Гнездо

Знакомым я отправил несколько телеграмм о том, что уезжаю в путешествие. Зашел к родителям попрощаться. На новость, что завтра я ухожу в море матросом, Папа Кот залился неподдельным смехом:

– Какой из тебя моряк? Да ты и недели не продержишься на корабле, – рассуждал голос, прятавшийся за страницами «Die Königsberger Hartung'sche Zeitung»9[9]. — Для этого дела надо быть настоящим Кошаком!

Мама Кошка, должно быть, тоже приняла эту новость за шутку, потому никак на нее не отреагировала и пошла ставить чайник на плиту.

– Как идут дела в конторе? Что нового у госпожи Мяусовой? Часто вы общаетесь на службе? – раздался с кухни ее заинтересованный голосок.

Вот так я попрощался с родителями и с домом, в котором вырос, с домом, который не суждено мне будет увидеть вновь.

Прийдя на квартиру, я хотел выспаться перед дорогой и приготовить самое необходимое. С собой я возьму пару книг, вязаную шапку и один запасной комплект чистого белья.

Команда зверей — кочегары, машинисты, или Как не чокнуться в этом зверинце

Раньше назначенного времени пришел я в порт. Моросил мелкий дождь. Пристань была окутана плотным слоем тумана, поэтому большую часть пути я шел наугад. Когда сквозь мглу я наконец-то пробрался к «Комете», то сердце мое ожило и жалостно заклокотало. Корабль был огромный. Чуть постояв, окидывая взглядом судно вновь и вновь, я почувствовал восторг, а за ним и любопытство.

Однако, я осознавал, что со вчерашнего утра моя решительность подугасла. И злился на себя за слабость.

Помимо всего прочего я испытывал невыносимый холод, зубы непрерывно колотились, из пасти шел пар, шерсть и усы покрылись инеем. Какое-то время мне понадобилось, чтобы собраться с духом и взойти на трап.

Боцман стоял на палубе и раздавал указания матросам. Пес сразу узнал меня и очевидно был рад, что я пришел. Он провел меня на вторую пассажирскую палубу, показал мой кубрик и сказал, что через пять минут будет ждать на верхней палубе с остальными.

В 5.45 корабль был готово к отшвартовке. Из судового радио прозвучал голос капитана:

– Баковым на бак, ютовым на ют, по местам стоять, со швартовых сниматься!

К судну подошли буксиры. Команда корабля заняла свои позиции.

Был поднят парадный трап, Боцман поручил мне закрепить его. В этот момент, неожиданно для себя я почувствовал, как судно пробудилось и плавно пошло. Я слегка пошатнулся. Двигатель загудел, раздался протяжно тифон, темная как нефть вода стала закипать за кормой. Туман, который никак не хотел рассеиваться, придавал моменту таинственности и толику грусти. Внезапно я почувствовал, как в области груди застонало.

– Что это? – подумал тогда я. – Неужели я не хочу оставлять все то, что мне так ненавистно? Как мама и папа могли так со мной проститься? - я ужасно злился на них.

Следом я почувствовал комок в животе, кишки словно скрутило, будто нечто инородное доставляло мне дискомфорт изнутри, почти боль. Несмотря на безжалостный холод, подушечки лап вспотели, внутри я весь горел. Это не сердце подавало сигналы о помощи, это был мой страх: животный, неистовый, пахучий страх перед неизведанным, новым. Он отчаянно вопил своему хозяину о том, что они совершают ошибку, и пока не поздно, им лучше вернуться в свои привычные покои, пойти в привычную контору, вернуться к тому, что так знакомо и привычно.

«Зачем тебе понадобилось все ломать, у тебя все было, о большем мечтать нельзя! Надо быть благодарным судьбе за то, что она тебе дала! А как же твоя мама, какого неблагодарного сына она вырастила, что с ней станет? И это твоя плата родителям за все их жертвы? А как же твои друзья, они терпели тебя столько времени и это твоя им благодарность?» – не сдавался страх.

Чтобы уйти от этих мыслей, я решил всеми силами сконцентрироваться на работе, которой на пароходе хватало на всех с лихвой.

«Комета» представляла собой учебный пароход, где матросы проходили практику на кочегаров и машинистов. Судно было таким огромным, что принимало на борт до трехсот практикантов! Не удивительно, что на корабле легко было затеряться. Это был гигантский живой организм, который никогда не спал. Все его внутренности пульсировали в одном ритме, работая для общего блага – поддержания жизни корабля и его обитателей.

Судно состояло из трех палуб. Первая — для офицерского состава и преподавателей, там был буфет, кают-компания, великолепный рояль и множество портретов мореплавателей разных эпох. Вторая или, как еще ее называли, пассажирская, предназначалась для курсантов и матросов, две столовые и камбуз тоже располагались там. Шлюпочная палуба была самой высокой на пароходе. А в самом низу судна — кочегарня с тремя паровыми котлами для обучения кочегаров.

Пароход произвел на меня невероятное впечатление! Это была гениальная машина, которую ничто не может потопить и вывести из строя!

Мой первый рабочий день был наполнен безжалостной сыростью Балтики, черной угольной пылью, едким запахом пота и - непрерывной дрожью в лапах от напряжения и усталости. Раскаленный жар слегка подпалил мои усы, зато кок наградил самым вкусным обедом за вю мою кошачью жизнь! Только к вечеру я вдруг осознал, что главное испытание ждет меня впереди. Кубрик10[10] на семерых. Это было крошечное помещение, с трудом представлял я, как семь матросов способны в нем разместиться, да еще и попытаться выспаться. В первую ночь я так и не смог уснуть: мысль о том, что посторонние тела находятся в такой удушающей близости от меня, сводила с ума. Еще одна такая ночь, и я лишусь рассудка еще до следующей остановки в порту.

Дни на пароходе были расписаны поминутно: ранний подъем, зарядка, завтрак, построение, совместные лекции с курсантами, практика в машинном отделении или в кочегарной, уборка каюты, обед, вахта, ремонт судна, аврал11[11], ужин, отдых, отбой, и снова все по кругу. Мне была любопытна моя новая жизнь, и я почти ни с кем не общался.

Боцман, его звали Никола, и правда оказался добрым Псом. Стоит отметить, что вся команда корабля, включая капитана, относилась к нему с уважением, и часто шли к Боцману как за морским советом, так и в личных вопросах.

Когда погода была благосклонна к нам, морякам, я любил найти себе место на верхней палубе на самом носу судна и наблюдать путь по бесконечному морю. Жмурясь от солнца и удовольствия, когда пароход мчался на полном ходу вперед и ветер ободряюще обдувал мою морду. Клубы дыма возвышались над судном и оставляли за собой облачный след. Как же было приятно осознавать себя частью этого железного гиганта, знать, что и я приложил усилия своих лап для того, чтобы пароход шел, да так самонадеянно и дерзко, будто не существует в мире ни границ, ни суши!

Фантазии о моем остове помогали мне расслабляться и засыпать по ночам. Во сне я подымался на Маяк, гулял по лесу, ел ягоды прямо с веток, любовался закатами. В Подвал я теперь спускался не так часто. Не знаю, может у меня не оставалось сил на него. Утром я просыпался бодрым и отдохнувшим.

Пиво, раки/бабы, ананасы

Из Кёнигсберга пароход держал курс до Данцига12[12]. Я никогда раньше не покидал пределы Восточной Пруссии. Не зная, что ждет меня впереди и ничего не загадывая, я решил вручить себя в руки случаю, судьбе, некому плану, замыслу вселенной – назови это как угодно, мой друг! Силою воли я зарубал любые зачатки мысли о благоприятном исходе моего будущего. Когда ужас от осознания того, на что я решился — сбежать в море! — подползал ко мне слишком близко, я гнал его, неистово размахивая машкой13[13] по палубе, пока тот не пропадал с горизонта. Я отчаянно хотел быть белоснежным листом бумаги на этом этапе своего пути.

С воодушевлением влюбленного поклонника, Никола рассказывал матросам, что нет судна быстрее и надежнее в Балтийском море и за его пределами. Так я узнал, что над архитектурным планом «Кометы» трудились лучшие умы Пруссии, Германии, Российской империи и Королевства Великобритания. При строительстве корабля использовали самые передовые технологии нашего двадцатого столетия. Судно могло развивать скорость до четырнадцати узлов14[14]. А два бронзовых якоря отлили из колоколов Кирхи Лазденена15[15] — жители города их подарили в знак веры в судоходное дело Прусского флота. Многие вызывались разнорабочими на стройку, кто-то собирал пожертвования на материалы: все хотели, чтобы слава о пароходе разошлась по всему миру!

С первых дней на пароходе Никола учил меня всему, что умел сам: отбивать склянки16[16] каждые полчаса, что первое время казалось мне очень даже забавным, чинить тросы, удалять воду из ватервейсов, ремонтировать лебедки и грузовые стрелы. А еще у нашего Боцмана была удивительная способность располагать к себе абсолютно любого — было ли дело в его доброй морде, в огромном ли сердце и его магическом свечении, я не знаю.

Весь недолгий путь до Данцига я старался не отставать от бывалых матросов и был внимателен к замечаниям. Я правда старался. Возможно, впервые в жизни у меня появилось мое личное желание что-то сделать хорошо. Правда, я отмечал, как по старой привычке мне порой хотелось обидеться на критику и уйти в себя, замкнуться, мол, не нравится, ну и делай сам, раз такой умный! Но я запретил себе это делать, зная, что этот привычный путь заведет меня в тупик.

В гавань мы зашли на рассвете, небо было на удивление светлое, мягкий туман стоял над водой. Я хотел уловить запах города. В воздухе толпились звуки, доносившиеся с берега и соседних кораблей, но нос мой не ощущал ничего характерного. Точнее сказать, мне хотелось уловить нечто особенное, что отличало бы этот порт от любого другого.

К полудню солнце уже освещало всю гавань, был конец октября, но казалось, что мы вернулись в лето. «Комета» встала на якорь до вечера, поэтому можно было немного расслабиться и согреться после промозглой дороги.

Команда корабля состояла из восемнадцати зверей экипажа и ста сорока семи матросов и кадетов. Я делил кубрик с шестью матросами, как уже упоминал ранее. Пришло время, мой дорогой читатель, познакомить тебя с ними.

Один тебе уже знаком: Рыжий, молодой Кот, мейн кун, это его тогда мы видели в студенческой столовой. После первого семестра в университете на филологическом факультете, он решил бросить институт и пойти в море искать вдохновение. Рыжий мечтал написать книгу, только понятия не имел, о чем она должна быть. Во время своей вахты он читал — от эпистолярного жанра до эпопеи, поглощал буквально все, что попадалось в печатном виде в его крепкие лапы. А еще он носил брюки с манжетами на подтяжках, которые чертовски ему шли. Он был очень красивым и статным Котом, даже в этих дурацких подтяжках! Я чувствовал, как завись жрет меня изнутри, когда смотрел на него, а его нарочитая небрежность просто добивала. Уверен, дамы этому «гаду», не давали прохода!

Впервые я полез на мачту с Рыжим. Старший помощник капитана провел инструктаж для новичков. Из основного, что я успел запомнить, это что во время подъема на мачту и во время движения по вантам17[17] всегда надо сохранять три точки опоры, две передние лапы – одна задняя, или две задние – одна передняя. Задние лапы никогда не должны стоять на одной балясине18[18] — на случай, если она оторвется или сломается. Передние лапы всегда держать вертикально. Если вдруг резко закружится голова на высоте или просто станет страшно, то важно остановиться и пристегнуть страховочный пояс, ну или задействовать хвост, кто им не обделен.

– Если я кого-то из вас увижу пьяным на мачте, то сам выкину за борт! Или отправлю чистить чушки19[19], будете у меня черные как черти, – добавил старпом с хохотом.

Я был приятно удивлен, когда впервые подняться на тридцатиметровую высоту — оказалось, это проще простого. Без труда я залез на мачту с соблюдением всех рекомендаций и даже уговорил Рыжего подняться на самый верх. Хорошо помню, он тогда сказал:

— Только Кот может позволить себе сидеть на вершине мачты и любоваться красотой моря с высоты птичьего полета.

Другой мой сосед по кубрику — Енот, бывший священник по прозвищу Пастор. У него была одна жуткая особенность. Жуткая, потому что меня никто не предупредил о ней. И в первую же ночь, хоть и не спал тогда, я выпрыгнул из кровати, вдруг услышав монотонный голос, который нараспев читает проповедь на латыни. Минут пять я пялился на него и тер глаза, пытаясь понять, какого черта здесь происходит! В напряжении все ждал, когда из него полезут черти. Все остальные спали, и я был уверен, что спятил, рас вижу и слышу это один. Не зная, что предпринять, я потыкал его деревянной палкой, которая валялась под кроватью Рыжего. Он перевернулся на другой бок и захрапел. Утром, как только Пастор открыл глаза, я буквально набросился на него:

– Что это было? Я не спал из-за тебя всю ночь! – хотя, конечно, не спал я по другой причине, но все-таки.

– А, это... Надо было тебя предупредить, – зевнул он, расправляя лапами помятую, сонную морду.

– Ты не представляешь опасности для общества? – только когда выпалил, осознал глупость вопроса, но было уже поздно.

– Не паникуй ты так, – подключился Рыжий, – безобиднее души на пароходе ты не найдешь, чем наш Отец Фёдор. Он похлопал меня по плечу и пошел на зарядку.

За завтраком от Хвоста я узнал, что Пастор на семнадцатом году служения Богу стал атеистом. По каким причинам отрекся от церкви — никто не знал.

— А еще он перебирает четки лапками, когда волнуется или... когда врет, – понизив голос, добавила она.

Хвост была единственной девчонкой в нашем кубрике, да еще и Белкой. «Ну и хвост!» — подумал я, когда впервые ее увидел. У нее был роскошный, дерзкого красно-рыжего цвета хвостище. Она очень красиво рисовала акварелью, и вся стена над ее шконкой была увешена миниатюрными набросками, сделанные в разных местах. Хвост обожала готовить пасту, поэтому выращивала помидоры и базилик у себя под кроватью. А еще знала все о помидорах! Вот и в это утро, после сплетен о Пасторе, стала рассказывать о каком-то сорте помидор, семена которого планирует закупить на рынке Данцига. Пасту мы ели с ней почти каждый день. Стоит ли говорить, что через неделю я уже смотреть не мог на это блюдо. Мне нравилось наблюдать за Хвостом во время готовки, а если быть совсем честным, то я подглядывал, притворяясь, будто читаю книгу. Наблюдать открыто, да еще и болтать с девчонкой, для меня было чем-то из рода фантастики. Она всегда хорошо знала, что делает: с чем лучше сочетаются продукты, всегда точно чувствовала, до какой готовности надо довести макароны, даже не пробуя их на вкус. Хвост, Хорек и Дрозд были закадычными друзьями, как я позже понял. Эти трое всегда подшучивали друг над другом, хихикали, как дурачки, что ужасно раздражало меня в первое время.

А еще Хвост была помешана на морских узлах. Во время перекура она частенько учила меня как это делать правильно, например «боцманский узел».

– Эта вещь тебе точно пригодится, – сказала она. — Вот смотри, — и быстро начала делать лапками что-то, на первый взгляд, непостижимое.

Это было похоже на колдовство. Через несколько секунд все было готово.

– Этот узел пригодится тебе при работах на высоте.

В другой раз она показала «беседочный узел».

– Он пригодится, когда ты окажешься за бортом, – сердобольно произнесла Белка. – Смотри, одной лапой ты будешь тянуть к себе канат, свободный конец ты обмотаешь вокруг туловища и той же лапой завяжешь этот узел. Вот видишь, все просто, – довольная собой, подытожила белка.

Мне совсем не хотелось представлять подобную ситуацию, но ее советами я не стал пренебрегать и старался запомнить все со второго-третьего раза.

Еще с нами жил Дрозд Тихий – тот еще фрукт! И откуда у него столько сил и энергии, каждый вечер думал я, глядя на него.

– Ну что, кто сегодня со мной в «верю-не-верю»20[20]? — доставая из ящика жестяную сокровищницу доверху набитую кубиками, стаканчиками, деревяшками, игральными картами и фотокарточками обнаженных девиц. — «Ну и пошляк», — с пренебрежением думал я, впиваясь глазами в страницы книги, чтобы он вдруг не заметил мое презрение.

Судя по тому, как он каждое утро намазывал свой пробор пчелиным воском, а потом ворковал на камбузе с поварихами, было ясно, что Тихий был шалопай и слаб до дамского пола. А еще он любил плотничать, это мне уже Здоровяк рассказал в нашем кружке по вязанию. Все свободное время Тихий проводил в плотницкой, прямо бежал туда, как выдавалась свободная минута. Однажды, когда я проходил мимо, то не удержался и заглянул к нему, мне было интересно, что он там делает. Я застал его за тем, как он внимательно рассматривал и нежно ощупывал кусочек дерева.

– Тебе чего? – спросил он, растерявшись от того, что я застал его в интимный момент.

– Ничего. Стало интересно... что ты здесь делаешь, – сухо ответил я.

– Смотри, это мне передали из Цейлона, настоящий Красный Сандал, – он бережно вложил мне кусок дерева в лапы. – Он уникален. Он не гниет при контакте с водой. Чувствуешь, какая твердая плоть? А запах? - Мне понравилось то, как он говорил о дереве. С того момента я стал заглядывать в плотницкую почаще, когда мне хотелось что-то поделать лапками и отвлечься от неприятных мыслей. У Дрозда я научился, как правильно подготавливать древесину к работе, как ее кроить, находить дефекты и их шпаклевать, как сушить дерево до необходимой влажности. Мое первое мнение об этом пернатом было ошибочным, его отношение к плотницкому делу вызывало во мне уважение. Да и сам он уже не казался шалопаем, скорее... романтиком.

Другой мой сосед — ирландский волкодав Здоровяк, взрослый Пес родом из Шотландии, который подростком сбежал из дома и подался в матросы, с тех пор ходил по морям. Он был настоящим великаном с огромной головой, но при этом тощий, как скелет — из-за чего, видимо, часто сутулился. Шерсть его была вся в колтунах, и от него пахло углем и морем. Здоровяк явно был старше всех остальных в кубрике и частенько жаловался, как старик, на боли в зубах и суставах.

- Виски и шоколад прекрасно помогают при любой хвори, – философски наставлял он нас, потягивая свою анестезию. К слову, от шоколада все зубы его были черные — зрелище жутковатое, честно говоря, особенно когда он затягивал, широко разинув пасть, свои любимые шанти21[21], которых знал около сотни. Еще он очень гордился своей бородой, за формой которой тщательно ухаживал, не давая ей сильно зарастать.

Было еще кое-что: он любил вязать спицами. Первая вещь, связанная им много лет назад — тот самый желтый свитер Боцман. Никола всегда носил его в непогоду, хотя время изрядно успело потрепать подарок друга.

Ну и еще с нами жил Хорек, с которым ты, дорогой друг, уже знаком — это он в столовке рассказывал о своих приключениях с дельфинами. Могу по секрету добавить, что этот жулик приторговывает контрабандой. Под его матрасом всегда можно найти целый мир: от папирос до женских чулок. По молодости и глупости он любил подворовывать в портах, но когда Никола застал его «за делом», то весь вечер они с Хорьком беседовали, но вроде как это помогло ему больше не брать чужого. Мне же в нем нравилось больше всего то, как уверенность и отвага шли вразрез с его щуплым тельцем.

По вечерам он любил травить байки, остальным осточертело их слушать по сто раз, но я был новеньким, и этикет обязывал его рассказать, а меня — внимать. Как-то они с Рыжим принесли в публичный дом табака на крупную сумму:

– Стоим, значит мы, болтаем с девчонками, – рассказывал он, развалившись на шконке22[22] и ковыряя в зубах зубочисткой. — Тут подходят эти неприятные рожи. Стали расспрашивали про товар: мол откуда, сколько, чего хотим за него, и даже торговаться не стали, – он удивленно вскинул брови вверх.

— Меня это насторожило, — продолжал он. — Один из типов протянул пухлый конверт с деньгами, сумка с табаком висела у меня на плече, я не спешил ее отдавать. Тут я резко бью того по лапе, конверт падает, а из него высыпается порезанная газета! Еще свежая, это я по дате понял! Мы с Рыжим рванули к выходу! Чудом нас не повязали, не думаю, что мы вернулись бы на судно. Ну точно не на своих лапах, — подытожил он многозначительно.

Я же по-прежнему держался ото всех в стороне. Мне было трудно поддержать обычный разговор. В такие моменты я ужасно нервничал, говорил невпопад и старался как можно поскорее разделаться с беседой, чтобы уползти куда-то в тень.

К вечеру мы пришвартовались. Бывалые моряки уже были готовы к ночной попойке и рейду по борделям.

Никола позвал меня со всеми в трактир. Мне было любопытно посмотреть, как развлекаются моряки. Когда я ступил лапами на землю, то еще какое-то время ощущал фантомную качку во всем теле. Удивительно, как ловко тело приспосабливается к новому. Через полчаса на суше я и забыл, что провел двое суток в море.

Ночной порт напомнил мне улей: шумно, подвижно, каждый при деле, местами агрессивно, пахуче! Да, в ту ночь я познал его. Запах города во всех красках. Мы зашли в питейную у самой пристани. Там было еще больше шума и грязи. Матросы пили ром с пивом, спорили, ели мясо, пили водку, запивали джином, опять спорили. Периодически в разных частях трактира вспыхивали заварушки, но не перерастали в серьезные драки: так, клоки шерсти летели в разные стороны, в основном сопровождаемые собачей и кошачьей бранью. Самые неприхотливые засыпали на грязном полу из смеси сена, блевотины и табака. Весь вечер я был наблюдателем, мне не хотелось напиваться, драться и рассуждать о смысле жизни. Мне быстро наскучило это пьяное веселье, пиво разморило мое и без того уставшее тело, от него только хотелось спать.

Разгоряченные свободой, разговорами и алкоголем самцы из трактира направились в ближайший бордель. Хоть мне было любопытно, я понимал, что недостаточно пьян, чтобы пойти со всеми дальше. Эта возможность вызывала у меня отвращение. Решив, что впечатлений на сегодня хватит, я пошел на причал. Попасть на судно не было возможности, надо было ждать утра и остальных. Я приглядел сухую и, к моему удивлению, чистую коробку, свернулся в ней калачиком и под постепенно угасающий гул уснул крепким сном.

Едва солнце выглянуло из-за горизонта, как до меня стали доноситься голоса торговцев. Я неспеша потянул передние лапы, выпустив когти, сладко зевнул и высунул морду посмотреть, что да как. Все выглядело так, будто порт и не засыпал. Единственная разница по сравнению с ночью — меньше пьяных матросов шаталось по пристани. Я вылез из коробки, как следует размял задние лапы, выгнул спину и вдохнул прохладный воздух полной грудью. Умыв морду кулачком и разгладив усы, я решил пройтись вдоль лавок. Было интересно посмотреть, чем богат местный порт.

В первой же лавке добродушный хозяин угостил меня турецким сочным фиником размером с лапу Боцмана. До чего же он был сладок, нежная мякоть таяла во рту! Не скрывая восторга, я смаковал финик, прикрыв глаза и щедро мурча от удовольствия. Очевидно, выглядел я в тот момент уж очень эффектно, так как Еноты, проходящие мимо с чемоданами, остановились полюбоваться мной, а за одно и прикупить в дорогу тех самых фиников. Далее последовал пекан и сочная пахлава. Боже мой, я готов был поверить в существовании любых богов, пока поглощал нежнейшие слои теста, щедро пропитанные медом и орехами: мед тек по моему подбородку и лапам. Ох, как же я был рад, что начал завтрак с турецких сладостей!

– Первый покупатель угощается бесплатно! – бодро сказал хозяин лавки, от чего все угощения стали еще слаще.

Постепенно команда начала собираться у причала. Выглядели многие так, словно ими чистили гальюны23[23]. Рыжий опять пришел с подбитым глазом и опухшим носом. Есть и пить никто из подходивших не помышлял. Моряки морщили носы от пряных ароматов, тянувшихся со всех сторон. Когда команда меня обнаружила, я попивал свежесваренный индийский кофе со сливками, оттопырив мизинчик, как меня учила мама, и читал местную новостную прессу. Мой вид изрядно позабавил ребят, а я в свою очередь, глядя на них, был рад, что ночью ограничился одной пинтой Гиннесса и пошел спать в коробку, а не искать приключения на свой хвост.

Чуть не забыл! Хорек и Пастор стояли в обнимку с ананасами, когда я их увидел.

– Участвовали в аукционном предложении? – спросил я бодрым голосом. Увы, мою выдающуюся шутку никто не оценил.