Волчья Падь. Легенды таёжной земли

— Пришли, — сказал он, поднимаясь навстречу. — Здорово, мужики! Он похлопал Матвея по плечу, и мальчику показалось, что кости чуть хрустнули под тяжёлой ладонью. — Какого работника Назар привёл! В два счёта баньку поставим теперича. Санька, выходь! — рявкнул Игнат в сторону избы.

Тот вышел из сеней, чуть пригнув голову, чтоб не зацепить косяк. Один в один как отец, только худее. В руке он нёс топор, перекинутый через плечо. — Здорово, дядя Назар, — басистым голосом сказал он. — Матюха и ты с нами?Мальчик кивнул, сглотнув от волнения.

Старая баня уже была разобрана до основания, остались только камни.— Значится, так, — сказал Игнат, обводя рукой место. — Брёвна у нас готовы, сейчас завозим. Назар, вы с Санькой в лес за жердями. Мы с Матвеем размечаем основание. Идём, Матюх. Покажу, как венец кладут.

Они взяли верёвки и колышки, отправились размечать фундамент. Игнат говорил негромко, с расстановкой, показывая, как измерять, натягивать, проверять углы.

Матвей внимательно слушал, смотрел, старался запомнить каждое слово. Иногда охотник давал ему простые поручения: держи конец, подай-ка колышек, отойди, глянь, ровно ли.

— Дядя Игнат, — наконец заговорил мальчик. — А как батю снегом на охоте придавило?

Охотник выпрямился, утёр ладонью пот, что градом стекал по лицу, капал с бороды.

— С ели снег сполз, а батя под ней аккурат стоял. Так и придавило.— А как его волки не съели? Вы же на охоте были.— Вот это, брат, не знаю. Свезло крупно Назару — он-то не помнит. Матерого ранили тогда, видать, сил не было, так и ушёл восвояси. Но больше не выходил в деревню. Подох где-то, наверное.

Через час вернулись Назар и Санька — с охапкой молодых сосен, уже очищенных от веток. Начали ставить каркас, подгонять брёвна, рубить врубки.

Работа спорилась — мужики почти не разговаривали, только командовали коротко: тяни, подай, держи.

Матвей крутился между ними, подавал клинья, убирал стружку. Он чувствовал себя взрослым.

К обеду на крыльце показалась жена Игната, зазвала в избу.На столе дымилась похлёбка, отдельно варёное мясо в большой бадье, лепёшки. Мужики жадно поглощали всё, что было подано.

— Жуй, жуй, Матюха, — говорил Игнат. — Мужик не поест — работа встанет. Матвей послушно уплетал обед за обе щёки.

Достроили баню к вечеру. Но не до конца — осталось стелить полы, ставить печь, крыть крышу. Но основа уже стояла, пахла смолой и свежим деревом.

— Завтра, если Бог даст, закончим. Матюха, приходи тоже — поможешь полки ставить. Надо, чтоб баня твою спину помнила.

Мальчик кивнул. Было радостно, что он теперь тоже вроде как мужик. Его приняли как взрослого.

Матвей с Назаром плелись домой, уставшие, грязные, но довольные работой.

— Бать, а я теперь мужик?— Ещё бы, сынок. Такую баню отгрохали. Молодец — ни разу не канючил, работал наравне со всеми, — он потрепал сына по голове чёрной мозолистой ладонью.

— Тогда и на охоту, выходит, меня возьмёшь?

Назар остановился, пристально посмотрел на сына. Здоровый детина вымахал, но отец видел тот маленький комочек, что баба Стеша принесла завёрнутым из бани студёной зимней ночью.

— Матвей, охота — это посложнее бани будет. Давай ещё пару годков погодим. Чуть подрастёшь ещё, тогда уж.

— Ну бать...— Сын, я обещаю — через два года вместе пойдём. Сейчас меня Груша загрызёт, коли возьму тебя, — Назар чуть улыбнулся.

Матвей захохотал:— Да, матушка может. Тоже побаиваешься ещё?

— Самого чёрта так не боюсь, как твою мать, — отец разразился громким басистым смехом. — Думаешь, Игнат свою супружницу не страшится?

— И дядя Игнат?— Только никому, понял?— Понял, бать.

Глава 11 Венчание

Дарья сидела на сундуке, выпрямив спину, словно струну. Длинные чёрные волосы лежали на плечах, спускались ниже пояса. За окном ещё было темно, лунный свет чуть пробивался сквозь морозные узоры. В углу потрескивала лампада, что мать затеплила с ночи. Изба ещё не протопилась, поэтому невеста зябко куталась в шаль, надетую поверх ночной рубахи.

Дуня и Маня сидели за спиной у Дарьи, заплетали косы, вплетая в них синие ленты. Руки Маняши то и дело срывались, дёргали волосы. Невеста вздрагивала, но молчала.

— Манька, оставишь сестру без волос, — шипела Дуня.— Так само выходит, она головой вертит.— Ничего я не верчу, — прошептала Дарья, глядя в стену. На божнице мерцала лампада, виднелся тёмный лик Богородицы.

— Наконец-то, Дашка, отдадим тебя. А то батя вперёд замуж не пустил бы, — смеялась Маня.

— Не рановато ли собралась? — спросила мать не глядя. Она водила тяжёлым железным утюгом по подолу сарафана. С тихим шипением из-под днища поднимался пар. От него пахло льном и горячим металлом. Лицо у Груши было сосредоточенное, почти суровое. Женщина украдкой смахнула слезу ладонью.

— Опосля меня пойдёшь, — хмыкнула Дуня, бережно укладывая ленту на гладкую, словно шёлк, прядь.

В углу у печи сидел Матвей. Он поджал под себя ноги, положил на колено щепку и вырезал маленьким ножом свистульку. Время от времени поднимал взгляд на Дарью. Она ему улыбалась, но глаза были печальными.

— Пора одеваться, — сдавленным голосом сказала Груша. — Дашка! — всплеснула мать руками. — Серьги-то! — она кинулась к своему сундуку.

— Сынок, покличь отца. Уснул он там? — не поднимая головы, кричала Груша. — Долго со скотиной управляется. Ещё сани запрягать.

Наконец она вырыла из груды вещей маленькую шкатулку. Открыла и достала серебряные серёжки, от основания которых спускались подвижные цепочки, заканчивающиеся маленькими серебряными листиками.

Матвей молча поднялся, накинул тулуп.— Сынок, поторопись.— Думаешь, опоздаем — Дашку нам оставят? — хмуро сказал он, стоя в дверях.— Не мели, беги за отцом!

Конь, уже запряжённый в сани, недовольно фыркал, бил копытом. Из ноздрей валил пар. Назар сидел на лавке, выкуривая пятую самокрутку.

— Бать, пошто долго? Матушка на изводе. Того и гляди всех нас утюгом перешибёт.— Скажи, готово всё. Я здесь гостей обожду, — Назар шмыгнул носом, затушил самокрутку о снег, достал новую.— Я с тобой. Пусть бабы там сами управляются. С меня толку нет.— Ну айда, — отец чуть сдвинулся, приглашая сына.— И мне дай, — мальчик протянул ладонь и сам испугался такой смелости.

Назар вскинул брови, молча глянул на сына.— Кури, — сунул ему в рот дымящуюся цигарку.

Матвей закашлялся, вернул отцу.— Вот и не переводи добро. Мал ещё, — отвесил сыну лёгкий подзатыльник.— Едут, кажись. Беги в избу.

Тройка вороных неслась по улице во весь опор. Из-под копыт летели белые искры рыхлого снега. Перелив бубенцов разносился по морозному воздуху.

— Не трясись, Санька. Обженим тебя сегодня как следует, — ободряюще хлопал сына Игнат. Вокруг рта на усах, бороде белел иней. Мужик, как всегда, сидел в распахнутом тулупе.

Жених широко улыбнулся, но губы его подрагивали. Румянец залил всё лицо. Из-под треуха на лоб упала кучерявая прядь. Он держался одной рукой за борт, чтоб не выпасть из саней на повороте. Второй всё время растягивал горловину косоворотки.

Следом ехали ещё две повозки. Гармонист рвал инструмент, что есть сил. Свист, гул, песни раздавались на всю улицу.

— Едут! — прокричал Матвей, распахивая дверь.

Дарья стояла посреди избы в тёмно-синем сарафане, расшитом медными пуговицами. Поверх него — душегрея.

Груша судорожно надевала на голову дочери свадебный платок — белый, по краям которого сама вышила узоры.

— Ну вот, уже приехали! Где отец?— Всё готово, матушка, — сказал Матвей.— Одевайся тогда. Или в портках поедешь?

Маняша рассмеялась.— Озябнешь, Матюх. Лучше брюки надень. Мальчик зыркнул на сестру, неловко натягивая одежду, роняя её на пол.

Церковь стояла на пригорке, белая, с голубым куполом. Крест на маковке искрился на заре. Свадебный поезд остановился у паперти, гармонист умолк.

Дарья вышла из саней, снег хрустнул под ногами. Жених подал руку, она взяла, чувствуя, как горяча его ладонь даже в такой мороз.

Внутри было сумрачно. Горели лампады и свечи. Лицо Богородицы в иконостасе казалось живым в колеблющемся свете. Пахло ладаном, воском и холодным камнем.

Батюшка — невысокий, с седой бородой — уже ждал у аналоя. Он перекрестился на вошедших и начал обряд.

Дарья стояла на белом полотенце, чувствуя, как дрожат колени. Санька смотрел прямо перед собой, изредка поглядывая на невесту. Как же она хороша!

Чуть поодаль Груша прижимала ладони к груди, беззвучно шевелила губами. Назар рядом — в одной руке держал треух, другой крестился, глядел на дочь.

Она была прекрасна — бледная, с синими лентами в волосах, с горящей свечой в ладони. Лицо точно светилось изнутри.

— Раба Божия Дарья, — пробасил батюшка. — Идёшь ли ты по своей воле?— Иду, — ответила невеста.— Имеешь ли обещание хранить верность мужу своему?— Имею.

Батюшка посмотрел на жениха, тот кивнул. Началось таинство.

Дарья почувствовала, как венец — тяжёлый и холодный коснулся головы. Она опустила глаза, старалась не плакать.

Сзади чуть всхлипнула Дуня. Маняша резко одёрнула её за край полушубка.

Матвей стоял у стены, не сводя глаз с сестры. Он думал о том, что Даша теперь будет жить у дяди Игната в доме. Ком стоял в горле, но мальчик держался изо всех сил.

— Да не будет тебе тяжко, — закончил батюшка и перекрестил молодых.

Игнат с женой ждали на крыльце дома:

— Хоть убей, мне Дашка эта не люба. Такая же шаманка, как мать, — женщина держала в руках свежеиспечённый каравай на вышитом полотенце. Переминалась с ноги на ногу. — Вот увидишь, попьёт она кровушки нашей.— Акулина, уймись, — рявкнул Игнат, прижимая к груди большую икону. — Саньке люба, и дело с концом. А летом дом ему справим, уйдут отдельно жить.— Не пущу, — прошипела она.— Спросит он тебя, как же, — шёпотом ответил мужик.

Глава 12 У колодца

Лето стояло сухое, жаркое. С самого утра солнце палило так, что трава на дворе выгорала до желтизны, а вода в кадке нагревалась. Игнат с Санькой с рассвета возились на новом срубе — ставили дом для молодых. Стук топоров, скрип пилы, редкие мужские голоса доносились издалека, от огорода, где росла новая изба.

Дарья уже принесла воды, подоила корову, вычистила хлев, поставила тесто. К тому времени, когда Акулина вышла из горницы, сноха уже стояла у печи, вытирая руки о передник.

— Опять тесто не так замесила, — сказала свекровь, заглянув в квашню. — Круто — хлеб будет как камень.

Дарья не ответила.

— Чего молчишь?

— Слышу, — отозвалась сноха.

— Слышит она, — Акулина прошла к столу, села. — Полы не мыты.

— Вчера мыла.

— Вчера. А сегодня, значит, можно в пыли ходить? Мужики вернутся, а тут грязь.

Дарья молча взяла ведро. Вышла в сени, зачерпнула воды из кадки, вернулась и начала скрести полы.

Акулина сидела за столом, сложив руки. Смотрела, как сноха работает.

— Углы мой, — сказала она. — Под лавками.

Дарья бросила взгляд на свекровь, полезла под лавку.

— Быстрее, — сказала Акулина. — Мне к обеду надо щи варить, а ты тут ползаешь.

Дарья выпрямилась.

— Матушка, — сказала она. — Я всё сделаю, не гоните.

— Я не гоню, — Акулина поджала губы. — Я порядок блюду. В моём доме так заведено: баба работает, а не языком чешет.

Дарья ничего не сказала, снова нагнулась. Тряпка шлёпала по доскам, в голове стучало: «Терпи. Скоро в свою избу уйдёшь, отдохнёшь от этой кочерги».

Но злость не уходила. Она стиснула зубы.

День тянулся, как смола. Дарья успела переделать всё: и в хлеву, и у печи, и за полами. Солнце уже садилось, но в избе было душно.

Она поставила на стол чугунок со щами, нарезала хлеб, разложила ложки. Правая ладонь была обмотана чистым холщовым лоскутом, и на белой ткани проступали бурые пятна.

Скрипнула дверь. Вошли Игнат и Санька — усталые, грязные, с запахом щепы и пота. Игнат кивнул Дарье, прошёл к рукомойнику. Санька вошёл следом, широко улыбнулся жене.

Мужики умылись, уселись за стол.

Акулина уже сидела на своём месте — во главе стола, как хозяйка. Она зачерпнула щей, поднесла ко рту, отхлебнула и скривилась.

— Опять пересолила, — сказала громко свекровь. — Сколько раз говорила: соли меньше. Есть невозможно.

Дарья стояла у печи, вытирая руки о передник. Она не ответила.

— И мясо жёсткое, — продолжила Акулина. — Не уварила. Кто так варит?

Игнат поднял глаза на жену, на сына, ничего не сказал.

— Матушка, — сказал Санька. — Щи добрые, я голодный, мне всё вкусно.

Акулина глянула на сына, потом на Дарью.

— Ты бы помолчал, — сказала она. — Не тебя учила.

— Меня не учила, — согласился Санька. — А Дарья моя старалась. Пусть спокойно вечеряет.

В избе стало тихо, только ложки стучали.

Дарья подошла к столу, села на край лавки. Взяла ложку левой рукой — правая болела. Игнат заметил, но снова промолчал.

Акулина отложила ложку, выпрямилась.

— Значит, я теперь плохая? Я мужа твоего вырастила, дом сберегла, а сноха мне поперёк стала?

Игнат поднял голову. Обвёл взглядом жену, сына, невестку. Поставил ложку на стол.

— Хватит, — сказал он. — Едим.

Все замолчали. Акулина поджала губы, больше не сказала ни слова.Ужин закончился в тишине.

Игнат доел щи, отодвинул миску, вытер рот ладонью.

— Спаси Бог, Дарья, — сказал он, глядя на сноху. — Щи добрые, хлеб мягкий.

Дарья кивнула, чуть улыбнулась.

— На здоровье, бать.

Игнат взял со стола свой кисет, пошёл к двери, на пороге обернулся.

— Акулина, — сказал он негромко. — Идём.

На улице ещё было тепло. Летний вечер, сумерки, пахло полынью и дымом от чьей-то бани. Игнат отошёл от крыльца к поленнице, сел на чурку. Достал кисет, начал сворачивать самокрутку. Акулина стояла перед ним, скрестив руки на груди.

— Ну?

Игнат прикурил, затянулся. Дым поплыл в темнеющем воздухе.

— Это ты её довела, — сказал он.

— Я? Кого?— Ты до кровавых мозолей заставила девку хату тереть.

— Она баба, должна работать, — Акулина фыркнула, отвернулась. — Она сноха, я — хозяйка.

— Хозяйка, — согласился Игнат. — И я хозяин. И я тебе говорю: оставь её.

Акулина молчала, губы у неё дрожали.

_____________

В мастерской пахло кедровой стружкой и смолой. Матвей сидел на низкой скамье, сгорбившись над верстаком. В руках — рубанок, под пальцами — длинная сосновая плаха. Стружка вилась тонкой спиралью, падала на пол, к ногам.

С тех пор как Дарья уехала, в доме стало нечего делать. Утром он уходил в мастерскую затемно, иногда даже не завтракая, возвращался к ночи.

Овечью шкуру Матвей притащил сюда ещё в марте. Постелил на широкую лавку в углу, накрыл старым тулупом. Так и стал ночевать в мастерской, среди опилок и рубанков.

Он делал для будущего Дарьиного дома всё, что нужно молодой хозяйке: кадку для воды, коромысло, ложки, миски. Ступу для толчения. Прялку хорошую, с резьбой по лопатке, чтобы Дарье не стыдно было перед свекровью.

Каждый раз, когда резец касался дерева, он думал: для Дашуты.

Васёна появилась в дверях без стука. Просто шагнула через порог, как к себе домой.

— Не заперся? — спросила она.

Матвей поднял голову.

— А ты стучала?

— Стучала, да ты не слыхал.

Васёна села на перевёрнутое ведро — её обычное место. Подтянула колени к груди, обхватила их руками. Её волосы переливались золотом в солнечном свете, который пробивался в маленькое окошко мастерской.

— Эх, погода нынче хороша! — протянула девушка.

— Так чего тут сидишь? — буркнул Матвей. — Иди с девками на вечорки сходи.

— Тьфу на тебя, — обиделась Васёна.

Юноша отложил рубанок:

— Прости, я не хотел обидеть. Все девки ходят, нарядами хвастаются, а ты тут преешь.

Он встал, подошёл к выходу. За дверью мастерской стояли пустые вёдра.

— По воду пошла?— Угу, — ещё обижаясь, ответила Васёна.

— Айда на колодец.

Девушка радостно соскочила и в который раз опрокинула своё сиденье. Ведро покатилось по полу, врезалось в табурет. Раздался звонкий удар, стружка, что лежала поверх табурета, посыпалась на пол.

— Ой.

— Да оставь, сам приберу.

Вечерний прогретый воздух переливался запахами цветов, от леса тянуло хвоей. Мошкара уже вовсю лезла в глаза и рот. Тёплый ветерок ласково гладил лицо.Матвей шёл, держа в руках два ведра. Васёна семенила следом. Юноша уже перерос отца, поэтому шаг его был длинным, соседка еле поспевала.

У колодца стояла Акулина с теткой Лукерьей, о чём-то громко хохотали так, что груди тряслись и подпрыгивали под рубахами. Щёки их были красными, из глаз текли слёзы.

Увидев Матвея, они резко замолчали и отошли в сторону.Юноша быстро набрал два ведра, Васёна зачерпнула воды в ладонь и окатила его.

— Счас с ведра тебя полью, — засмеялся Матвей.Васёна расхохоталась.

— Волчонок-то вымахал, гляди, — прошипела Лукерья.

— Да, что он, что сестра его, шаманское отродье, — ответила тихо Акулина.

Матвей молча поставил вёдра на сруб, обернулся, уставился в глаза женщине и медленно пошёл на неё.

В сумерках Акулине показалось, что глаза его светятся. Женщина попятилась и запнулась за корень, что торчал из-под земли. Чуть не свалилась.

— Ты, тётя Кулина, Дашку-то не трожь, — спокойно сказал Матвей. — Волчонок вымахал, может твоим коровам копыта пообглодать.

— Святый Боже, помоги, — женщина перекрестилась. Лукерья стала креститься следом.

Юноша снова резко развернулся, подхватил вёдра.

— Идём, Васён, бабка твоя уж заждалась без воды.

Васёна послушно зашагала следом. Чуть отойдя от колодца, она вновь расхохоталась.

— Как ты их, а? Напугал до смерти.

— Про меня пущай болтают, не горе. А Дашку в обиду не дам.

— А меня? — Васёна сделала два прыжка вперёд и заглянула Матвею в глаза.

— И тебя не дам, — нахмурившись, ответил он.

— Грозный-грозный волчок, — передразнила девушка.

Матвей хмыкнул и широко улыбнулся.