Матильда Кшесинская

Матильда слушала и думала: как странно устроен мир. Человек, который любит её, женится на другой. И эта другая, наверное, тоже любит его – и тоже будет страдать, зная, что его сердце принадлежит не ей. Все они – заложники обстоятельств, пешки в большой игре, которую ведут династические интересы и государственная необходимость.

– Я обещаю тебе, – сказал он под утро, уже стоя в дверях, готовый уйти в серый петербургский рассвет. – Я обещаю, что никогда не брошу тебя. Что бы ни случилось, я всегда буду рядом. Ты всегда можешь на меня рассчитывать.

Она кивнула. Он поцеловал её – долгим, горьким поцелуем, в котором было больше прощания, чем встречи и ушёл.

Она стояла в прихожей и смотрела на закрытую дверь. Слёз не было. Была только усталость – и странное, почти неестественное спокойствие. Она знала: рано или поздно это случится. Знала с самого начала. И всё же надеялась на чудо.

Чуда не произошло.

В начале 1891 года в петербургских газетах появились первые сообщения о возможной помолвке цесаревича. Называли имя: принцесса Алиса Гессен-Дармштадтская. Матильда читала эти строки, и буквы расплывались перед глазами. Алиса. Та самая, о которой говорили уже несколько лет. Внучка королевы Виктории, младшая дочь великого герцога Гессенского. Юная, красивая, благочестивая.

Он никогда не говорил о ней подробно. Только в ту ночь, перед рассветом, произнёс её имя. И Матильда не спрашивала – боялась.

Теперь страх стал реальностью.

В феврале он пришёл проститься. Это был последний раз, когда они виделись наедине в её квартире. Он был бледен, под глазами залегли тени. Видно было, что ночи перед этим разговором дались ему нелегко.

– Я должен ехать, – сказал он. – Отец отправляет меня в путешествие. На Восток. Почти на год. Я уезжаю через две недели.

Она молчала. Слова были не нужны.

– Когда я вернусь, – продолжал он, – всё будет решено. Я должен буду... Ты понимаешь.

Она кивнула.

– Я не хочу, чтобы ты думала, что я забыл тебя, – он взял её руки, сжал их. – Этого никогда не будет. Ты – часть моей жизни. Самая светлая часть. И я...

Он замолчал. В горле у него стоял ком. Матильда смотрела на него и видела не наследника престола, не будущего императора, а просто человека, раздавленного обстоятельствами, которые он не в силах изменить.

– Поезжай, – сказала она тихо. – Я буду ждать. Я всегда буду ждать.

Он поцеловал её руки – сначала правую, потом левую. Потом поднялся, пошёл к двери. На пороге он обернулся.

– Я напишу, обещаю. Буду писать из каждого порта, из каждого города. Ты будешь знать, где я и что со мной.

Дверь закрылась. В квартире стало тихо.

Матильда подошла к окну. За стеклом падал снег – крупный, пушистый, совсем как в тот день, когда они познакомились. Она смотрела, как снежинки ложатся на карниз, подоконник, голые ветви деревьев, и думала о том, что одна глава её жизни закрылась.

Что будет в следующей – она не знала.

Она отошла от окна, села за свой маленький письменный стол, достала лист бумаги. Хотела написать ему – не письмо, которое можно отправить, а просто слова, которые рвались наружу. Но перо зависло над бумагой, и ни одной строчки не родилось.

Тогда она просто положила перо, задула свечу и легла в постель. Сон пришёл не сразу. Она лежала в темноте, прислушиваясь к звукам засыпающего города, и думала о том, что жизнь продолжается. Завтра будет репетиция. Послезавтра – спектакль. У неё есть балет, он не предаст. Балет останется с ней навсегда.

Она закрыла глаза. И перед внутренним взором встало его лицо – такое, каким она увидела его в первый раз: застенчивое, юное, с добрыми глазами.

Она улыбнулась в темноте.

Что бы ни случилось дальше – у неё останется это. Память о первой любви. О лете в Красном Селе, дубе, под которым они укрылись от дождя. О его голосе, когда он впервые назвал её Малей и долгих вечерах в этой маленькой гостиной, когда они сидели вдвоём при свечах и говорили обо всём на свете – или молчали.

Этого у неё не отнимет никто.

Глава пятая. Письма

Письма приходили нечасто. Раз в месяц, иногда реже – почта из далёких стран шла особенно долго, когда корабли задерживались в портах и политические обстоятельства нарушали привычный ход вещей. Но каждое из них Матильда ждала с тем особым, щемящим чувством, какое знакомо только тем, кто любит на расстоянии.

Она знала расписание почтовых пароходов наизусть. Знала, в какие дни приходит корреспонденция из Одессы – главного порта, через который шли письма с Востока. В эти дни она просыпалась раньше обычного, с трудом дожидалась, пока почтальон поднимется по лестнице и постучит в дверь. Если письма не было – а так случалось часто, – она заставляла себя улыбнуться, поблагодарить, закрыть дверь. И только потом, оставшись одна, давала волю разочарованию.

Первое письмо пришло из Афин.

Она вскрыла конверт дрожащими руками, узнав его почерк – аккуратный, чуть детский, с ровными строчками и маленькими, тщательно выписанными буквами. Он всегда писал так, словно выводил каждое слово с особым тщанием, боясь ошибиться или быть непонятым. В детстве его заставляли переписывать письма по нескольку раз, добиваясь каллиграфической безупречности, и эта привычка осталась на всю жизнь.

Он писал о Греции – о беломраморных храмах, ослепительно сияющих под южным солнцем, лазурном море, такого цвета, какого она никогда не видела и не могла себе представить, запахе оливковых рощ, горьковатом и терпком, пропитавшем всё вокруг. О том, как стоял на Акрополе, глядя на расстилающийся внизу город, и думал о ней.

«Я смотрел на закат над Парфеноном, – писал он, – и представлял, что ты стоишь рядом. Как ты смотришь на это золотисто-розовое небо, как ветер играет твоими волосами, как ты улыбаешься своей особенной улыбкой, которую я так люблю. Мне казалось, что если я закрою глаза и очень сильно захочу, ты окажешься здесь. Но когда я открывал глаза, вокруг были только древние камни и чужие лица. И тогда мне становилось невыносимо грустно».

Она перечитывала эти строки десятки раз, пока бумага не истончилась на сгибах. Каждое слово она пропускала через сердце, смаковала, запоминала. Потом аккуратно складывала письмо, убирала в заветную шкатулку – ту самую, где уже лежала первая записка, полученная после выпускного экзамена, – и возвращалась к обычной жизни. К репетициям, спектаклям и бесконечным упражнениям у станка.