Гнездо

Гнездо

Глава

Предисловие от автора

Дорогой друг, меня зовут Кот Симеон, я герой книги, которую ты держишь в руках.

Эту повесть я посвящаю тем, кто устал искать справедливость и правду, кто не видит смысла в своей жизни, кому невыносимо одиноко, но кто не готов сдаться. Неважно, сколько тебе лет, неважно в какой стране живешь — если тебе нужна поддержка или знак, что все наладится, то эта книга для тебя!

А пока я хочу, чтобы ты знал: как бы тяжело сейчас ни было, это пройдет. Я, Кот, говорю это, потому что знаю наверняка. На своей шкуре я испытал недетские трудности. Мне так и не удалось найти поддержку среди родных, однако я не смирился и не предал своё мятежное сердце.

А еще я верю, что у каждого Котёнка на земле должно быть счастливое детство. И порой достаточно, чтобы рядом был любящий и верный товарищ.

Моя история о невыносимом одиночестве, чувстве безысходности, страхах, разъедающих душу — и все-таки о надежде, заботе, которую способен подарить посторонний; о жажде жизни, мечтах, и о любви, конечно.

Если ты готов, то на страницах «лапописи» тебя ждут увлекательные, трогательные, местами мрачные и невероятные приключения Кота. Или, как сказал бы мой добрый друг Боцман, — это история моего пути к себе.

И знай, что ты замечательный! До встречи...

Секрет

Есть у меня секрет, никто о нем не знает. Прекрасная тайна — сказочная фантазия. Однажды попробовав, я смог найти в ней покой. Первое время я осторожно следовал за своим воображением, сейчас же, спустя годы, я с упоением отдаюсь процессу в самые тягостные минуты своего существования.

В такие моменты я просто закрываю глаза и в полудреме представляю себе место: очень тихое, настолько тихое, что если навострю уши, то могу различить шелест дуба и тиса. Здесь спокойный морской воздух, и иногда, если захочу, до меня долетают крики гагарки, тупика или буревестника. Мой мокрый нос может уловить аромат, какой только пожелает. Порой там пахнет рыбой, сосной, водорослями, цветущим клевером и морской пеной, в другие дни – свежей травой, буревестником, скалами и оранжевым солнцем. Трава вокруг ослепительно изумрудная, как же люблю я нежиться в ней под игривыми лучами солнца. Здесь я сам себе кажусь красивее: серая шерсть лоснится на свету, будто я вымыл ее самым дорогим шампунем, роскошные длинные усы закручиваются на концах, как у гусара, а белоснежные лапки и кожаные подушечки, мягкие, как у котёночка.

Мое секретное место — это опустелый остров. Добраться до него можно только по беспощадному океану. Птицы вьют гнезда на скалах, а морские котики отдыхают на побережье после долгой дороги. В глубине острова — густой лес, там растет дикий крыжовник и ежевика, а на утесе возвышается таинственный Маяк.

Если ты заглянешь со мной в эту заброшенную башню, то у входа увидишь молочного цвета колонны, гладкий и теплый пол из каррарского мрамора1[1], выложенный мозаикой в пастельных тонах. В жаркие дни я люблю развалиться на полу, прижавшись щекой к прохладной поверхности камня. Когда океан приносит на остров холодный ветер и мрамор еще хранит тепло, я переживаю волнующие моменты, прикасаясь к мрамору подушечками своих лап. Если бы меня спросили, за что не жаль отдать с жизнью, я бы сказал не задумываясь, — за это касание.

Обожаю сквозной проход на первом этаже — здесь из центра зала я могу наблюдать, как с одной стороны на меня смотрит бесконечный океан, а с другой – манит густая чаща.

Следуй же за мной по винтовой лестнице, уходящей улиткой ввысь, и я покажу тебе верхнюю часть моего убежища! Ступени высокие, мне приходится хорошенько оттолкнуться лапами, чтобы допрыгнуть до следующей. Посмотри на эти металлические перила, в которых выкованы сцены из древних звериных мифов. Вот разбойник медведь Прокруст, он обманом заманивает невинных путников в свою проклятую берлогу и безжалостно, с упоением их калечит — когда я смотрю на этот рисунок, холодок пробегает у меня по спине и шерсть становится дыбом. Выше, выше по лестнице — лев Кронос поедает своих детенышей, которых ему смиренно подносит в лапах Рея. Хотел бы я не знать подобного материнского предательства. Ты только посмотри на следующую сцену, мороз по коже от застывшего ужаса в глазах антилопы Дафны, не сумевшей убежать от любви буйвола Аполлона. А дальше у меня перехватывает дыхание — смотри, в конце лестницы моя любимая Медуза Горгона, которую все считают чудовищем — а ведь она просто дикая кошка, которая пострадала от жестокости двух богов. Вот она, выкованная в железе, со змеями в голове, несчастная моя Горгона.

Между этажами притаилось еще одно сокровище - это миниатюрное окно-роза2[2] в готическом стиле. Если ты заглянешь ко мне на восходе или закате дня, то увидишь, как свет рассеивается сквозь витражи и все тело Маяка утопает в изумрудном излучении.

А теперь подними голову. Там, на своде, под самым потолком смотрит на нас все та же Горгона. Видишь, она не чудовище! Она живая! Ее зеленые глаза блестят, сколько в них доброты! Влажный нос чуть вздернут, рот приоткрыт, едва уловимая усмешка застыла в мозаике на века. Змеи, окутавшие ее голову, покорно смотрят на свою хозяйку.

Выход на смотровую площадку я плотно заколотил, отсюда ты не увидишь мой холодный океан. Вот он, последний этаж, здесь я бережно храню источник света – лампу, которая не горит уже с сотню лет.

В этом Маяке есть глубокий Подвал. Спуск к нему совсем неприметный, о нем знаю только я. Тебе не стоит идти со мною вниз. Могу лишь сказать, что по неизвестным для меня причинам я вынужден спускаться туда в те тягостные дни, когда мечтаю испариться. В моем Подвале холодно и очень темно. Там такая густая и вязкая тьма, что если запустить в нее лапу, то можно ощутить кожей ее болезненную пустоту.

Спустившись по лестнице, я делаю шаг вправо и упираюсь лапами в сырую стену, вдоль нее иду вперед шесть шагов, потом становлюсь к стене спиной, еще два шага вперед к центру комнаты, там мои лапы натыкаются на огромный сундук из холодной коровьей кожи. Он мне достался от предков, семейная реликвия. Но я бы никогда не передал его своим детям. Когда-нибудь я найду способ избавиться от него навсегда. Ну а пока он здесь. И, прежде чем поднять его крышку, мне надо собраться с духом. Каждый раз, стоя возле него, страх разъедает мне внутренности. Я знаю, что меня там ждет. Делаю глубокий вдох, чувствую, как пар идет из пасти, и одним резким движением откидываю тяжелую крышку этого гроба. Когда–то я поместил туда отвратительное чудовище, которое обнаружил в себе. Иногда я прихожу его покормить. Как же я не хочу этого делать, как же мечтаю забыть о нем навсегда! Но что-то заставляет меня спускаться сюда вновь и вновь, открывать этот проклятый сундук и сидеть часами наедине с чудовищем в невыносимом холоде и абсолютной темноте.

Знакомство

А что, если умирать совсем не страшно? Что, если в тот самый момент невозврата уже и боли нет... Нет ничего... кроме вечного сна и... одиночества? – опять задаю себе этот вопрос и перевожу взгляд с черной точки на стене на содержимое комнаты.

Заброшено. Пусто, несмотря на мебель, будто меня давно здесь нет. По низу тянет сквозняк. Всюду позорный слой пыли, смазанные отпечатки от моих лап. Железная кровать плюхнулась слева от окна, в углу напротив — ажурное кресло в стиле ампир, рядом с ним умывальник, серое полотенце обреченно висит на гвозде. По центру комнаты неестественно красуется стол с вышитой салфеткой — мамина работа. Старая скрипучая дверь с толстенным слоем краски уже забыла свой изначальный цвет. Под дверью огромная щель смотрит на меня с торчащими, мясистыми занозами, словно безобразная зубастая пасть. Так и манит сунуть лапу и резко дернуть, чтобы впились все разом.

Сидеть в кресле неудобно, плечи неестественно напряжены, конечности затекли, хочется их размять. Хотя нет, нормально, потерплю. Чувствую напряжение в теле и в мыслях – мои постоянные спутники, уже и не припомню иного. Битый час пялюсь в стену напротив. За окном потемнело. Пора спать. Жду, когда соседи за дверью перестанут греметь посудой. Дети наконец-то разбежались. Все еще слышу их голоса, но теперь приглушенно. Слава Кошачьим богам, разошлись! Тихонько пробираюсь в кухню, наспех съедаю две небольшие кильки, запиваю крепким, сладким чаем и иду умываться.

За последние два года самостоятельной жизни я сполна ощутил все прелести коммунальной системы. Чтобы не портить себе настроение в стычках на ровном месте с соседями, которым до всего на свете есть дело, пришлось разработать беспроигрышную стратегию общения. Чем, кстати, я очень горжусь. Я просто ложусь позже и встаю раньше остальных. Поэтому практически не вижу эти недовольные и угрюмые морды. Только слышу по вечерам, как жизнь кипит за стеной.

Сегодня открыл глаза за три минуты до того, как прозвенел будильник. Мог бы уже и не заводить его, тревожные мысли — прекрасная альтернатива самому громкому будильнику, помогают окончательно проснуться и настроиться на день. Правда, если действительно не заведу, то не сомкну глаз из-за страха проспать и опоздать на работу.

Умылся, закинул в рот кусок безвкусного сала и ломтик пресного хлеба. Плетусь на трамвайную остановку, нет, скорее волоку свое тело к «работе мечты», как однажды выразился мой отец.

– Тебе предложили работу мечты, что тебе еще нужно от жизни? - укоризненно спросил он меня, когда я не проявил восторга насчет должности, о которой он похлопотал для меня без моего ведома.

Дорога до конторы занимает сорок минут. Небо приветствует меня раскатами грома. Будто смеется: «Ну что, слабак, и это по-твоему жизнь?!». Небеса темно-серые, с редкими просветами черных пятен. Закралась надежда: может сегодня обрушится проливной дождь такой силы, что смоет все на своем пути? Как завороженный, всю дорогу пялюсь на матово-серое полотно, ощущая при этом необъяснимое возбуждение.

Стоило переступить порог канцелярии, как меня поглотила рутина рабочего дня. В воздухе парит запах кофе, смешиваясь со стойкими ароматами духов и кислыми нотами табака.

Периодически до ушей доносятся отрывки разговоров: коллеги жалуются на детей, на родителей, обсуждают мужей, жен и, конечно, начальство. Как же я ненавижу эти сплетни! Каких усилий стоит мне не заорать в голос: «Заткнитесь! Уйдите все или закройте свои пасти! Зачем вы сюда пришли? Вот ты, в сером заштопанном костюме, не нравится жена – ради бога, разведись, уйди к любовнице! А ты рыжая, — ненавидишь его храп — да не терпи, так и скажи ему, почему он должен догадываться о том, что происходит в твоей пустой голове! И спи отдельно, в конце концов!». Но вместо этого я сижу с невозмутимой мордой, эдакий сфинкс3[3], образец умиротворения и благодати. Вот же клоун.

Я всегда предпочитал держаться в стороне от так называемого «коллектива» и быть как можно менее заметным. К слову, я прекрасно справлялся с этой задачей. Руководство ценило мои качества, ну еще бы, ведь я ни с кем не конфликтовал, не сплетничал, не опаздывал, не уходил раньше с рабочего места, не был инициативен и просто не умел отказываться от дополнительной нагрузки.

Бывало, в выходные дни я встречался с немногочисленными знакомыми. Они, как мне казалось, поддерживали во мне «дух социального существа». Иногда вместе мы слушали радио. Я наблюдал, как они обсуждают друг друга за спиной, смакуют подробности скандальных новостей, даже сам не гнушался поддакивать им в этих игрищах. Они зачем-то делились со мной личным, чем загоняли меня в тупик, ибо как вести себя в такие моменты и что говорить, я не имел понятия. Все, что от меня требовалось – это состроить морду поумнее и как можно вдумчивее молчать.

Мне нравилось казаться хорошим: я никогда не перебивал рассказчика, предоставлял возможность выговориться, был мягок и неболтлив, не имел привычки впускать кого-либо в душу, хотя никто особо и не пытался туда попасть. Уверен, они не догадывались, какими ценными качествами дружбы я обладал, при этом сам я постоянно недоумевал, почему они продолжают со мной общаться. У меня не было желания сблизиться с кем-то по-настоящему и всегда было тревожно среди других.

По пятницам иногда мы посещали суаре4[4], в выходные меня звали играть в футбол и городки5[5]. Я чувствовал себя лишним всегда и везде. Как-будто был уродливой пятой лапой, неуместно торчавшей оттуда, где ее быть не должно.

В остальное время я читал. Мне нравилось состояние после прочтения хорошей книги, когда я оставался под таким сильным впечатлением, что мог по несколько дней только и думать о том, что накануне узнал. Это отвлекало от реальности. Особенно чтение было спасением в те ночи, когда приходила бессонница. Тогда я читал до рассвета, пока не засыпал в обнимку с книгой на пару часов и после, совершенно разбитый, ехал в контору.

Где-то очень глубоко внутри меня сидела тяга к творчеству, которая периодически рвалась наружу. Бывали дни, когда мне отчаянно хотелось рисовать или писать стихи, при этом я ужасно стыдился того, что в итоге получалось. Я всегда поспешно прятал или уничтожал свои работы, чтобы, не дай бог, кто-то не обнаружил их и увидел в них меня. Но спустя время я непременно доставал краски и начинал вновь писать. Когда я творил, то испытывал постыдные чувства: радость, восторг и возможность быть собой. Я беззаветно любил то, чем занимался, и оттого казался сам себе бесконечным.

Изредка я встречался с родными, эти сборы носили символический характер. Радости и теплоты от встреч не было, скорее наоборот. Я считал своей обязанностью навещать родителей, а если долго этого не делал, то чувство вины не заставляло себя ждать.

Еще с детства я усвоил важный урок: если хочешь заслужить любовь — будь послушным и удобным. Поэтому я старательно и беспрекословно выполнял советы и наставления родителей, даже когда не был согласен с ними. Я также хорошо знал, что не должен расстраивать маму, ведь сколько ее помнил, у нее всегда были проблемы со здоровьем, о чем родные не уставали мне напоминать. В те редкие моменты, когда я пытался говорить открыто о своих чувствах и мыслях, меня наказывали ледяным молчанием и безразличием.

Будучи котенком, я не знал, как справляться со своими эмоциями: обычно я забивался в самый темной угол, где слезы от обиды душили меня, ненависть оглушала, а грусть и вина затягивали туда, откуда я не мог выбраться в одиночку. В такие дни мне хотелось, чтобы меня никогда не было. Постепенно, благодаря примеру родителей, у меня получилось неплохо адаптироваться. Я как будто смирился с жестокостью и несправедливостью, и научился воспринимать жизнь отстраненно, стараясь не обращать внимание на свои и чужие переживания.

Пока я взрослел, часто попадал в ситуации, выход из которых найти мне не представлялось возможным. Помню, как-то милая незнакомка на улице попыталась завязать со мной разговор, я тогда был подростком. Как же я разволновался, ты бы видел! Я так и не смог выдавить из себя ни слова, просто молча убежал от нее. Какой позор! А когда я стоял в очереди за колбасой или заходил на почту, то обязательно находился грубиян, который цеплял именно меня из всей толпы, так еще и умудрялся облить грязью с ног до головы, совершенно беспочвенно. А что я? Стоял, как воды в пасть набрав! Я понятия не имел, как надо повести себя Коту в такой ситуации. Все силы уходили на то, чтобы сдержаться и не разрыдаться от обиды в присутствии посторонних. Страх парализовывал меня. После каждого такого случая я ночами прокручивал эти болезненные ситуации в голове, придумывая остроты этим гадам, ставил на место одним словом нерадивого грубияна, и, конечно, выглядел очень воинствующе в своих глазах. Самое обидное, мне не хватало ума сделать какие-то выводы и повлиять на то, чтобы подобное никогда не повторялось со мной вновь. В итоге, все сводилось к тому, что я уговаривал себя, что все не так уж плохо, все обязательно разрешится, в конце концов, может, это я что-то не так понял и никто не хотел меня обижать... а вот уж в следующий раз я им точно покажу, каждый получит по заслугам, они все еще пожалеют, что связались со мной!

Что еще нужно знать тебе обо мне? В остальном я был обычным кёнигсбергским Котом. Вырос в большой, порядочной семье, своевременно окончил гимназию, получил среднее образование, по несчастливой случайности — должность канцеляриста, имел знакомых и не имел никакого интереса к жизни.

Мне часто в детстве говорили небезразличные коты, кем мне стоит быть и чем заниматься, какую профессию выбрать, с кем лучше дружить, а с кем не связываться. Я был послушным котенком, поэтому поначалу прислушивался к мнению и советам других. Спустя годы я набрался смелости признаться себе, что никакого удовольствия от исполнения чужих желаний во благо себе не получаю и иду по ложному пути. Понимание это еще больше озлобило меня. Я решил, что был одурачен, но время ушло, делать уже было нечего. Может, все само собой разрешится хоть в этот раз... Как думаешь?

Неожиданная встреча

Опять. Бессонница. После безуспешных попыток очистить голову от мусора и провалиться в сон, я наконец-то решаю встать с кровати. До начала рабочего дня еще несколько часов. Завтракать не хочу. Умылся, собрался и пошел на трамвайную остановку. Совершенно истощен: лапы кажутся свинцовыми, в пасти неприятный привкус, как во время болезни. Утренняя свежесть помогла мне немного очнуться. В такую рань довольно быстро добрался до места. До работы полно времени.

На углу здания горит свет из окон, открыта столовая, куда обычно захаживают студенты. Подошел поближе. Через окно я увидел компанию за столиком, те ребята явно еще не ложились спать после веселой ночи. Они вели себя шумно: смеялись, что-то оживленно обсуждали с работниками столовки, которые охотно поддерживали разговор, пока мыли полы и протирали столы. Наблюдая с улицы за неопрятным Псом, лохматым рыжим Котом и, кажется, Хорьком, я тщетно проигрывал в борьбе с соблазном зайти внутрь и послушать, над чем таким они там смеются. От них веяло чем-то... другим.

Как только я переступил порог, в нос тут же ударило едкое облако запахов из тушеной капусты, супов, вареных овощей, мяса, свежей выпечки и пареной рыбы. Я взял поднос, поставил на него стакан черного чая и порцию сливок, тихонько присел за свободный стол возле шумных ребят. Признаюсь, что никогда не был большим охотником до чужих разговоров, но я чувствовал, что этот случай особенный. Поэтому, повернувшись в пол оборота к компании, навострив свои маленькие ушки, я стал нагло слушать.

— Когда этот гигантский монстр проплывал вровень с нами, вся команда молилась, чтобы чудовищу не пришло в голову пробить носом корпус судна! – рассказывал Рыжий Кот. — У нас бы не было ни единого шанса на спасение! Даже если эта тварь по каким-то причинам решила бы нас всех не жрать, насытив брюхо половиной команды, как думаете, сколько у нас осталось бы времени до того, как мы начали корчиться в предсмертной агонии, умирая от холода, в ледяных водах Северной Атлантики? — будто спрашивал он у аудитории. Ответа не последовало. На лицах слушателей я читал ужас и возбуждение.

До чего же этот Рыжий был хорош! Его бабка-баронесса наверняка была мейн-куном, а каковы усы!.. Левый глаз у него был подбит и заметно припух нос, чему ни он, ни его товарищи не предавали никакого значения. Пушистая рыжая морда с большими белыми клыками пылала здоровьем и молодостью.

— Ощущение, будто по воде плывет каменная глыба, сошедшая со скалы, – глядя куда-то в сторону, задумчиво, почти шепотом говорил Рыжий.

— Клянусь своими усами, эта рыбина видела самих динозавров! – после небольшой паузы и будто очнувшись ото сна, воскликнул он, чем сильно напугал молоденькую официантку.

Я же чувствовал, как волоски на коже зашевелились, зрачки расширились, дыхание замерло, инстинкты обострились. Воображение рисовало монстра, словно с другой планеты, живущего в недрах темных и ледяных вод Гренландии, встреча с которым может стоить жизни морякам. Тогда я готов был, не задумывая отдать одну из своих — за шанс увидеть эту акулу.

Рыжий собрал вокруг столика весь персонал столовой, который напрочь забыл о своих обязанностях. Все до единого были поглощены его животной харизмой. В ответ на эту невероятную историю юркий серый Хорек в черном бушлате и бескозырке из темно-зеленого сукна, воспользовавшись паузой Кота, завел свою шарманку:

— А мне как-то довелось плавать на спине дельфина по Средиземному морю! И знаете, что скажу я вам, эти ребята милейшие создания, дружелюбнее я не встречал существ! – торопливо пробормотал он.

— Группа дельфинов, резвясь, плыла перед нашим парусником, когда тот задел риф – продолжил Хорек совсем в другом ритме. — На судне начался жуткий аврал, это была моя первая неделя матросом. В суете и по своей глупости, я упал за борт, – выпучив глаза выдал он. – А плавать-то я не умел.

Молоденькая официантка, сидевшая с краю столика, лапой прикрыла вырвавшийся сценический «АХ!», видно так испугавшись за Хорька.

— Никто, кроме дельфинов, этого не заметил, – улыбаясь глазами ее реакции, продолжил Хорек. — Они мигом окружили меня и помогли взобраться на спину к одному из сородичей. Пока команда корабля была занята устранением небольшой течи и ждала подмоги с соседнего судна, дельфины обучили меня уверенно держаться на воде и плавать в стиле «баттерфляй»6[6], а вдобавок познакомили со всеми членами стаи. В какой-то степени я теперь тоже дельфин, по крайней мере, плаваю не хуже своих новых братьев и сестер, – гордо заверил присутствующих счастливо спасенный.

«Вот же заливает!» – подумал я. Однако за этими увлекательными и живыми рассказами я совсем потерял счет времени, мой рабочий день уже давно начался. Как же не хотелось расставаться с этими новыми эмоциями, которые обрушились на меня таким неожиданным образом.

Из всей этой шумной компании больше всего привлек мое внимание Пес, который за все время не проронил ни слова. Лишь изредка он дружелюбно вилял хвостом и кивал головой в знак согласия, когда его товарищи наперебой рассказывали о себе. Это был трехцветный голубоглазый сенбернар, я тогда подумал — добряк от головы до кончика хвоста. Выглядел он старше остальных, его старый желтый свитер пестрел заплатками и торчащими отовсюду нитями. Периодически Пес покуривал трубку из красного дерева, которую не выпускал из лап. Остальные участники застолья называли его «Боцманом»7[7].

Когда моряки засобирались уходить, какая-то неведомая сила подхватила меня и рывком подбросила к сенбернару.

– Доброго утра, уважаемый, – сказал я. – Возьми меня к себе на судно матросом. Пес оглядел меня бесхитростным взглядом:

– Как тебя зовут, друг? – мягким голосом спросил он.

– Симеон.

– Симеон, когда ты готов приступить к работе? – мне почему-то было спокойно возле этого большого и неопрятного Пса.

– Сейчас, – не колеблясь, ответил я.

– Ну, дружок, сегодня у нас выходной, но твой настрой мне нравится. Приходи завтра к шести утра в порт с вещами, если не передумаешь. Завтра мы уходим. Вообще эта работа непростая, тебе будет нелегко, особенно первое время. Но если ты готов трудиться и дружишь с головой, то быстро всему научишься. Судно называется «Комета». Пришвартовались мы на дальнем причале.

– Я приду, – и я крепко пожал его большую мохнатую лапу, через спутанную шерсть почувствовав его мозолистые подушечки. Должно быть, этим лапам много чего пришлось повидать.

Оттуда я прямиком пошел в контору. Сказал управляющему, что неизлечимо болен и сегодня же отправляюсь на воды — такова моя последняя воля. Никому из коллег я ничего не объяснил. Мне захотелось пойти до дома пешком: надо было попрощаться с Кёнигсбергом. С тем самым городом, в котором за столько лет я так и не смог найти себе места и стать своим. Тогда я понятия не имел, буду ли скучать по нему, вспоминать, сравнивать...

Лапы повели меня в западную часть, на самую окраину, в Амалиенау8[8]. Гулять там всегда мне доставляло большое удовольствие, особенно в начале осени. Нечто магически успокаивающее витало здесь в эту пору. Район отличался от основной части города роскошными виллами и особняками. Эти здания были щедро украшены пестрящими орнаментами с растительностью, насекомыми и животными. Формы и линии лепнины были плавные и четкие. Могучие извилистые деревья наклонившись, охраняли небольшие частные виллы, и казалось, будто гуляешь по живописному саду среди прусских домиков из красного кирпича. Когда я неспешно ступал по дороге, то сквозь тишину эхом разносился нежный шелест сухих листьев, щебет птиц долетал до моих ушей с разных сторон, ветер игриво бегал по макушкам деревьев, совсем рядом из кирхи доносился медовый звон колоколов – все это меня умиротворяло, и сам момент казался особенным. Должно быть, я тогда выглядел совсем глупо со своей блаженной улыбкой на мечтательной морде. Само небо благословляло меня в путь.