О снеге, клыках и звёздном свете

Она была красива не той красотой, которую ценят на смотринах, — не кукольной, не нежной, не податливой. Она была красива как клинок, только что вынутый из горна, — раскалённый, опасный, готовый принять форму, которую выберет кузнец. Как вершина горы в лунном свете — холодная, недосягаемая, но притягивающая взгляд. Как звезда, которая не греет, но указывает путь. В её осанке — в том, как она держала плечи, развёрнутые и прямые, как она ставила ступни на каменный пол, твёрдо и уверенно, как она поднимала подбородок, не задирая его, а просто утверждая своё право смотреть в глаза любому, — было что-то царственное. Что-то, что заставляло признать: эта женщина не будет покорной. Эта женщина не сломается. Эта женщина — равная.

Он вспомнил, что говорили о ней дозорные, когда вернулись с границы. «Она смотрела так, будто знала, чем всё закончится». «Она не кричала. Просто встала». «Воздух перед снегом». Тогда он слушал их и пытался представить себе эту волчицу — холодную, надменную, острую как лёд. Теперь, глядя на неё вживую, он понимал: они ошибались. Не в том, что она холодна, — она действительно была холодна. Но это был не холод безразличия. Это был холод стали, которая звенит перед боем. Холод дисциплины, которая держит зверя в узде. Холод воли, которая не позволяет чувствам взять верх. Он знал этот холод. Он сам носил его в себе много зим.

Он вспомнил, как она говорила на совете. Её голос — низкий, с металлическим оттенком, — звучал ровно, но в нём слышалась стать и сталь. Не громкая, не угрожающая, а та, что вплавляется в клинок, чтобы он не сломался. Она не просила. Не оправдывалась. Не заискивала перед старейшинами. Она говорила так, как говорят те, кто привык, что их слова имеют вес. «Я согласна принять этот союз. Не из покорности. Не из страха. А потому что я вижу в нём путь. Не самый лёгкий путь. Не самый простой. Но единственный, который ведёт к будущему». Он повторил про себя эти слова — медленно, как пробуют на язык незнакомое блюдо, — и почувствовал, как внутри что-то отзывается. Не сердце. Сердце он давно приучил молчать. Что-то другое.. Признание?.. Так признают равного. Так воин признаёт воина, когда видит его в деле и понимает: этот не подведёт. Этот будет стоять до конца.

Её голубые глаза встретились с его янтарными — всего на мгновение, но этого мгновения хватило, чтобы между ними проскочила искра. Не страсть. Не нежность. Что-то третье — понимание. Они оба знали, что такое долг. Оба знали, что такое жертва. Оба прошли через потери, которые сделали их теми, кем они были. И сейчас, стоя в зале Предков, они были не просто наследниками двух кланов. Они были двумя клинками, которые судьба решила сковать в один. И от того, как ляжет сварка, зависело будущее обоих народов.

Инга отвернулась первой. Она подошла к отцу — её шаг был плавным, но твёрдым, подол платья струился за ней, как тёмная вода, — и что-то тихо сказала ему. Вальгард не расслышал слов, но увидел, как вожак кивнул, коротко и скупо, и коснулся её плеча. Жест был почти незаметным, но в нём было столько нежности, сколько этот суровый человек мог себе позволить. Затем Инга направилась к выходу. Она шла, и серебряные звёзды на её подоле вспыхивали при каждом шаге, а кристаллы на лифе разбрасывали по стенам крошечные радуги. Вальгард провожал её взглядом, и где-то глубоко внутри, под слоями спокойствия и долга, шевелилось что-то тёплое и опасное. Он запретил себе это чувство. Но чувство не послушалось.

У самого выхода Инга остановилась — всего на мгновение, — и обернулась. Их взгляды встретились снова. Теперь уже через весь зал, через дым очага, через гул голосов. Она ничего не сказала. И он ничего не сказал. Но он почувствовал: она хотела что-то передать. Может быть — «я справлюсь». Может быть — «не подведи». Может быть — «я вижу тебя так же, как ты видишь меня». Он не знал. Но он понял без слов. И едва заметно кивнул — одно короткое, легкое движение, которое она, возможно, даже не заметила. Или заметила. Дверь закрылась за ней, и зал опустел. Вернее, не опустел — но без неё пространство потеряло какую-то важную составляющую, будто из картины убрали центральную фигуру. Вальгард выдохнул — медленно, глубоко, — и только сейчас осознал, что всё это время дышал через раз. Он заставил себя отвести взгляд от двери. Заставил себя вернуться в реальность — в зал, где ещё стояли старейшины, где ждали его люди, где решения, принятые сегодня, должны были превратиться в действия.

К нему подошёл Ивар. Его лицо, как всегда, было бесстрастным — маска, вырезанная из того же камня, что и стены вокруг, — но в глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Или на облегчение. Или на то и другое сразу.

— Совет окончен, — сказал он, и его голос, сухой и трескучий, заполнил тишину, оставшуюся после ухода последних старейшин.

— Вожак распорядился проводить вас обратно в гостевой дом. Через час начнётся пир. Не такой, как у вас в лесах, — без песен и плясок, без громких тостов. Но еда будет. И вино будет. Вас ждут. — Он сделал короткую паузу и добавил, чуть понизив голос: — Вы хорошо держались. Я видел много советов. Не все чужаки выдерживали.

Вальгард кивнул. Коротко. Скупо. Так, как он делал всё. Он посмотрел на свой отряд. Гуннар стоял у стены, скрестив руки на груди, и выглядел так, будто простоял так целую вечность и мог бы простоять ещё столько же. Его туника, тесная в плечах, треснула по шву во время совета — он, кажется, даже не заметил этого. Эйнар опирался на копьё — своё старое, с вытертым древком, которое он носил с тех пор, как Вальгард себя помнил. Наконечник копья, сточенный до бритвенной остроты, поблёскивал в свете очага. Старый следопыт стоял неподвижно, но его глаза — те самые выцветшие глаза, которые видели больше зим, чем все они вместе взятые, — внимательно изучали лица горных, оставшихся в зале. Он был спокоен, но Вальгард знал: это спокойствие обманчиво. Эйнар всегда был начеку. Арнвид, как всегда, был на взводе. Его пальцы ни на миг не замирали: они то пробегали по рукояти клинка, то теребили край плаща, то постукивали по поясу, выбивая нервную дробь, которую слышал только он сам. Его лицо, худое и заострённое, дёргалось от каждого громкого звука, а взгляд метался по залу, выискивая угрозы. Он не расслабился ни на минуту за весь совет, и теперь, когда официальная часть была позади, его напряжение, казалось, только возросло. Рагнар стоял с закрытыми глазами, прислонившись плечом к стене. Его здоровая рука лежала на перевязи, а дыхание было глубоким и ровным. Он не спал — он слушал. Он всегда слушал, даже когда все вокруг говорили. Вальгард знал: если спросить Рагнара, о чём шептались старейшины в дальнем углу, он ответит без запинки.

Хьярти Хьярти, впервые за долгое время, молчал. Он стоял, чуть склонив голову набок, и смотрел на дверь, за которой исчезла Инга — а может быть, не Инга, а та, другая, чей запах еще витал рядом с ней во время совета. Его зелёные глаза были задумчивы, а на губах застыла странная полуулыбка — не весёлая, не насмешливая, а какая-то мечтательная, почти отсутствующая. Вальгард редко видел его таким. Обычно Хьярти был как огонь — живой, быстрый, готовый вспыхнуть в любой момент. Сейчас он был как вода — спокойный, глубокий, отражающий что-то, чего не видели остальные.

— Хьярти, — позвал Вальгард.

Рыжий вздрогнул, будто его разбудили от глубокого сна. Он моргнул, повернулся к вожаку, и на его лице снова появилась та самая улыбка — чуть шире, чем прежде, чуть более живая.

— Мы уходим, — сказал Вальгард.

— Уходим, — повторил Хьярти, и его голос прозвучал почти нормально. Почти.

— Да. Конечно. Пир. Еда. Вино. Я как раз думал о еде. Точнее, я думал о другом, но еда тоже присутствовала в моих мыслях фоном, как горы на горизонте. Знаешь, когда смотришь на что-то большое и важное, но всё равно замечаешь, что за ним есть ещё что-то? Вот так и еда. Она всегда где-то на заднем плане. — Он перевёл дыхание и добавил: — Это было длинное сравнение. Я, наверное, устал.

— Ты говорил о еде сегодня утром, — заметил Рагнар, не открывая глаз.

— Утром? Это было сегодня? — притворно удивленно спросил Хьярти.

Ивар проводил их через те же каменные переходы, по которым они шли вчера, когда впервые вступили в горное поселение. Тогда каждый шаг был шагом в неизвестность. Тогда каждый взгляд, брошенный на них из тени, казался угрозой. Сегодня было иначе. Сегодня солнце стояло высоко, заливая каменные переходы резким серебристым светом, и тени были короткими, почти нестрашными. Горные волки, встречавшиеся им на пути, смотрели на них по-другому. Вчерашние взгляды были настороженными, оценивающими, иногда — откровенно враждебными: чужаки, вторгшиеся на их территорию, потенциальные враги, которым пока не объявили войну. Сегодняшние — другие. В них читалось любопытство, смешанное с чем-то похожим на уважение. Слух о том, что лесные прошли через перевалы в мёртвый сезон, дрались с вивернами в ущелье и не потеряли ни одного человека, — разошёлся по поселению быстро. Горные уважали силу. Они уважали выносливость. Они уважали тех, кто не сдаётся. И эти чужаки, хоть и были чужаками, доказали, что достойны уважения.

Гостевой дом встретил их теплом и запахом дыма. Очаг прогорел до углей, но жар ещё держался, и каменные стены, прогретые за ночь, отдавали тепло, как старое одеяло, согревающее не только тело, но и душу. Хьярти, едва переступив порог, направился прямо к очагу, сбрасывая на ходу плащ, который приземлился на скамью бесформенной кучей — воротник подмялся, мех сбился, но Хьярти даже не обернулся. Сам он, не останавливаясь, рухнул на расстеленные шкуры у огня и вытянул ноги с таким блаженным стоном, что Гуннар, ещё не успевший сесть, покачал головой.

— Наконец-то, — выдохнул Хьярти, раскинув руки в стороны и глядя в закопчённый потолок. — Камень. Твёрдый. Надёжный. Непробиваемый. Не то что эти горные скамьи в зале совета — я думал, мой зад навсегда запомнит их форму. Ещё немного — и я бы пустил корни. Буквально. Пророс бы сквозь камень, как тот мох, что мы видели на перевале. Помните? Крошечный, серый, а держится. Я был бы как тот мох. Только рыжий.

— Ты и так пустил корни, — заметил Гуннар, опускаясь рядом. Шкуры под его весом жалобно скрипнули, протестуя против такого обращения, но выдержали — они вообще многое выдерживали за эти дни. — Ты у очага с первой минуты, как мы сюда зашли. Ещё немного — и тебя можно будет поливать и собирать урожай. Осенью, когда созреешь.

— О, Гуннар шутит, — Хьярти приподнялся на локтях и посмотрел на великана с притворным изумлением, столь тщательно отыгранным, что даже Рагнар, сидевший у стены, приоткрыл один глаз. — Запишите этот день в летописи. Нет, не так — выбейте в камне. На самом видном месте. «В этот день Гуннар, сын...» — кстати, а ты чей сын? Я никогда не спрашивал. Впрочем, неважно. «Гуннар пошутил». Я думал, такое бывает раз в сто зим. Может, даже реже.

— Я не шутил, — прогудел великан, но уголки его губ чуть дрогнули, и это движение, почти незаметное, было у него равносильно широкой улыбке. — Это факт. И это разные вещи.

— Констатация факта может быть шуткой, если факт достаточно нелеп, — парировал Хьярти. — А я достаточно нелеп. Это мой дар. Мой талант. Моё проклятие. Я несу бремя нелепости с достоинством и грацией.

— С достоинством — возможно, — сказал Рагнар. — С грацией — вряд ли.

— Ты меня ранишь. Прямо в сердце. — Хьярти прижал ладонь к груди. — Вот сюда. Видишь? Кровь. Страдания. Агония.

— Я не вижу крови.

— Это внутреннее кровотечение. Самое опасное.

Вальгард не сел. Он стоял у окна, глядя на узкую полоску неба, зажатую между скал. Облака, которые он видел утром, сгустились и потемнели, и теперь небо было не бледно-голубым, а серым, тяжёлым, набухшим снегом, который, казалось, вот-вот сорвётся и похоронит под собой всё живое. Он думал о совете — не прокручивал в голове каждое слово, как делал иногда, а скорее ощупывал его, как ощупывают новую рану: где болит, где уже затянулось, где остался осколок. Старейшины смотрели на него — оценивали, взвешивали, примеряли как будущего мужа наследницы. Некоторые — с открытым недоверием, как тот, с длинными пальцами, Эгиль. Другие — с молчаливым согласием, которое было почти хуже недоверия, потому что в нём не было ни тепла, ни холода, а только холодный расчёт. Третьи — и таких было большинство — просто ждали. Ждали, что он сделает. Ждали, что он скажет. Ждали, оступится ли.

Он не оступился. Он сказал ровно столько, сколько нужно. Он говорил мало, но каждое слово било в цель — не потому что он был искусным оратором, а потому что не тратил слов на пустое.

Вожак — Берг, он повторял это имя про себя несколько раз, чтобы запомнить накрепко, — смотрел на него с тем же изучающим вниманием, что и на совете. Его лицо, изрезанное морщинами и шрамами, ничего не выражало, но глаза — голубо-серые, как у дочери, — рассказывали многое. В них были усталость, и осторожность, и что-то ещё — то ли надежда, то ли её тень. Он напоминал Вальгарду отца — не внешностью, а манерой держаться, говорить, молчать. Та же тяжесть на плечах. Та же готовность нести её до конца. Та же любовь, спрятанная глубоко, под слоями долга, но оттого не менее настоящая.

И ещё была она. Инга. Он не позволял себе думать о ней — и всё равно думал. Её лицо стояло у него перед глазами: резкое, с высокими скулами, с твёрдым подбородком и голубо-серыми глазами, которые смотрели прямо, не отводясь, не мигая. Её голос — низкий, с металлическим оттенком. Её слова: «Я согласна принять этот союз. Не из покорности. Не из страха. А потому что я вижу в нём путь». Она говорила не как невеста — как воин, который принимает бой.

Её губы, так выделявшиеся мягкостью на остром лице, вызывали желание коснуться их — просто проверить, так ли они холодны, как образ наследницы. От этой мысли Вальгард невольно нахмурился и мотнул тяжёлой головой, отгоняя непрошеное наваждение. Не время. Не место. Не та женщина. Хотя — именно та. Именно с ней его свяжет союз. Именно с ней он будет стоять в доме ритуалов, когда луна достигнет зенита. Именно её он должен будет назвать женой перед лицом обоих кланов.

Эйнар прислонил копьё к стене — древко легло в знакомую выемку между камнями, как ложится в ладонь рукоять меча, — и опустился на скамью, вытянув затёкшие ноги. Его старые кости ныли после долгого стояния в зале Предков: он не привык к такой неподвижности. На привалах он всегда сидел, но там можно было менять позу, перекатываться с боку на бок, вставать и снова садиться, а на совете приходилось стоять навытяжку, как молодому воину на первом смотре. Спина гудела, колени скрипели, а левое плечо, в котором сидела старая рана от стрелы, полученная в ту войну, которую он не любил вспоминать, напоминало о себе тупой, ноющей болью, отдающей в лопатку и в шею.

— Ну что, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь, а просто в пространство, как делал всегда, когда хотел начать разговор, но не хотел никого обязывать отвечать. — Кажется, мы всё ещё живы. И нас даже не выгнали. Я считаю это успехом.

— Это безусловный успех, — согласился Рагнар, садясь у стены и доставая из заплечного мешка кусок вяленого мяса — тёмного, жёсткого, провяленного так, что оно могло храниться месяцами. Он откусил немного и принялся жевать — медленно, методично, как делал всё в своей жизни. Его челюсти двигались размеренно, а взгляд, устремлённый в пространство, был спокоен и отсутствующ. — Хотя я думал, будет хуже.

— Хуже? — переспросил Гуннар. — Ты думал, нас убьют прямо в зале совета? При всех? Без суда?

— Нет. До этого бы не дошло. Но я думал, нас заставят проходить испытание. Или доказывать свою силу в поединке. Или, по крайней мере, устроят допрос с пристрастием — кто мы, откуда, зачем на самом деле пришли. А вместо этого — просто говорили. Долго, скучно, но без крови. — Он помолчал, дожёвывая мясо, и добавил: — Я не жалуюсь. Просто констатирую. Я предпочитаю скучные советы кровавым.

— Старейшины горных — не дураки, — сказал Эйнар, растирая ноющее плечо. Его пальцы нашли нужную точку — ту самую, где старая рана отдавала болью при каждом движении, — и надавили, заставив мышцы расслабиться. — Они понимают, что союз им нужен не меньше, чем нам. Может быть, даже больше. Горный клан истощён. Я видел это по их лицам, по их одежде, по тому, как мало воинов на стенах. Они держатся, но на пределе. Берг это знает. Поэтому и совет прошёл гладко — он не может позволить себе, чтобы союз сорвался.

— Берг, — повторил Хьярти, пробуя имя на вкус. — Хорошее имя. Короткое. Твёрдое. Как удар кулаком. Оно ему подходит. Он вообще производит впечатление человека, который говорит мало, но думает много. — Он покосился на Вальгарда. — Напоминает кое-кого из присутствующих.

Вальгард, не оборачиваясь громко хмыкнул. Выражая свой немой вопрос, будто бы говорил: «Находишь сходство между мной и вожаком Ледяных Клыков?»

— Ну, вы оба молчите. Оба смотрите так, будто видите насквозь. Оба крупные. Хотя ты крупнее. Ты вообще крупнее всех. Это твоя отличительная черта.

— У меня их много, — сказал Вальгард, и это было настолько неожиданно, что Хьярти поперхнулся воздухом.

— Ты ты только что пошутил? — Он сел и уставился на Вальгарда с таким выражением, будто увидел чудо. — Вальгард пошутил. Запишите это. Выбейте в камне. Нет, выбейте в двух камнях. Это исторический момент. Эйнар, ты слышал? Что творится что творится! То Гуннар, то Вальгард.. Вы меня без работы оставить хотите?

— Я слышал, — ответил старый следопыт, и в его голосе прозвучало что-то похожее на смех. — И я запомню. Не беспокойся.

— Он не пошутил, — сказал Рагнар. — Он констатировал факт. Как Гуннар.

— Констатация факта может быть шуткой! — Хьярти всплеснул руками. — Мы же только что это обсуждали! Вы что, не слушали?

— Мы слушали, — ответил Гуннар. — Просто не согласились.

— С чем?! С фактами?!

Ивар, который всё это время стоял у двери, дожидаясь, пока лесные устроятся, кашлянул, привлекая внимание. Он делал это негромко, но достаточно отчётливо, чтобы его услышали.

— Пир начнётся через час, — сказал он. — Вожак распорядился, чтобы вам принесли еду сюда, в гостевой дом. — Его взгляд скользнул по Рагнару, который как раз дожёвывал мясо, и в этом взгляде мелькнуло что-то похожее на усмешку. — Я пришлю женщин с кухни. Ждите.

Он вышел, притворив за собой дверь, и некоторое время в комнате было тихо — только ветер выл за стенами да угли потрескивали в очаге.

Женщины появились быстро — горные не любили заставлять гостей ждать, особенно если эти гости только что заключили союз с их кланом. Их было трое: две молодые служанки с корзинами и одна постарше, которая, судя по властной осанке и строгому лицу, была здесь главной. Она была одета в тёмно-синее платье с серебряной вышивкой по вороту — знак принадлежности к знатному роду, хоть и не к правящему. Её волосы, тронутые сединой, были убраны под платок, а взгляд — прямой, оценивающий — скользнул по лесным с тем же выражением, с каким смотрят на неожиданных гостей: не враждебно, но и не тепло.

— Я Гунн, — произнесла она, и её голос был низким и ровным, как гул далёкого обвала. — Хранительница дома ритуалов. Мой род служит клану Ледяных Клыков уже много поколений. Я пришла передать вам угощение от вожака и проследить, чтобы вы ни в чём не нуждались до пира.

Она сделала жест рукой, и две молодые служанки принялись расставлять на низком каменном столе глиняные миски, от которых шёл пар. Густая похлёбка из горного ячменя с кусками вяленого мяса, которое долго томилось на медленном огне; лепёшки, испечённые на раскалённых камнях, с хрустящей корочкой и мягким мякишем; сыр из козьего молока, тёмный и крошащийся; горсть сушёных ягод; кувшин с водой, настоянной на травах. Всё это они расставили быстро и бесшумно, не поднимая глаз, и отошли к двери.

Но Гунн не ушла. Она стояла у стола, и в её руках был ещё один предмет — небольшой глиняный кувшин, запечатанный воском.

— Это вино, — сказала она, ставя кувшин на стол отдельно от остального. — Лучшее, что есть в наших погребах. Его выдерживали пять зим, и оно предназначалось для особого случая. Сегодня такой случай. — Она помолчала и добавила, глядя прямо на Вальгарда: — Пир начнётся через час. А сегодня ночью, когда луна достигнет зенита, ты должен прийти в дом ритуалов. Один. Без оружия. Там тебя будет ждать наследница. Такова традиция. Таков закон.

Вальгард кивнул — коротко, скупо, как делал всё. Гунн задержала на нём взгляд ещё на мгновение, будто хотела что-то добавить, но передумала. Она повернулась и вышла, и служанки последовали за ней, бесшумно притворив дверь.

Хьярти, который всё это время сидел смирно, что было для него редкостью, тут же оживился.

— Ну вот, — сказал он, поднимаясь и направляясь к столу. — Еда. Настоящая. Горячая. Пахнущая. Я уже начал забывать, как она выглядит. Точнее, как пахнет. Вид-то я помню. Смутно. Как сон.

— Ты ел сегодня утром, — напомнил Эйнар, но в его голосе не было укора — скорее, привычная ворчливость.

— Это было утром. С тех пор прошла целая вечность. Я постарел. Я стал мудрее. И голоднее. Особенно голоднее. — Он уже накладывал себе в миску похлёбку, и его движения были полны того особого энтузиазма, который появляется только у очень голодных людей. — Кстати, о мудрости. Вы заметили, как она на меня посмотрела?

— Кто? — спросил Гуннар, принимая из рук Хьярти вторую миску.

— Гунн. Хранительница. Она посмотрела на меня — и я почувствовал себя нашкодившим щенком. У неё взгляд как у моей бабки. Та тоже могла одним взглядом заставить замолчать целую стаю.

— Твоя бабка была шаманкой? — спросил Рагнар.

— Нет. Просто очень суровой женщиной. Она говорила: «Хьярти, если ты не перестанешь болтать, я отрежу тебе язык и скормлю его псам». И я верил. Я до сих пор верю. — Он отправил в рот ложку похлёбки и зажмурился от удовольствия. — О, это прекрасно. Божественно. Я, пожалуй, женюсь на поварихе. Как думаете, горные отдадут её за меня?

— Ты сначала доешь, — сказал Гуннар. — А потом говори о женитьбе.

— Это план. Сначала еда, потом — всё остальное.

Они ели молча, но это молчание было не напряжённым — скорее, уютным. Усталость после совета брала своё, и даже Хьярти, обычно не замолкавший ни на минуту, сосредоточился на похлёбке. Только когда миски опустели, а лепёшки были съедены до последней крошки, он откинулся на шкуры и сытно вздохнул.

— Вот теперь я чувствую себя человеком, — сказал он. — Или волком. Или полузверем. Кем-то, кто только что хорошо поел.

Арнвид, который всё это время молча сидел в своём углу, почти не притронувшись к еде, вдруг поднял голову. Его пальцы, как всегда, были в движении — они теребили край плаща, пробегали по рукояти клинка, постукивали по колену, — но взгляд, устремлённый на кувшин с вином, был почти неподвижен. Он смотрел на него так, как смотрят на старого знакомого, с которым давно не виделись. С надеждой. С предвкушением. С лёгким оттенком вины.

— Вино, — сказал он, и его голос прозвучал глухо, будто он говорил сам с собой. — Она сказала — пять зим выдержки. Лучшее в погребах.

— Ты разбираешься в вине? — спросил Хьярти, приподнимаясь на локтях. — Я, честно говоря, не очень. Для меня вино — оно либо красное, либо белое, либо «ещё пожалуйста». Но ты, я вижу, знаток.

Арнвид моргнул, будто вопрос вывел его из задумчивости.

— Знаток, — повторил он, и в его голосе прозвучала странная смесь гордости и горечи. — Да. Можно и так сказать. Я много пробовал. Разного. В лесу вино делать трудно — виноград не растёт, только ягоды. Но мы делали. Мой отец делал. Из рябины. Из можжевельника. Из мёда, если был хороший год. У нас был погреб за домом — маленький, но хороший. Прохладный. С земляным полом. Там стояли бочки — всего три, но мне они казались целым лесом. Я любил туда спускаться. Там пахло вот этим. — Он кивнул на кувшин. — Терпко. Сладко. С горчинкой.

— Ты никогда не рассказывал, — сказал Гуннар. Его голос, обычно низкий и рокочущий, прозвучал мягче, чем обычно.

— Не о чем было рассказывать. Отец умер. Погреб сгорел в ту зиму, когда барсы прошли через восточные леса. Всё сгорело. Бочки, инструменты, запасы. Я помню запах гари. Он перебил всё остальное. Даже винный. — Арнвид замолчал, и его пальцы замерли — на одно короткое, почти неуловимое мгновение. — Я не пил с тех пор, как мы вышли из дома. Дал себе слово. Думал — в горах будет не до того. Но теперь теперь совет позади. Союз заключён. Можно немного расслабиться. Совсем немного. Одну чашу. Только одну.

Он посмотрел на Вальгарда, будто спрашивая разрешения. Вальгард встретил его взгляд. Он знал эту тягу — не к вину как таковому, а к забвению, которое оно приносило. Арнвид не был пьяницей в том смысле, в каком это понимали в лесных деревнях. Он не напивался до бесчувствия, не валялся под забором, не прогуливал дозоры. Но он пил — регулярно, методично, каждый вечер, когда позволяли обстоятельства. Это началось после той зимы, когда барсы вырезали его отряд, а он единственный выжил, пролежав под телами товарищей почти сутки. С тех пор он плохо спал. С тех пор он много двигался. С тех пор он пил. Вино заглушало голоса, которые до сих пор звучали у него в голове, — так он однажды признался, когда они сидели у костра и думали, что их никто не слышит. Шёпот мёртвых товарищей. Их предсмертные хрипы. Их немой вопрос: «Почему ты выжил, а мы — нет?». Вино было ответом. Плохим, временным, но ответом.