Зелёная могила Персиваля

- Ты не спал, - сказала она. Голос прозвучал хрипло, надтреснуто.

- Не мог, - Рик выдавил фразу вместе с металлической нотой усталости. - Кругом шум. Каждую минуту слышал стук. Думал, ломают склады, тащат инструменты. Лежал и считал удары топора. Тридцать семь. Насчитал тридцать семь, пока уверял себя, что это ветер ломает сухие ветки. И ещё тридцать восемь, когда понял правду. Я просто слушал, как этот лес поглощает лагерь по кусочкам.

Кэт опустилась рядом, прижалась лбом к его плечу. Под кожей инженера перекатывались тугие узлы мышц. Его тяжёлое, прерывистое дыхание смешивалось с её вдохами. От Рика пахло железом, гарью и кислым потом. Знакомый запах дома. Но сейчас к нему примешался новый аромат - едкий, сырой запах страха. Его нельзя было спутать ни с чем.

- Что мы будем делать, Рик? - Кэт сорвалась на шепот, обнажая трещину в голосе. - Что теперь?

- Уходим, - он поднялся, его тон затвердел, превращаясь в сталь. - Прямо сейчас. Пока они не добрались до депо. Пока «Чёрную Марию» не разобрали на металлолом ради меди. У нас осталось несколько часов. Может, один час. Может, тридцать минут. Мы обязаны успеть.

Он рванул с крючка куртку, натянул рубашку. Пальцы дрожали, промахивались мимо петель. Инженер глухо зарычал, сжав кулаки. Суставы пальцев отозвались сухим, костяным хрустом. От этого звука у Кэт болезненно заломило в висках.

- Дай я, - сказала она мягко.

Кэт отвела его руки в стороны. Она начала застёгивать пуговицы - медленно, аккуратно, как делала это сотни раз в Бостоне перед театром или зваными вечерами. Пальцы скользили по влажной от пота груди мужа. Его сердце билось быстро, неровно, как у загнанного зверя.

- Помнишь рубашку перед балом у губернатора? Ты тогда уверял, что только я справляюсь с этими проклятыми пуговицами.

- Да, - в голосе Рика мелькнула слабая тень улыбки. - Я добавил, что из тебя вышла бы профессиональная горничная, не будь твой отец банкиром.

- А ты ответил, что я слишком горда для горничной.

- Ты слишком горда для всего, Кэт. За это я тебя и люблю.

Она закончила с воротником, заглянула ему в глаза. В их глубине еще теплилась искра из первой ночи знакомства. На том бостонском балу он подошёл к ней у колонны и произнёс: «Вы выглядите скучающей. Могу предложить разговор о сопромате, чтобы спасти вас от тоски». Она тогда рассмеялась. Никто прежде не говорил с ней о сопромате. А он говорил, его взгляд горел, и Кэт влюбилась в этот внутренний огонь.

- Мы сделаем это, - произнесла она твердо, сжав его ладони. - Ты и я. Как всегда.- Как всегда, - повторил он. В тон вернулась привычная сталь.

Рик отпустил её, начал собирать вещи. В старый рюкзак полетели инструменты, карта, компас, спички, огарки свечей. Кэт наблюдала за его резкими, суетливыми движениями. Прежний мир перестал существовать. Остался туман, чужие звуки и этот человек, пытающийся спасти их обоих.

Она повернулась к столу с остатками вчерашнего ужина. Фаянсовые чашки облепили миллиарды крошечных рыжих муравьев. Насекомые двигались сплошной шуршащей коркой, пожирая остатки бостонского сиропа - последнюю частицу цивилизации. Кэт смотрела на эту живую массу. К горлу подступила душная тошнота. Муравьи оккупировали стулья, пол, ползли по гнутым ножкам стола, облепляя серебряные приборы. Их ритмичное, неумолимое движение казалось самой сельвой, которая переваривала их прошлую жизнь, превращая её в бурую биомассу.

Кэт опустила ноги на пол, нащупала обувь. Дорогие кожаные туфли из Бостона, с изящными пряжками и тонкой подошвой, в которых она в прошлой жизни прошла не больше мили. Она взяла их в руки и застыла от ужаса. За одну ночь кожа покрылась плотным слоем серого влажного пушка. Плесень въелась в швы, превратила изящные задники в труху, рассыпавшуюся в пальцах.

- Бери рабочие сапоги, - бросил Рик, не оборачиваясь. - Живее. Уходим через пять минут. Никакого лишнего груза. Только то, что поместится в рюкзак. И забудь про платье, Кэт. Оно здесь бесполезно.

Она натянула тяжёлую грубую обувь, пропахшую чужой грязью. Ноги сразу потяжелели, будто намертво вросли в землю. Кэт поймала своё отражение в мутном зеркале: бледное лицо, спутанные пряди, глубокие тени под глазами. Изумрудное платье казалось лохмотьями на призраке женщины, начавшей умирать задолго до остановки сердца.

- Готова, - произнесла она. Голос прозвучал на удивление твердо.

Они толкнули дверь наружу, и туман обрушился на них всей своей сырой тяжестью. Влага мгновенно пропитала одежду, сделала волосы мокрыми, сальными. Воздух на площади оказался густым, как кисель. В нос ударил запах пролитого керосина, мокрой шерсти рабочих рубах и приторный, тошнотворный душок гниющих орхидей. Кэт закашлялась, прижав ладонь к губам, и в этот миг застыла.

Из распахнутого окна конторы в двадцати шагах от их барака рвался хриплый, потрескивающий звук граммофона. Пластинка выплёвывала бодрую, дикую мелодию. Поверх оркестрового треска неестественно радостный голос диктора с чистейшим бостонским акцентом нахваливал гигиеническое средство:

«...Джентльмены и леди, попробуйте новый "Зубной эликсир доктора Паркера"! Ваши зубы станут белее снега на вершинах Альп, дыхание - свежее утреннего бриза в гавани Бостона! Всего три доллара за банку. Три доллара, и вы забудете о кариесе, неприятном запахе, обо всех мелких неудобствах, портящих жизнь современного человека! Доктор Паркер гарантирует...»

Механизм заело. Иголка с противным тупым шипением и регулярным щёлканьем принялась крутить одну и ту же фразу:

«...свежесть бостонского... щелк... свежесть бостонского... щелк...»

Под этот механический, издевательский ритм толпа рабочих штурмовала продовольственные склады. Люди крушили топорами двери, волокли по грязи ящики, опрокидывали бочки солонины.

Кэт замерла. Земля уходила из-под тяжёлых сапог. Накатил душный морок, похожий на ночной кошмар, когда ноги отказываются служить, а чужой механический голос звучит прямо в ушах. Люди, с которыми она вчера вежливо здоровалась на площади, теряли человеческий облик. Они обходились без яростных криков или размахивания оружием. Толпа двигалась быстро, жадно, с лихорадочным остервенением испуганной собачьей стаи при виде мяса.

- Господи, - прошептала Кэт. К горлу подступил тошнотворный спазм. - Что они делают?

- Выживают, - Рик произнёс это сухо, как выдохнул пепел. - Делают то же, что сделали бы мы без плана и надежды. Хватают добычу, пока её не унесли другие. Завтра лагерь опустеет. Запомни этот момент, Кэт. Страх превращает людей в сытых насекомых.

Кэт проводила взглядом мужчину в рваной рубахе. Тот волок парусиновый мешок, но ткань лопнула. Серая фасоль хлынула в рыжую жижу, смешиваясь с глиной и навозом. Тяжёлые сапоги мародёров мгновенно втаптывали зерна в кашицу. Никто не замедлял шаг, чтобы подобрать горсть. Чуть поодаль женщина пыталась сдвинуть ящик солёной свинины. Ноша оказалась слишком тяжёлой, мать упала в грязь, и идущие следом хладнокровно перешагивали через её голову. Маленький ребёнок рядом захлёбывался плачем, но этот тонкий крик полностью тонул в бодром хрипе граммофона и плотном топоте сотен ног.

- Они видят только еду, - в голосе Кэт осела горькая соль. - Забыли обо всем. Без топлива, инструментов и угля они сгниют здесь за неделю. Фасоль их не спасёт.

- Они не думают о неделе, - Рик потянул её за собой, увлекая прочь от толпы. - Их горизонт - одна минута. Они дерутся за ящики с сахаром, словно собираются жить здесь вечно. Глупцы. В этой сельве золото весит меньше, чем фунт сухого угля для котла. Но они ослепли.

Они двинулись вдоль стены барака, скрываясь в серой дымке. Туман окутывал плечи, как холодный саван. Его влажные пальцы оседали на лицах, шеях и руках. Кэт косилась на мужа. Инженер сканировал пространство, просчитывал безопасные зоны до ближайших строений, оценивал препятствия. Его пальцы сжимали её ладонь до боли. Рик оставался математиком даже в эпицентре крушения мира.

Они проскользнули мимо разбитого склада. Здоровяк с багровым лицом и мокрыми от пота волосами выволакивал из дверного проёма тяжёлый сундук с инструментами. Рядом суетился тощий рабочий с жидкой бородкой и бегающими крысиными глазами. Мужчины ожесточённо спорили. Их слова поглощал надрывный механический лай граммофона, крутившего проклятую бостонскую пластинку.

«...щелк... свежесть бостонского... щелк... свежесть бостонского...»

В этот миг Кэт увидела его.

Мужчина сидел на перевернутом деревянном ящике у входа в главный склад. Крупный, широплечий, с тяжёлым бычьим затылком. Грязная холщовая рубаха распахнулась на груди, засаленные штаны бурились серыми заплатками на коленях. Широким лезвием охотничьего ножа он лениво ковырял собственный ноготь. Большой палец его правой руки опух, покраснел и сочился желтоватым гноем у основания. Мародёр действовал медленно, с полным, монотонным равнодушием человека, занятого привычной рутиной.

- Макгрегор, - выдохнул Рик. В его тоне смешались усталость и брезгливое презрение.

- Ты знаешь его? - Кэт сильнее вжалась в доски барака.

- Все знают. Командовал погрузкой. Теперь взял под себя грабеж.

Макгрегор сковырнул гнойную корку, вытер сталь о штанину. Из дверей склада вывалился старый кладовщик - седой, сгорбленный, с трясущимися руками. Старик отчаянно цеплялся за амбарный замок, который рослый рабочий уже крушил ломом. Седой хрипел на ломаном испанском, но этот слабый писк тонул в шуме площади.

Макгрегор поднял голову. Окинул кладовщика взглядом - без ярости или злобы, со скучающей задумчивостью, с какой мгновение назад разглядывал свой палец. Сплюнул сквозь зубы рыжую табачную слюну и повернулся к парню с ломом.

- Каша сегодня недосоленная, - голос мародёра сипел гортанным придыханием. - Вчера велел коку сыпать больше, а этот кретин опять сэкономил. Будто соль у него из собственного кармана убывает. А ты толкуешь - продовольствие. Какое продовольствие? Каша без соли - корм для свиней.

Он зажал пальцем левую ноздрю, шумно и сочно сморкнулся прямо под ноги. Слизь упала в жидкую рыжую глину, смешавшись с растоптанной фасолью. Кругом никто не повернул головы - толпа потрошила мешки.

Кладовщик сорвался на сиплый лающий кашель. Он умолял, хватал рабочих за рукава, лепетал, что без инструментов лагерь погибнет, а уголь в депо - их единственный шанс на спасение. Макгрегор не слушал. Он выдавливал остатки гноя из ранки. Вопли старика занимали его меньше, чем собственная плоть.

- Слышишь меня, дед? - бросил Макгрегор, не поднимая глаз. - Я тебе про недосоленную кашу, а ты мне про железо. Инструменты людей не накормят. Моим парням нужно мясо. И соль. А ты предлагаешь им поститься, потому что дрожишь за свои поганые гаечные ключи?

Кладовщик попытался заговорить - челюсть его мелко затряслась, выплёвывая бессвязные испанские звуки. Макгрегор поднялся с ящика. Медленно, тяжело, по-медвежьи. Он возвышался над стариком на целую голову, накрывая его своей тенью. Взглянул сверху вниз. В глазах - ни капли злобы, только пустое, маслянистое равнодушие. Так смотрят на муху перед хлопком ладоней.

- Шагай отсюда, - бросил он, даже не повысив голоса. - Сказал же. Живее.- Но, сеньор... п-послушайте... - старик выставил вперед сухие ладони. - Уголь... уголь в депо-то... Там же... Если растащат, поезда... п-паровозы наши не двинутся! Мы ведь... мы ж тут сгниём, сеньор!

Макгрегор шумно, со свистом вздохнул. Так выдыхают, когда до смерти надоедает слушать чужую нытливую болтовню. Он приподнял нож, коротко крутанул лезвие в грязных пальцах и вдруг - без замаха, не меняя сонного лица - наотмашь вогнал тяжёлую костяную рукоять в темя старику.

Раздался тупой, костяной хряск. Хэ-эк! - выдавил кладовщик и без звука рухнул в рыжую жижу, точно полупустой мешок с картошкой.

- Твержу ему - отойди, а он... - проворчал Макгрегор, даже не глянув под ноги. Повернулся к парню с ломом, мотнул подбородком: - Чего встал? Ну! Ломай хреновину эту. Не жалей железо, времени навалом.

Кэт наблюдала за ними из серой дымки, вцепившись зубами в собственный кулак. Пальцы сводило судорогой. Ей казалось, перед ней не люди, а уродливые марионетки. Макгрегор уже уселся обратно на ящик и ковырял ножом воспалённый ноготь. В груди Кэт вскипела ледяная ярость. Захотелось выскочить, закричать, впиться ногтями в эту сытую, равнодушную харю, но Рик рванул её за локоть, намертво прижав к своему плечу.

- Ш-ш-ш... Назад! - выдохнул он прямо в ухо, обжигая кожу горячим хрипом. - Сдурела?! Он... он пули твоей не стоит! Цыц. За мной. К депо, бегом!

Кэт подчинилась, но внутри завязался тугой, холодный узел. Страх и ненависть. Этот ком будет разбухать с каждым часом, с каждой милей пути.

- Ты... ты видел? - вытолкнула она из себя, когда они ворвались в узкий тупик между бараками. Сердце колотилось в самые ребра. - Рик... Он же... ударил и... и дальше сидит! Будто там... будто под ногами пустое место!

- Забудь, - Рик не сбавлял шаг, таща её за собой по скользким доскам. - Плевать на него. Наша задача - ... мы не должны стать такими же. Слышишь? Если уподобимся этой швали - всё. Нам и джунглей не понадобится, чтобы сдохнуть. Сами себя поглотим..

Они рванули дальше, петляя между чадящими бочками с дёгтем и расколотыми ящиками. Туман рвался клочьями, обнажая утро. Сельва лезла на станцию со всех сторон: лианы толщиной в руку затягивали складские крыши, корни взламывали настилы, а серая плесень поглощая мокрое дерево, превращая брус в гнилую труху. Джунгли торопливо, взахлёб забирали своё.

- Мы... мы не успеем, - вытолкнула она сквозь зубы, хватаясь за его мокрый рукав. - Слышишь, Рик? Этот... этот проклятый лес поглотит нас раньше! Раньше, чем добежим до депо!

- Не сможет, - Рик резко обернулся, его лицо дёрнулось, копоть поползла по складкам кожи. - Сельва поглощает только тех, кто... кто встал на колени и заскулил. Тех, кто замер. А мы... мы будем бежать. Шагай, Кэт! Живее!

Они проскочили мимо расколотой бочки с керосином. Вонючий удушливый мазутный дух ударил в ноздри, Кэт зашлась сухим, лающим кашлем. Горючка залила грязь, смешалась со слизью, топтаной фасолью и прелой гнилой соломой. В луже, прямо в радужной жиже, лихорадочно суетились жирные серые крысы. Их длинные лысые хвосты оставляли полосы в мазуте. Мир вокруг корёжился, превращаясь в чужое, хищное место. Кэт глянула на мужа и поняла: Рик - единственный кусок Бостона, единственная твердыня, оставшаяся у неё на всей земле.

- Рик! - она рванула его на себя, заставив остановиться прямо у ржавой водокачки. Сапоги чавкнули в глине. - Стой... Погоди... А если всё? Если... если мы умрём тут? В этой рыжей жиже, как... как этот старик у склада?!

Инженер замер. Повернулся к ней. В его воспалённых глазах проступило дикое, слепое выражение - смесь загнанного страха и упрямства. Он шагнул вплотную, рваным движением обхватил её лицо мозолистыми, пахнущими гарью ладонями. Пальцы больно вдавились в щеки Кэт.

- Слушай меня! - его голос сорвался на сиплый, яростный полушёпот. - Никаких «умрём». Поняла? Я... я на венчании твоему отцу слово дал. Сказал - вытащу из любого ада. И вытащу! Мы поднимем этот чертов паровоз. Пробьём заросли. Плевать на чертежи Блэквуда, я... я сундуки твои бостонские в топку зашвырну, если дров не хватит! Нам... нам нужно только до депо дойти.

- Но если... если котёл...

- Цыц! - перебил он, тряхнув её за плечи. Из кармана брюк Рика глухо звякнула ржавая гайка. - Никаких «если». Забудь. Есть ты, я, кусок стали и рельсы. Эта зеленая светящаяся полоса в тумане. По ней и пойдём. Прямиком в пекло, если надо. Стоять на месте - верная смерть. А нам... нам ещё рано на кладбище.

Кэт всматривалась в его иссечённое морщинами, грязное лицо. Огонь в его зрачках горел точно так же, как в Бостоне. Рик был прав. Они выживут. Их спасёт это слепое, почти уродливое упрямство, заставляющее двигаться вперёд, когда весь мир вокруг разлетается в бурый прах.

- Ладно, - Кэт шумно втянула ноздрями липкий воздух, её челюсть ожесточённо сжалась. - Идем. Но если... если мы всё-таки сгниём здесь, Рик... Я найду способ проклинать тебя на том свете. Вечно.

- Договорились, - Рик коротко, криво усмехнулся углом рта. - Пошли. «Черная Мария» ждет. И котёл сам себя не растопит.

Они снова припустили бегом. Лагерь окончательно перестал быть человеческим жильём - он превратился в чадящую свалку. Какой-то рабочий волок на спине мешок с сахаром, разрывая парусину об острые углы стропил. Опустошённая женщина с младенцем сидела на расколотом ящике и тупо глядела перед собой мёртвыми глазами. Посреди прохода кто-то развёл костёр из конторских стульев. Горький канцелярский дым смешивался с болотным туманом, создавая удушливую, въедливую гарь, которую Кэт запомнит до конца своих дней.

- Послушай, - Рик хриплым выдохом оборвал бег, когда они прижались к гнилым доскам ржавой водокачки на самом краю лагеря. - Вчера... вчера на балу мы пили за прогресс из хрусталя. Помнишь? А сегодня этот... этот проклятый прогресс топчет сапогами грязь под окнами нашего барака. Какая-то дикая... дикая насмешка.

- Нет, Рик, - Кэт покачала головой, судорожно ловя ртом воздух, корсет не давал вздохнуть. - Это... это не насмешка. Это правда. Настоящая правда. Мы ведь думали... строили дорогу в будущее, да? А пробили просеку в никуда.

Она замерла, вцепившись пальцами в его плечо. На бледном, иссечённом грязными потёками лице лихорадочно горели глаза.

- Знаешь... знаешь, что я поняла сейчас? Вот прямо сейчас, Рик?

- Что? - он настороженно обернулся на гул толпы позади.

- Цивилизация... вся наша великая культура... это просто привычка чистить зубы по утрам. И всё. Там, в Бостоне, мне казалось - это законы, это какая-то этика, мораль... Чушь! Ерунда. Это просто привычка к порядку. Чистоте. К тому, что завтра... завтра наступит точно такой же день, как вчера. Но когда этот порядок ломается - сыплется всё. В прах. Остаётся только рыжая жижа. Жижа и животный страх.

Рик резко повернулся, в его воспалённом взгляде проступило тяжёлое изумление.

- Возможно, - выдавил он, желваки на скулах туго натянулись. - Но у нас осталась колея. Наш поезд. Депо. Даже если этот путь пробит прямиком в ад - мы двинемся по нему. Больше у нас ничего нет.

Он с силой перехватил её руку, тяня за собой в липкую, серую дымку, сокрывшую магистраль. На площади, увязая в тумане, всё ещё заходился граммофон, дёргаясь на одной механической фразе: «...свежесть бостонского... щелк... свежесть бостонского... щелк...» .

Но они бежали. Замереть означало сдаться. А впереди, в прелом мареве болот, их ждала «Черная Мария». Маневровый паровоз. Их единственное убежище. Этот состав должен был утащить их в самое сердце тьмы - в зелёную могилу, откуда живыми не возвращаются.

- Рик! - выдохнула Кэт, когда под тяжёлыми рабочими сапогами загремели доски станционной платформы. - Что... что мы хороним на этой станции?

Инженер притормозил на секунду, оборачиваясь.

- Всё, - отрезал он, и ржавая гайка глухо звякнула в его кармане. - Прошлое. Дурацкие иллюзии. Веру в справедливость этого мира. Бостон остался там, Катарина. Наша цивилизация мертва.

- И что... что мы берём с собой?

- Только сталь, - Рик рванул её за собой к путям. - Сталь и друг друга. Этого хватит, чтобы выжить.

Он сжал её пальцы мозолистой, пахнущей машинным маслом ладонью с такой яростной силой, что Кэт на мгновение перестала чувствовать кисть. Но она не пискнула, не попыталась высвободиться. Напротив, вцепилась в его руку в ответ - мёртвой, судорожной хваткой, точно цеплялась за самый последний, призрачный шанс на спасение.

- Идем, - выдохнула она сквозь одышку. - Бежим, Рик. Быстрее к поезду.Они рванули вперёд.

Позади, увязая в серой пелене, граммофон продолжал выплёвывать проклятую рекламу. Толпа потрошила склады. Макгрегор лениво выдавливал гной из воспалённого пальца. Мародёры не догадывались, что через пару часов Клейтоны заварят двери стального бункера, и «Чёрная Мария» потащит их в эпицентр ада. К зелёной могиле на рельсах, пульсирующих фосфорным огнём.

Беглецы тоже не знали финала. Оказалось - к лучшему. Подчас знание ранит сильнее неведения. Особенно когда оно пророчит скорую гибель.

Джунгли сделали глубокий, влажный выдох. Туман сгустился добела, превращая мир вокруг в хищное, враждебное месиво. Но они бежали. Пробивались по зеленому коридору в никуда.

«Человек сильнее смерти, - думала Кэт, сверля глазами серую от копоти рубаху мужа, его напряжённые лопатки и уверенный, тяжёлый шаг. - Он знает финал, но продолжает упрямо переставлять ноги. Смысл - в самом движении. Нужно просто идти вперёд. Даже когда рельсы обрываются у края могилы. Даже когда эта могила зелёная, и на ней никогда не вырастут цветы».

Они пробивались сквозь туман.

ГЛАВА 3 ЛОГИЧЕСКАЯ НЕВИДИМОСТЬ

Из секретного отчёта инспектора страхового товарищества «Атлантик-Мьючуал», Бостон. Оценочный лист № 412-Б от 18 августа 1905 года:

«...Настоящим подтверждаю: закупленное синдикатом г-на Блэквуда тяжёлое оборудование, включая приводные ремни депо, манометры и латунные клапаны маневровых составов, застраховано от порчи и саботажа на сумму сорок тысяч долларов золотом. Потеря данных узлов делает невозможным движение по магистрали, превращая локомотивы в мёртвый металл. Риски оценены как минимальные. Американские инженеры полностью контролируют склады, а местный климат не способен повлиять на прочность стальных конструкций...»

Отметка карандашом на нижнем поле:

«Синдикат ликвидирован в связи с банкротством. Выплаты аннулированы. Архив закрыт».

Туман у ворот депо стоял такой плотный, что казалось, будто кто-то накрыл всю станцию мокрым одеялом из серой ваты, до краёв пропитанной болотной водой и гниющими листьями. Он оседал на кожу липкой плёнкой, проникал глубоко в лёгкие и застревал в горле, превращая каждый вдох в мучительное, изнуряющее усилие, словно дышать приходилось сквозь сырую плотную ветошь. Крупные капли конденсата медленно стекали по бревенчатым стенам, оставляя на почерневшем дереве тёмные влажные полосы, напоминающие следы гигантских слез

Кэт бежала следом за Риком, чувствуя, как каждый шаг отзывается острой, невыносимой болью в натёртых пятках. Тяжёлые рабочие сапоги, наспех натянутые ею на рассвете, оказались велики на размер, и грубые кожаные швы безжалостно врезались в щиколотки, оставляя там кровоточащие мозоли. Липкая влага быстро пропитывала плотную кожу обуви, смешиваясь с сукровицей, а мокрая ткань носков до мяса стирала воспалённые места, превращая каждое движение в настоящую муку. Но остановиться было невозможно. Рик упрямо тянул её вперёд, его рука сжимала её ладонь с такой яростной силой, что пальцы давно онемели, и Кэт отчётливо понимала: позволь она себе упасть сейчас, подняться на ноги уже не получится.

- Рик... стой... ради Бога... - выдохнула она, когда они наконец добежали до угла депо.

Её голос окончательно сорвался на хриплый, лающий кашель, сотрясавший все тело, и Кэт ощутила, как костяные пластины корсета с каждым новым спазмом болезненно вонзаются в ребра, перекрывая доступ к воздуху.

- Я... я больше не могу бежать в этих колодках... Погоди... Дай мне минуту... Всего одну минуту... Я задыхаюсь...

Кэт вырвала руку из ладони мужа и бессильно привалилась спиной к деревянной стене депо. Бревна скользили от сырости. Пальцы сразу увязли в мягкой, влажной плесени, которая за одну ночь превратила прочный брус в подобие дышащей губки.

Она попыталась сделать глубокий вдох, но воздух, плотный и пахнущий прелыми листьями, застрял в горле. От быстрой ходьбы китовый ус корсета безжалостно вонзился под ребра, выбивая из груди лишь сухой, свистящий всхлип. Металлические застёжки на спине раскалились от духоты и жгли кожу между лопатками, отзываясь пульсирующей болью в такт с бешеным стуком сердца. Кэт лихорадочно рванула воротник, пачкая пальцы в горячем поте, который струился по шее, смывая старую угольную копоть.