна рассказывает. О зеленом кабинете, о ровном, равнодушном голосе, читающем бумагу. О том, как каждое слово падало на сердце тяжелым камнем. О том, как подписывала - и в ту минуту чувствовала, что отрезает себя от всей прежней жизни. Не сожалея - просто зная, что обратного пути нет.

— А он знает? — спрашивает Наталья. — Твой Михаил? Что ты едешь?

— Не знает, — Татьяна качает головой. — Откуда? Письма не доходят. Это самое страшное. Что он там, один и думает, быль может я забыла его. Что я...

Голос ее срывается. Она замолкает, делает глоток остывшего чая, чтобы взять себя в руки.

— Он узнает, — говорит Софья тихо. — Когда ты приедешь. Он узнает.

— Узнает, — Татьяна кивает. — И это все, что мне нужно.

Они сидят еще долго, говорят о дороге, у кого просить помощи, как писать письма, чтобы они доходили. Обмениваются адресами. Смеются сквозь слезы, вспоминая свои первые балы, первые платья, первые встречи с теми, кто теперь за тысячи верст от них. Они провожают Татьяну.

Встреча заканчивается поздно. В гости она придет не скоро. На улице уже темно, фонари зажжены, и их масляный свет дрожит в черной воде каналов. Она идет пешком, чтобы побыть одной, пережить этот вечер, эти голоса, эти лица.

Она думает о том, что сказала сегодня: «Мы теперь друг для друга сестры». И понимает, что это не просто лесть, а будущие узы. Они поймут ее, чтобы она не сделала.

Вернувшись домой, ее встречает в коридре мать. Смотрит та на свою дочь тяжелым, долгим взглядом. — Была у подруг? — спрашивает мать.

— Да.

— И что?

— Мы просто... были вместе. Простая посиделка.

Мать молчит. Потом говорит. — Ты и правда едешь. — это не вопрос. Татьяна не отвечает - и так все ясно. — Я не прощу тебя, — продолжает мать. — Никогда. Ты оставляешь сына. Ты оставляешь меня. Ты оставляешь все, ради чего мы тебя растили. Ради чего отец... — она не договаривает, маша рукой. — Ступай. Ступай к своему преступнику. Но Сереже я уже рассказала, что ты покинешь дом и уедешь. Куда не знаю.

Татьяне приходится смириться с этими словами. Мать уходит в спальню, закрывая дверь. Ее дочь идет к себе, садится на край постели и долго смотрит в темноту за окном. Последние ночи августа холодны, звезды крупные, яркие, и одна из них, самая яркая, смотрит прямо в ее окно. Может быть Миша видит сейчас те же звезды, что и она?

Она ложится, закрывает глаза и пытается уснуть. Завтра - последний день. Послезавтра - отъезд.

Глава 4

Отъезд

Сундук упакован. Кибитка готова. Деньги спрятаны. Билеты на перекладные лошади заказаны. Татьяна стоит посреди комнаты, оглядывает вещи, которые берет, и вещи, которые оставляет. Фортепьяно - оно останется здесь. Книги - она берет только несколько томиков: Пушкина, Библию, «Дон Кихота», который когда-то подарил Михаил. Платья - она берет только самое необходимое, то, что не жалко испортить в дороге. Все остальное - прошлая жизнь - остается здесь, в этой квартире, в этом городе.

Первые дни сентября встретили столицу хмурым, неприветливым небом.

Татьяна проснулась затемно, еще до того, как в окнах начал брезжить серый рассвет. Она не спала всю ночь - лежала с открытыми глазами, слушала дыхание дома, шаги матери за стеной, скрип половиц в коридоре, тихий плач Сережи во сне. Ей казалось, что она должна запомнить каждую минуту этой ночи.

Когда она подошла к окну, город открылся ей серым, обычным полотном. Татьяна хотела надеяться, родной уголок попрощается с ней прекрасным солнечным днем, но увы. Плотные облака закрыли небо сплошной пеленой - ни просвета, ни луча. Они висели низко, тяжело, словно давили на крыши, на шпили, на купола, на самую землю. Столица кажется выцветшим, стертым, лишенным оттенков красоты. Как бы она хотела больше красок в чудный город.

Река, после недельных дождей, разлилась шире обычного. Вода поднялась, заняла больше пространства, чем в тот день, когда Татьяна узнала о приговоре. Тогда она была спокойна, зеркальна, игривая, отражая ясное небо, а сейчас кажется медленной, скудной в течении. Чувствовалась какая-то неспешная, равнодушная сила. Река не торопилась. У нее было время. У Татьяны его не было.

На набережной - ни души. Обычно в этот час здесь уже прогуливались ранние прохожие, спешили извозчики, дворники мели мостовую. Сегодня улицы стояли пустыми, словно город вымер. Только ветер изредка проносился по мостовой, гнал скомканные листья, и снова наступала тишина. Такая тишина, какая бывает перед чем-то страшным - перед грозой, перед бурей, перед тем, чего не хочется.

Татьяна отошла от окна, оделась в дорожное платье - темное, шерстяное, без украшений, то самое, что купила на прошлой неделе в лавке. В нем она похожа на мещанку, на мелкую чиновницу, хотя предстоит ей стать и вовсе обычной крестьянской. Она смотрит на себя в зеркало и не узнает. Не то чтобы лицо изменилось - нет, все те же глаза, те же волосы, те же губы. Но что-то ушло. Или пришло. Что-то, что делает ее другой.

Она выходит в коридор. У двери Сережиной комнаты останавливается, прижимается лбом к косяку, закрывает глаза. Молитва - не словами, не мыслью, одним только сердцем, которое колотится где-то в горле. — Господи, дай мне сил. Господи, не дай мне сломаться. — проговаривает Татьяна, как Библию.

В прихожей - мать. Стоит в дверях, как статуя, прямая, неподвижная. В руках - образок, маленький, медный, тот самый, что когда-то висел над кроваткой самой Татьяны.

— Возьми, — говорит мать, протягивая образок. Голос ее сух, но Татьяна видит, как дрожат пальцы. Татьяна берет образок, прижимает к губам. Мать не двигается с места. Не обнимает, не целует. Стоит в дверях, и лицо ее - маска, но что за ней скрывается, Татьяна не может понять. — Ступай, — говорит мать.

В этот момент из коридора выходит сонный Сережа. Спросонья, он, наверное, ничего не понимает. Просто смотрит на свою маму. Дворник уже вынес сундук, увязал его на кибитке. Татьяне пора выходить. Последним своим взглядом Татьяна, без слов, прощается со своим сыном.

Ямщик, старый, морщинистый, с седой бородой, сидит на облучке, ждет. Татьяна оглядывает свой дом - на тот самый, где провела столько лет, где была счастлива, где теперь остается все, что она любила. Фасад строг, колонны белы, окна закрыты. В одном из них, на втором этаже, мелькает чье-то лицо - мать? Сережа? Она не разбирает. Пора ехать в дальнею дорогу.

Татьяна садится в кибитку. Кожаный верх, жесткое сиденье, узкое окно - и весь мир, который сужается до этой тесной коробки, где ей предстоит провести будущие времена. Ямщик щелкает кнутом, и лошади трогаются.

Колеса стучат по мостовой. Дом остается позади. Потом - набережная, знакомая, родная, та, по которой она столько раз гуляла. Потом - мост, река, улицы, которые она знает наизусть, и они проплывают мимо, как лица старых знакомых, которых она больше никогда не увидит.

Татьяна смотрит в маленькое окошко и не испытывает никаких эмоций. Слезы кончились. Печаль засела глубоко внутри. А повода для радость теперь придеться добиваться. Как бы в ней не осталась пустота, которую невозможно будет заполнить?

Петербург исчезает - за спиной, далеко. Заставы, окраины, поля, леса - все ближе, все быстрее, все необратимее. Татьяна смотрит назад, но город уже скрылся за горизонтом - только дымка, только низкие облака, только дорога, уходящая в никуда.

Она одна в кибитке. Одна на этой огромной земле, которая тянется на тысячи верст. Одна среди лесов и полей, среди станций и трактов, среди чужих людей, которые будут смотреть на нее с любопытством или равнодушием. Одна. Так ей кажется.

Кибитка катится по дороге, и Татьяна смотрит вперед, туда, где за горизонтом бывшая столица. Первый пункт в ее пути к мужу.

Она не оглядывается больше.

Часть вторая

Осень-зима 1826 - 1827 года. Путь в Сибирь.

Глава 5

Есть что-то общее

Кибитка катится по тракту уже четвертые сутки. Земля под колесами тверда, суха - начало сентября выдалось на редкость сухим. Кажется, это единственное милосердие, какое судьба посылает Татьяне в ее путешествии. Если бы не это, пришлось бы тонуть в осенней грязи, вязнуть в раскисших проселках, терять дни, которых не хочется терять.

Первые дни дороги слились в однообразную, тягучую ленту: лес, поле, деревня, снова лес. Кибитка мала, тесна, жесткое сиденье набивает бока, и после первого же дня Татьяна перестала чувствовать спину - только глухую, ноющую боль, которая станет ее постоянной спутницей. Она сидит, прижавшись к кожаному боку, смотрит в маленькое оконце и считает версты. До бывшей столицы - семьсот с небольшим. В такую погоду, на перекладных, можно одолеть за четверо суток. У нее уходит больше - лошади не всегда свежи, станционные смотрители не всегда услужливы, а женщина одна, без провожатых, без чинов, без денег, которые можно бросить не глядя.

На станциях ее встречают косыми взглядами. Смотрители - народ тертый, бывалый, они привыкли к разным проезжающим: к курьерам, скачущим с казенными пакетами; к купцам, везущим товар; к помещикам, катящим в свои имения. А Татьяна одна со своим сундуком - это зрелище необычное. Они оглядывают ее с головы до ног, видят дорожное платье без украшений, видят усталое, но не простое лицо и не знают, как к ней обращаться. «Сударыня» - слишком высоко для такой кибитки. «Девка» - слишком низко для такого лица. Они мнутся, кашляют в кулак и наконец находят нейтральное: «Барыня, вам куда?» Или просто: «Куда путь держите?»

Татьяна называет бывшую столицу. А потом - дальше. Куда дальше - не говорит. Не их дело.

Они дают лошадей - не лучших, но и не самых захудалых. Ей не в чем их упрекнуть. И не за что благодарить. Все по правилам: подорожная есть, деньги заплачены, лошади поданы. Ни больше, ни меньше.

На одной из станций, где пришлось ждать дольше обычного - лошади ушли с казенным курьером, а новые еще не воротились с поля, - она выходит из кибитки размять ноги. Станционный двор грязен, завален каким-то хламом, в углу куча прелой соломы, из которой торчит разбитое колесо. Неподалеку, у забора, сидят мужики - человек пять, в рваных армяках, с усталыми, небритыми лицами. Они смотрят на нее без любопытства - так смотрят на то, что не имеет к ним отношения. Один, молодой, с рыжей бородой, что-то говорит другому, тот кивает, и оба снова уставляются в землю.

Татьяна вглядывается в их лица и вдруг понимает: это крепостные. Те самые, за чею свободу боролся Михаил. В семье никогда не было крепостных. Татьяна никогда их не встречала ранее? Нет, видела, конечно, на петербургских улицах, в домах знакомых - но не замечала. Они были частью пейзажа, как деревья, как дома, как облака. Она никогда не смотрела на них как на людей. Теперь смотрит.

Они грязны, худы, одеты в тряпье. У одного на ногах вместо сапог какие-то опорки, обмотанные веревками. У другого на шее - багровый след, будто от удара. Они сидят, сгорбившись, и не смотрят ей в глаза. Не потому, что боятся - потому, что привыкли, что на них не смотрят.

Татьяна отворачивается. В горле - ком. Ради них и был этот переворот? Ради них - или ради чего-то большего? Наверное, есть что-то, что она не могла понять тогда и, может быть, не понимает сейчас. Но эти люди, которые сидят у забора и жуют черный хлеб, смешанный с мякиной, - они не знают, что кто-то хотел для них свободы. Они не знают, что такой человек, как Михаил, существует. Они не знают даже, что такое свобода.

— Барыня, лошади готовы, — говорит смотритель, появляясь на крыльце.

Татьяна кивает, идет к кибитке, садится, и колеса снова стучат по твердой дороге.

Бывшая столица империи встречает ее на седьмой день.

Сначала - окраины. Длинные, унылые улицы с деревянными домами, лачугами, пустырями, поросшими полынью. Потом - каменные строения, купеческие особняки, церкви с золочеными куполами. Потом - широкая, пыльная, дорога и наконец - въезд в город, такой же, каким помнился из детских поездок с отцом, и совсем не такой. Времена отечественной войны не остались не замеченными. Пожар, уничтоживший три четверти города, оставил свои следы - их не спрятать ни за новой штукатуркой, ни за свежей краской, ни за липовыми аллеями, что разбили на месте пепелищ. Здесь, на месте сгоревших кварталов, выросли новые дома - торопливые, дешевые, без той основательной красоты, которая была. А там, где не успели построить, зияли пустыри, заросшие бурьяном, и среди этой зелени белели фундаменты, как скелеты, не дождавшиеся плоти.

Татьяна смотрит на город и думает о том, как он похож на нее. Бывшая столица пережила огонь - тот самый, о котором Михаил рассказывал с таким ужасом и таким странным, непонятным ей тогда восторгом. Город горел целую неделю, и пламя было видно за сотню верст. Он выгорел почти дотла - от трех тысяч домов осталось меньше пятисот, и те стояли обугленные, без крыш, без окон, как скелеты, брошенные на пепелище. Люди, которые жили здесь веками, потеряли все. Уходили из города пешком, с узлами, с детьми на руках, потому что так было нужно.

Татьяна думает: это и есть ее жизнь. Весь этот год для нее огонь, которому необходимо было разжечься до буйства. Внутри - все, что было: спокойствие, надежда, прекрасная жизнь замужем и любящий сын. Пламя сожгло все это.

Но город восстал. Не сразу - но восстал. И теперь он снова стоит - другой, не прежний, но живый. Значит и Татьяна исправит ужас своего пламени в душе. Ей нужно в это верить.

Татьяна смотрит на эти улицы, на эти дома, на золотые купола, что снова сияют над городом, и думает: сначала будет боль, будет пустота, будет чувство, что сгорело все дотла и ничего уже не построить заново. Но она будет строить. Камень за камнем. День за днем. Там, в Сибири, куда она едет, у нее не будет ни прошлого, ни будущего - только настоящее.

Остаются только шрамы, после сражения. Бывшей столицы их не спрятать - ни за новой штукатуркой, ни за свежей краской, ни за липовыми аллеями, что разбили на месте пепелищ.

Кремль стоит на холме, белый, величавый, - он был здесь и до пожара, и во время пожара, и после. Огонь не взял его. Камень не горит. Татьяна смотрит на эти стены и думает: в ней тоже есть что-то, что не горит. Что-то, что огонь не берет. И это что-то - не любовь, не долг, не отчаяние. Это что-то - она сама.

Татьяна просит ямщика остановиться у моста, выходит из кибитки, смотрит на Кремль долгим, тяжелым взглядом.

Здесь, в этом городе, был Михаил. Молодой, двадцатилетний, только что произведенный в офицеры. Он рассказывал ей о бывшей столице. Рассказывал, а она слушала и не понимала. Теперь, глядя на эти стены, на эту реку, на этот город, который выжил и восстал из пепла, она начинает понимать.

— Едем, — говорит она ямщику.

Татьяна задержалась здесь на пару дней, чтобы написать письмо Сереже... Но порвала его - ей придется научится жить с этой болью и перестать плакать. Дальше путь до Урала.

Кибитка выезжает из бывшей столицы по новой неведома дороге, и город остается позади - серый, шумный, живущий своей жизнью, в котором ей нет места. Татьяна смотрит в оконце на убывающие окраины, на поля, что тянутся до горизонта, и не думает вовсе. Взгляд ее устремлен вперед. Лошади бегут бойко, колеса стучат по тракту.

Глава 6

Ради себя

До Уральских гор - полторы тысячи верст. Полторы тысячи верст лесов, полей, рек, деревень, убогих городишек и редких, как праздник, больших городов. Не таких великих, как столицы, но все же больших. Жизнь в них бурлит работой. Татьяна пока считает дни, но сбивается - слишком однообразно тянутся они, один как другой, сливаясь в серую, бесконечную ленту дороги.

Один город встречает ее древними соборами и золотыми воротами, которые помнят еще князей. Татьяна не задерживается - только меняет лошадей, покупает хлеба и сухарей на станции и едет дальше. Другой город - ярмарка, шум, толчея, купцы в дорогих кафтанах, мужики в рваных армяках, татары в тюбетейках, кибитки, возы, телеги. Она проезжает через этот гомон, не поднимая глаз, - ей не до пестроты базарной, не до звона колокольного, не до людской суеты. Ей нужно дальше. За Волгу. За Каму. За тот невидимый рубеж, который отделяет европейскую Россию от Азии, известный мир от неизведанного.

Волгу она переправляется. Река широка здесь, вольна, и когда паром отчаливает от берега, Татьяна выходит из кибитки, стоит на палубе, смотрит на воду. Река течет медленно, важно, и кажется, что время в этом уездном поселении течет так же - не торопясь, не считая дней, не зная той спешки, что гонит ее вперед. Она смотрит на воду и думает о своем.

За Волгой начинается иное. Дороги хуже, станции реже, леса глуше. Деревни, что попадаются по тракту, бедны, грязны, люди в них смотрят на проезжающих с той особенной, недетской внимательностью, какая бывает у тех, кто привык выживать, а не жить. Татьяна видит женщин в лаптях, с детьми на руках, стариков, согнутых работой, мальчишек, которые бегут за кибиткой, просят копеечку. Она бросает им медяки, сколько может, но знает: это не поможет. Ни им, ни ей.

Татарстан встречает ее дождем. Город на холмах, с кремлем белокаменным, с мечетями, с колокольнями, - смесь, каких она не видала прежде. Здесь, на границе двух миров, все смешалось: православие и ислам, Европа и Азия, старина и новизна.

— Барыня, — сказал ямщик, старый, морщинистый, с седой бородой, который везет ее от бывшей столицы. — Нам бы отдохнуть. До Урала еще восемьсот верст, а Вы вся в грязи. Да и устали от поездки. Ваши ноги слабы, спина не разгибается совсем.

Татьяна посмотрела на него. В глазах его не было ни жалости, ни презрения - только та простая, крестьянская рассудительность, которая знает: если тело просит отдыха, надо дать отдых, иначе не доедешь.

— Хорошо, — сказала она. — Хорошо.

Трактир. Сумерки. Татьяна долго не решалась. Гордость, та самая, что вбивали в нее с детства, что составляла саму суть ее существа, кричала в ней: не смей. Не смей заходить туда. Не смей сидеть за одним столом с мужичьем. Не смей спать под одной крышей с теми, кто ниже тебя настолько, что между вами - пропасть, которую не перепрыгнуть. Но тело не слушалось гордости. Тело ныло, стонало, умоляло о пощаде. Спина, после недель тряски в кибитке, превратилась в сплошную, глухую боль. Ноги отекли, не сгибались, и когда Татьяна вылезала из кибитки, ей казалось, что она учится ходить заново, как ребенок. Волосы, некогда гордость ее красоты, висели сосульками, свалявшиеся, грязные, и ни чепчик, ни платок не могли скрыть этого запустения. Платье, то самое, что она купила в лавке столицы, пропиталось дорожной пылью, потом, запахом лошадей и дешевого табака от ямщиков на станциях. Она чувствовала себя нищенкой. Она чувствовала себя той, кем теперь и является, - женщиной без имени, без звания, без дома. Женщиной, которую любой прохожий мог принять за кого угодно.

Трактир на выезде из города оказался из тех, что стоят на больших дорогах, - низкий, длинный, с покосившимся крыльцом и грязными окнами. Изнутри доносился гул голосов, запах кислой капусты, жженой водки, самогона, сбитеня и еще чего-то, чему Татьяна не знала названия, но что отдавало застарелой, въевшейся в стены бедностью. Она стояла на улице, смотрела на эту дверь, и ноги ее подкашивались от усталости, но ради своего здоровья Татьяне нужно отдохнуть.

Она вошла.

Внутри было темно, накурено, душно. Несколько столов, заставленных глиняными кружками, грубые лавки вдоль стен, стойка в углу, за которой хозяин - краснолицый, с жирными усами, - протирал стаканы грязной тряпкой. На нее оглянулись. Сразу несколько пар глаз - мужских, тяжелых, нетрезвых. Оглядели ее с головы до ног: грязное платье, спутанные волосы, изможденное лицо, дорожные ботинки, которые, должно быть, видели лучшие дни. Кто она? Дворянка, сбившаяся с пути? Купеческая дочка, сбежавшая из дому? Или та, кого они знали лучше, - женщина, у которой нет ничего, кроме того, что при ней?

Татьяна выпрямилась. Спина, которая минуту назад гнулась от усталости, вдруг распрямилась. Голова поднялась. Она смотрела на них так, как учила ее мать смотреть на тех, кто ниже: спокойно, без страха, без вызова, просто - сверху вниз. Не потому, что она сейчас была выше их. А потому, что не имела права показывать слабость.

— Мне нужна комната, — сказала она хозяину. — И горячая вода.

Голос ее прозвучал ровно, твердо, с той интонацией, которая не терпит возражений. Хозяин замер, тряпка застыла в руке. Он оглядел ее еще раз - внимательнее, искательнее. Увидел что-то такое, чего не заметил сначала. Может быть, руки - тонкие, длинные пальцы, которые не знали грубой работы. Может быть, походку - ту особую, летящую походку, какую не купишь ни за какие деньги. Может быть, глаза - ярко-голубые, широко посаженные, которые смотрели на него из-под усталых, но все еще прекрасных век.

— Есть, сударыня, — сказал он, и «сударыня» это прозвучало иначе, чем прежде. — Вторая комната налево. Самовар сейчас велю подать.