Лето в историях после ДТП

Ivolga (Анастасия Каляндра)

Лето в историях после ДТП

Голубь, который был важен кому-то

В моих рассказах обычно все, кто попал в ДТП, выживают. Ни разу я не бралась ещё за перо, чтоб мокнуть его в красные уж настолько чернила, чтоб никогда они не изменили свой цвет. Могу взять те, что подобны чернилам невидимым - те, что одним пишут будто бы цветом сперва, а потом, если их подсветить нужным светом - становятся самыми что ни на есть не трагичными, светлыми, безмятежными. Но сегодня впервые чернильница передо мной та, к которой притронусь я с содроганием, и некоторым чувством вины. Нет, я всё ещё не литературный убийца - я только хотела бы, чтобы голубь, который мне встретился на дороге недавно, а до меня ещё встретился, видимо, и какому-то невнимательному на дороге водителю, погиб в этом мире не зря. Пусть его смерть - такая бессмысленная, какой только и может быть - станет хоть вдохновением... нет, не вдохновением, конечно - но просто крючком спусковым неким для появления идеи рассказа, который сейчас Вы прочтете. И всё же, ведь не было мертвого этого голубя раньше в реальности литературной, а вот теперь я взяла и туда его перенесла... Будет это считаться тем, что я его просто перезахоронила таким странным образом на страницы, или же, всё-таки, я так убиваю какого-то из голубей, что порхали по миру литературы свободно до тех самых пор, пока я не пронзила пером своим одного, и не заставила быть персонажем истории?.. Но, во всяком-то случае, это хотя бы не человек... Просто голубь. Чего тут такого?..

Но вот для Дины, которая увидала сейчас на дороге убитого голубя, это не оправдание. Убить голубя просто так, без причины - не испытывая например невыносимого голода - почти то же самое для нее, что убить человека. Поэтому, когда ей Руслан сейчас так и сказал: "Дин, ну и че ты вся скуксилась?.. Из-за голубя этого, что ли?.. Серьёзно? Ну это же не человек, в самом деле..." - так Дина уверенно и возмущенно по отношению к ей неизвестному разгильдяю за рулем, в ответ на слова эти заявила: "И что, что не человек?.. Это ведь тоже жизнь, Русь... И вот так её просто убить - потому что тебе лень дождаться, пока она улетит, или просто лень посмотреть на дорогу - это бесчеловечно... Тот, кто не ставит жизнь голубя ни во что - завтра может вот так же легко загубить и людскую жизнь. Это даже, если он не специально и не намеренно, а по чистой случайности. Есть же и те, кто ещё и находят в том наслаждение, чтоб живодерствовать..."

Дина поморщилась с отвращением на этих словах, для которых как будто бы жирною точкой как раз прозвучал хлопок двери их свадебного лимузина, которую Русик закрыл за ней.

- Знаешь... Не всё так серьёзно ведь в жизни, Дин?.. Правда... - продолжил он разговор, обойдя машину и сев на водительское сиденье довольно-таки далеко впереди. - Да брось его. - кивнул он на Динин букет, - Легче будет. - это имел он ввиду - чтоб она поскорей смогла справиться с платьем, застрявшим в двери, им закрытой, - Есть в жизни такие неважные вещи, которые не должны настроение портить, даже если они неприятные, правда. Особенно в такой день. Это природа - в ней всё динамичнее, чем у нас, и чуть более, знаешь, жестоко. Не усложняй. Я, может, просто какой-то вороне цыпленочка-табака сделал - одной птице хуже, другой, значит, лучше. Готова? Поехали?..

- Да... - Дина вырвала наконец защемленный подол из двери, не без ущерба для сетчатой ткани подъюбника, и, осматривая ошеломленно то получившуюся небольшую дыру в ткани рваную, то слегка выдающуюся за пределы спинки кресла водительского спину своего широкоплечего жениха, уточнила настороженно, - Так... подожди... Это ты?.. Сбил?

- Я. И что?.. Я спешил к тебе - несся, знаешь, на крыльях любви, или как там ещё говорят?.. Не успел тормознуть. Дорогая машинка-то - бить по тормозам из-за голубя жалко. Потом ещё спросят с меня плюс к аренде.

- Русь... я... Ты, то есть, на этом же лимузине его сбил?.. - глядела растерянно в зеркальце над водителем Дина и разглядеть в нем пыталась любимого.

Не совсем-то любимого, если уж быть с Вами честной. Она никогда его искренне не любила. Просто, рядом с ним оказавшись, мгновенно под чары неведомые подпадала, или, вернее, под сильного его характера влияние, давление, и понимала, что здесь всё решили уже за нее. У нее просто нет совсем выбора: если Русик её хочет взять себе в жены, то это решенный факт, и отнекиваться бесполезно. Может быть, когда их отношения приобретут после свадьбы характер куда более близкий и родственный, чем сейчас (когда они просто встречались в кафе и театрах, гуляли по парку, да на канатке катались, общаясь всегда в шуме множества голосов и не имея возможности даже услышать друг друга на фоне простой тишины), так она и полюбит, узнав о Руслане какие-то более тонкие и глубокие истины, чем доселе знала. Возможно он скажет ей шепотом в тишине что-то мягкое, доброе, сильное, что заставит почувствовать Дину: её очень любят - а значит заставит любить и в ответ. Пока же, всё, что говорил Русик зычным своим низким голосом, неизменно веселым и беззаботно-заносчивым, было скорее, напротив, по отношению к ней неприязненным, обличающим, даже пристыживающим порой, только, правда, в веселую форму всегда обличенным. Да - с первых самых минут их знакомства, когда они только ещё в метро встретились в первый раз абсолютно случайно и заговорили, на сиденьях соседних сидя, он начал высмеивать (вроде как и по-доброму, но обидно для Дины, конечно же) то, как выглядит она, как ведет себя, о чем мыслит. Даже первые те слова его, с которых общение и началось - были: "Это какого дизайнера такого мазня?.. Я могу тебе и получше нарисовать, в случае чего, за шоколадку. А это, наверное, сто тыщ мильонов, да, стоило?" - и сказаны были они о раскрашенных Дининых кедах, которые запылились совсем у нее, когда были ещё одноцветными, тканевыми, а после того, как попала она в сильный дождь - так ещё и украсились дивно бесформенными потеками пыльно-коричневого оттенка - после чего, за неимением средств на покупку другой пары обуви, Дина попытку предприняла их раскрасить фломастерами как-нибудь, что получилось довольно нелепо и странно, действительно, но хотя бы уж не безобразно-неряшливо выглядела теперь обувь, как было до этого. Ей немножечко стыдно ходить средь людей в кедах этих раскрашенных было, но успокаивала себя девушка тем, что, и правда, напоминали они вещь дизайнерскую, уникальную, с очень странным, конечно же оформлением, но и с некой претензией за счет этого на вещь люксовую. Да и с её остальным неформальным образом подростка-бунтарки, который с ней до сих пор оставался, на то не смотря, что давно бы ей следовало его перерасти, кеды эти отличнейше гармонировали. А теперь вот признаться стыдливо пришлось в том, что это сама она всё рисовала и мера была просто вынужденной, а не намеренной. Вот с этой темы и начался разговор. Тут же Русик узнал у нее - почему она так необычно картавит в таком-то внушительном возрасте?.. Это, наверное, какой-то неизлечимый дефект?.. И мгновенно почувствовала себя Дина крепко привязанной к этому незнакомому человеку досадным, царапучим таким чувством вины, стыда и желания оправдаться и, что ещё больше - чувством что, вот, с человеком-то этим они сейчас разойдутся мгновеннейше в разные стороны, как мгновенно с ним и сошлись, и останется он о ней мнения слишком плохого, неважного, невысокого... И так очень мало людей в этом мире, которые к Дине бы хорошо относились - а именно ноль - и ей не хотелось бы очень сейчас отношение и ещё одного человека, кем бы он ни был, испортить, забраковать, потерять. Да - кем бы ни был, каким бы он ни был... А, надо сказать, что ей сразу ведь не понравились его наглость и прямота, с оскорбительной дерзостью даже граничащая. Её возмутила манера общения его и то, что он с нею стал сразу на "ты", хотя Дина ему незнакомый совсем человек... Да - это вызвало в ней неприязнь, возмущение... но вместо бунта против такого с собой обращения, который хотелось начать её вольной натуре, который бы соответствовал её внешнему облику, она почему-то, напротив, тотчас превратилась внутри самовольно в раба, что покорно готов указание любое исполнить и волю любую хозяина выполнить, лишь бы только чуть-чуть уважения к себе заслужить. Да и, к тому же, он так себя вел с ней свободно - так весело, так открыто и прямо с ней говорил - дальше, дальше и дальше - о тех недостатках её и изъянах, нелепостях внешнего вида и стиля, о несоответствии её истинной сути всему тому облику, что она придает себе, о её, вероятно, проблемах с ментальным здоровьем, что были её самым личным - что мысль в её голове появилась внезапно: "Должно быть, я так прямо всё это обсуждать только с мужем смогла бы, если б такой появился. Наверное - это и есть он." Но Дина немножечко собственный шаг к откровенности, который бы сделала, может быть, к мужу в семейной жизни, путала с шагом, который к ней сделали, но не чтоб откровенничать о себе - а чтоб вынудить разоткровенничаться. То, что силой её заставляли обсуждать вещи стыдные для нее, и поэтому скрытые от всех внешних, она перепутала с тем движением души, что в самой родилось бы в ней, может, однажды под воздействием не как теперь силы характера собеседника, но силы доверия и любви. Ей подумалось: "Раз я теперь говорю с ним открыто - значит он и есть тот: тот единственный, с кем я смогла бы себе это в жизни позволить." А ещё непонятное чувство - похожее одновременно на страх и на удивление, на стыд и на раскаяние, на подтверждение того, о чем раньше она уж догадывалась, но не имела достаточных подтверждений - в ней появилось из-за того, что за первый их разговор, в шуме большого метро состоявшийся, Русик столько всего в ней подметил такого, между делом, что однажды уже замечал и обличал в ней другой человек - самый близкий на свете - её, Дины, мама. Она маму видела в последний раз ещё в шестнадцать, ещё до того как они с ней рассорились окончательно, и ушла Дина вовсе из дома, после чего и живет одна-одинешенька, одичав совсем духом в уединении своем - но до сих пор помнит краем сознания многие замечания, что ей делались, вот, по поводу тоже простых но досадных её недостатков - таких как сутулость, картавость, которую Дине не удавалось никак побороть, привычка забавно и странно немножечко шмыгать носом без повода и начинать в словах путаться, когда объяснить что-то людям пытается... И многое что ещё (уж не буду всё упоминать, чтобы Дину не слишком позорить), касаемо её нового дерзкого стиля одежды, причесок и макияжа (которыми скрыть ей хотелось свои недостатки), да и вообще - образа мыслей и жизни. Всё это живет в ней с тех пор, ощущением что она странная и нелепая, неуклюжая и немножечко не культурно себя ведет, как бы там ни старалась. Хотя сама Дина, как вольная очень натура, давно внутри признает только бунт против этих внушений (отчасти, конечно же, справедливых), но и всегда неосознанно чувствует, что сама виновата в их существовании, и что сама недостаточно над собою работает, чтобы справиться полностью со всеми досадными недостатками. Замечания по поводу этих же недостатков мгновенно и Русика сделали кем-то немыслимо близким, родным - почти столь же, как самый, до этого, близкий ей человек - и заставили Дину внутри себя ахнуть и пристыженно замереть в осознании страшном: "Я, правда, сама виновата... Я, и правда, такая, какую меня всегда мама бранила, какую пыталась тогда изменить... И я до сих пор ещё не изменилась. Я не прислушалась. Я бунтовала зачем-то, когда нужно было меняться, и вот - упущу сейчас человека из жизни, который быть мог бы мне другом, а станет теперь никем - тем, кто испытывает только лишь отвращение ко мне..."

Это было отчасти и справедливыми рассуждениями. Ведь Дина, действительно, поступала всю жизнь очень странно: она бунтовала внутри себя против тех, прежних, маминых замечаний, пытаясь не признавать их, ну и в работу не брать, соответственно. Ей казались они слишком, слишком обидными - несоответственно их реальной величине - неоправданными, предвзятыми. А значит - их брать во внимание было бы равносильно тому, чтоб признать самой их справедливость. Но если б признала она и исправила те недостатки, которых стыдилась всегда всё равно, даже не признавая - то стыд, неуверенность и зажатость исчезли бы вместе с ними, и ни одни, ни другие не привели бы к таким разговорам, как этот вот, первый, с ещё незнакомым ей Русиком, а во время того разговора опять не пришли бы к ней с требованием их признать, отвечая им на которое, она автоматом признала и Русю, пришедшего с ними.

Дина проехала свою станцию, потому что вот так просто выйти тогда из вагона, не разубедив ещё человека в том, что она - просто ходячий набор недостатков - или хотя бы не извинившись за них хорошенько - казалось невыносимым. Она вышла с ним из вагона на незнакомой ей станции, и за разговором с ним вышла на улицу. Ещё чуть прошла вместе с ним там, как будто бы собачонка на поводке на невидимом, и когда только он заявил что хотел в магазин зайти этот вот, по пути - наконец с ним рассталась. А телефонами обменялись уже, и уже этот Русик записан был в сердце её а не только лишь в списке контактов. Да записан был буквами яркими, громкими, крупными - вот такими же, как и сам он - они были выжжены в сердце её жгучей болью, обидой (причем на саму же себя), и желанием как-то исправить всё то, чему Дина причиной на свете.

С тех пор их общение стало почти постоянным, а встречи на улицах города регулярными, и не замедлило прозвучать предложение о браке. У Русика не было склонности романтизировать отношения эти (ну, кроме как в шутку порой), и даже само предложение руки и сердца он сделал в обыденной для него иронично-снисходительной, великодушно-саркастической форме, которая Дину одновременно от него и отталкивала и к нему же привязывала крепко-накрепко. Она согласилась. И, да, Дина знала (ведь Русик того не скрывал), что каких-то особенных чувств он к ней, в общем-то, не питает. Но просто он человек хваткий, ловкий - делец, одним словом, кующий судьбу свою, как ему кажется, собственноручно - и нужно ему, чтобы в жизни всё было налажено - как у людей, и без всякого недостатка. Машина должна быть, дом, бизнес, жена, путешествия, спорт - в общем всякое благо и всякий успех, что возможны на свете. И вот, точно так же, как он, не влюбляясь в машину, её себе приобретает, решив что характеристики средства передвижения этой конкретной модели его соответствуют требованиям, и точно так же, как сам он качается, массу мышечную свою чисто технически наращивая, не проникаясь особенным чувством к своим всяким бицепсам, трицепсам, а просто решив, что они ему могут полезны быть для здоровья и имиджа - так же и Дину он хочет добавить в картинку своей полной жизни (чтоб стала та даже ещё полноценнее) распознав просто в девушке этой полезные, нужные ему свойства, способности, качества, характеристики. Она добрая, скромная (как бы там ни старалась нелепо краситься и одеваться), стыдливая, застенчивая, покорная, послушная (особенно если ей правильно управлять), ответственная, работящая - чем не жена?.. Она просто удобна. "Ты толковая девчонка. - так Русик ей выразил вкратце то, почему он её решил в жены взять, - Могли б поладить. Хочешь - обженимся - я из тебя человека совсе-еем тогда сделаю!.. Доведем до ума нашу Динку!" И раскатистый смех - такой как обычно: широкий, радушный, какими, наверное, были б на вид и объятия этого широкоплечего детины, если б однажды он ей их раскрыл - довершил собой фразу. Этот смех прогремел и опять послужил оправданием, как и всегда, для обидных, казалось бы, слов, что прощались тотчас же ему только благодаря добродушному, вроде бы, абсолютно настрою. И в тот раз они тоже простились. Дина сказала "Да", хотя понимала, что подписалась на роль скромной служки, довольствующейся и дальше лишь тем, что к ней будет радушный большой человек снисходителен, и позволит жить у себя под крылом, да учиться и дальше всегда у него уму-разуму.

Это, с обоих сторон, не была любовь. Но, тем не менее - вот, они ехали в лимузине на свадьбу, где скоро увидится Дина уже во второй раз в своей этой жизни с родителями жениха, и его женой станет. Сегодня она не вернется уже сюда - на квартирку свою арендованную, где сама собралась к торжеству, и откуда её уже Русик забрал - и, возможно, совсем не вернется жить больше. Всё будет иначе уже совсем скоро. Всё будет по-новому. Этого Дина и ждет, и боится. Впервые, наверное, ей вскоре удастся наедине пообщаться с Русланом, когда они вместе приедут к нему в дом, и наконец-то оставят весь шум мира где-то за дверью. Ей почему-то тревожно: а вдруг в тишине он окажется не таким, каким был ей привычен на фоне людской толпы?.. Вдруг... Вдруг... Она даже толком не может представить их разговор в тишине, вне влияния мира - как будто бы он невозможен. Как будто бы Русик не существует отдельно от общества и растает, исчезнет, как только его отделит от других людей хоть дверь квартиры. Диковинное ощущение, но она с ним не в силах пока ещё справиться. Хотя...

Разглядеть пытаясь лицо жениха в зеркале, Дина сообразила, что наедине с ним она и теперь - в лимузине ведь больше совсем никого. Но как будто бы это не то. Они не говорят с ним лицо к лицу - она видит лишь краешки только спины, и почти тщетно ловит его отражение в зеркале - они далеко друг от друга, они всё ещё среди мира людей - посреди оживленного едут шоссе - а поэтому, уж наверное, этот мир ещё здесь - никуда не исчез.

- Да, именно что на нем. А на чем же ещё?.. У меня с пол восьмого аренда. Я взял его и поехал букет тебе забирать, а потом сюда сразу. Сейчас пригоню к ЗАГСу, а потом уж Женек, меня сменит - за руль сядет, нас повезет. Он толковый малый - надеюсь не разобьет нам машинку. А разобьет - ну так сам и заплатит...

- Русь... ну... Ты мог попытаться хоть притормозить. Ты по двору ведь не на огромной-то скорости едешь - а особенно на лимузине таком - длинном и дорогом... Это было б не сложно...

- Да. Ну и что я б потом ждал ещё пол часа, пока птичка изволит убраться с дороги?..

- Нет... Ну, можно ведь выйти, согнать его, сесть обратно...

- Ещё чего!.. Я туда-сюда должен залазить-вылазить, чтоб только какого-то сударя попросить отойти, раз, тупому ему, самому непонятно?.. Дин, будь чуточку жестче - тебе зубов не хватает. Так в жизни ты будешь всегда на задворках. А жена лидера не должна быть лохушкой. Тебе научиться рычать надо, Дин!.. Ты же мой динозавр, да, Динка?.. Ну?.. Ну, скажи: р-ррр-рр-рр...

- Не скажу. Не умею. Сам знаешь.

- Научим. Ниче!.. Будет месяц медовый - наймем логопеда, исправим ситуацию.

Дина быстро притихла и перестала вступаться за голубя после того, как напомнили ей про картавость - изъян её собственный. Но настроение праздничное, коего и до встречи с пернатым у девушки не было толком, ушло совсем теперь и возвращаться не собиралось, хотя в пути Русик шутил постоянно про то и про се, но все шутки его теперь виделись, слышались ей сквозь картинку, увиденную на асфальте у дома. Букет даже - белый и чистый, такой свежий, благоуханный - казался запятнанным кровью, смердящим. Всего-то лишь голубь. А Дине он всё внутри перевернул и потряс своей смертью нелепой, ненужной, у всех на виду происшедшей и никому даже не интересной. За голубя вовсе никто ведь не вступится, не подумает вовсе о нем сожалеть... может быть даже и не узнает. Сейчас уберут его коммунальщики быстренько с глаз долой, да и всё... Он один в этом мире, не нужный здесь никому, как и Дина сама. Кому дело есть до того, что она в том же самом дворе сейчас, может, в последний раз свой была абсолютно живой?.. Может быть этот брак - её смерть. Смерть, по крайней-то мере, свободной её, независимой воли, её прежней жизни, ни с кем в этом мире не связанной, ни от кого не зависящей. Дина ведь чувствует, что не сможет жить с Русей по-прежнему - так, как раньше жила без него. Даже только общение с ним на большом расстоянии - и то уже заставляло её изменять много самых привычных вещей и деталей её повседневнейшей жизни. На этом его власть над ней ведь и строилась. И чтоб не потерять её - Русик наверняка будет дальше и дальше её вынуждать всё меняться, меняться, меняться. Когда она полностью всё изменит в себе и своем бытие - наверняка он начнет менять вновь. А потом вновь. И вновь. Как ремонт в той квартире, которая не мила сама по себе, бесконечно всё переделывать можно, да переделывать, но хотеться опять и опять менять что-нибудь будет, чтоб, может быть, стало приятней там жить. Но, пожалуй, лишь переездом вопрос этот можно решить окончательно.

Дина будет всегда подчиняться теперь воле мужа - она это знает. Свою ей пора теперь где-то оставить в былом. И, должно быть, ей нужно считать это счастьем, ведь хоть один человек согласился взять в жены её - такую, к которой другие и приближаться-то не захотят из-за всех её явных изъянов, нелепости странности. Должно быть - так... Только это не ощущается вовсе как счастье. Рассудок подсказывает, что наверное это оно - а вот сердце не хочет пока с таким "счастьем", ему уготованным, соглашаться. Ему невдомек что сейчас вот-вот полетит оно на острова после свадьбы, где никогда бы и не побывало, возможно, без Русика, и жить будет в новой красивой, просторной квартире, какой у него, может быть, никогда без него бы и не было тоже. Возможно оно никогда бы не ездило на машине, не встреть оно этого человека - того, кто спустился в метро, где и встретился с Диной, всего только раз, потому что машина заглохла - не ездило бы ни на дорогом его джипе, ни на таком, как теперь, арендованном лимузине... Да, сердцу на это плевать. Оно только яро, отчаянно возражает на всё это: "Я без него никогда бы не ездило на лимузине, который сбил голубя просто так, без нужды и без цели! Я без него никогда не жило бы в квартире, где буду себя ощущать не женой, а прислугой, нахлебницей, лишней обузой, которую терпят, которой хотят дать какое-то будущее! Я никогда без него бы не полетело на острова, где я буду так далеко от своей прежней жизни морально, физически и духовно, что даже не знаю - как мне это переживать в тех условиях, когда не с кем мне будет и поделиться своею растерянностью..."

В общем, сердце опять бунтовало, но разум опять побуждал покориться.

"Может быть, - Дина думала, из окна лимузина глазея растерянно на лесок, что по краю шоссе растянулся, - В этом всём моя, снова, вина. Перед мамой ещё - всё та, прежняя... Я была ведь несносным ребенком - я никогда не воспринимала к себе замечания как помощь: всегда только как оскорбление. Я не хотела смириться с тем обличением, в чем бы ни было, что пошло б мне на пользу. Я бунтовала всегда против, и... что теперь?.. Я теперь так привыкла к тому, что со мной никого, что никто обо мне в этом мире не знает и не беспокоится, никто меня больше не любит, не хочет знать (почему?.. Я сама отвращаю всех недостатками теми, с которыми не захотела бороться...), и я цепляюсь за первого же, кто решил протянуть мне вновь руку. И я смиряюсь уже с настоящими оскорблениями, я не бунтую уже против, правда, надуманных даже придирок, я признаю себя тотчас виновной и не спорю с тем, что должна измениться, но ради того, кто мне ни уважения не внушает, ни даже любви. Ради того, чтоб он просто был рядом. Я не хотела увидеть однажды в разумных обличениях любовь, и признать, что они мне во благо - теперь же я в глупых пытаюсь её рассмотреть, не смотря на то даже, что знаю: меня они лишь разрушают. Я в любящем человеке увидела только тирана. А вот в тиране теперь - хочу любящего разглядеть. Кто я ещё, если не дура?.."

Сердце Дины жечь стал, ещё смутно пока различимый, стыд за всё то, что она в своей жизни наделала, за тот бунт глупый, волю которому не в том месте дала, не в то время... не с тем человеком... за то что, наверное, продолжает его до сих пор, и чтоб только не ранить его основного зачинщика - гордость - готова всю жизнь свою разом угробить, похоронить в дорогущей квартире с чужим ей по духу и образу мыслей, с совсем нелюбимым, и даже не любящим человеком, свою волю здесь вовсе убить (вместе с гордостью той же, что уцелеет, зато, в другом месте) чтоб только не потерпеть поражения в битве, уже много лет назад начатой, что она до сих пор ведет внутренне за свое право не ориентироваться на мнение мамы. За то, что она не пыталась никак помириться и... даже не то что признать, что была не права - хоть пригласить даже маму на свадьбу, которая стать должна Дининым личным триумфом: "Вот видишь, мам?.. Я и сама, без тебя, нужна в мире кому-то. Меня кто-то любит и ценит. Да вон какой славный, успешный жених у меня!" - нет. Хотя это всё она делала ради того, чтобы маме замену найти, чтобы маминой правоты не признать, чтобы ей показать, как же та не права - Дина, всё же, не потрудилась теперь поискать даже маму и в ЗАГС позвать, чтоб триумф этот был хоть заметным. Да, физически это бы, правда, ей нелегко было сделать, ведь обрубила она с ней все связи давно - ещё в бытность бунтаркой-подростком, который хотел отстоять свое право жить так, как ему только вздумается. Они вместе с мамой переезжали сюда из другого города и должны были заселиться на новое место - куда, ещё Дина не знала. Рассорились на вокзале, и убежала она от нее со своим чемоданом, чтоб строить теперь свою новую жизнь, а поэтому место жительства мамино так и осталось ей неизвестным. Возможно её и искали. Возможно и нет. Но с тех пор Дина с мамой и прочими родственниками не пересекалась. Жила одна. Наконец-то покрасила волосы так, как хотела - отдельные прядки её волос темных приобрели тогда вид ярко-красной лавы вулкана гавайского, вырывающейся местами из темных пород - нашла подработку, которой хватало чтоб прокормиться и комнатку снять, а потом и квартирку, так одевалась, как нравится (нелепо и броско, чтоб этою странностью имиджа скрыть странность собственной внешности, что смотрелась, как Дине казалось, уж слишком нелепо в обычной одежде), всегда всего добивалась сама, каждым действием маме доказывая (хоть та об этом и знать ничего не могла), что может сама всё, и справится в одиночку, и жить ей ни капли не хуже одной... Жить, конечно же, было значительно хуже, но... Одиночество платой за эту свободу бунтарскую было. Сто тысяч разных знакомых за всё это время у Дины, конечно же, появилось - с кем вместе квартиру снимали-делили, с кем вместе работали или пересекались на подработках, с кем просто знакомились где-то на свете. Но все люди были до ужаса неродными, далекими. Дина мало кого подпускала сама к себе близко. Мешала дичайшая неуверенность и в себе, и в других, за, казалось бы, дерзким, свободным от комплексов имиджем скрытая. По сути, хотя себе Дина ещё не призналась в том - она не собиралась жить, а потому и не живет до сих пор, абсолютно отдельно. Она лишь хотела родным доказать, что способна быть самостоятельной и не зависеть от мнения их, что ей хорошо без влияния близких живется, а потом уж - лелеяла она в тайне и от самой себя даже надежду - опять будет жить вместе с теми, без кого жизнь не мила, но уже не испытывая на себе давления чьей-либо воли. Да, в тайне она всё надеялась снова вернуться в семью, а не жить окончательно от нее отделившись. Наверное поэтому жизнь её в годы последние полужизнью была - свобода её была полною, и возможности шире некуда строить новые отношения с людьми и себя строить новую - но она ни того, ни другого не делала, просто удерживаясь между прошлым и будущим в том состоянии, в каком и сбежала от близких когда-то. Она была тем же подростком - растерянным, не нашедшим себя - только ищущим неуверенно - но намеренным насмерть бороться за то, чтобы в поиски эти никто не влезал. Так устала она от такой жизни в полной готовности, что сложила оружие и отдала право всё за нее решать первому встречному. А не так же ли просто сейчас было б ей помириться и с мамой?.. Смириться пред ней и позволить участвовать в своей жизни, как Русику?.. Но... даже если бы Дина и захотела - то где искать маму, теперь неизвестно.