«Возрожденная из пепла»

Столовая поместья оказалась огромным залом с высокими стрельчатыми окнами, через которые вливался последний, багровый свет заходящего солнца. Стены были увешаны тяжёлыми гобеленами с изображениями древних битв и мифических существ, чьи глаза, казалось, следили за мной с холодным любопытством. В центре стоял длинный стол из тёмного, почти чёрного дуба, отполированного до зеркального блеска.

Он был накрыт на двоих.

На двоих.

Моё сердце предательски забилось чаще, отдаваясь глухим эхом в висках. Директор будет ужинать со мной. Наедине. В своём собственном доме, куда меня привезли против воли, переодели в чужую одежду и перекрасили волосы в цвет заката.

Что он задумал? — пронеслось у меня в голове. Может, это допрос? Или... что-то ещё?

Слуга в безупречной ливрее бесшумно отодвинул для меня стул с высокой спинкой, обитой тёмно-красным бархатом. Я села, чувствуя себя самозванкой в чужой сказке. Красные штаны свободного кроя и вишнёвая рубашка, которые выбрали горничные, оказались на удивление удобными, но чёрный кожаный пояс и строгие сапожки придавали мне вид не студентки-травницы, а... кем? Охотницей? Беглянкой? Принцессой в изгнании?

А узоры на спине... они слегка покалывали. Словно живые. Каждый раз, когда ткань рубашки касалась их, по коже пробегала лёгкая, почти приятная волна жара, заставляя меня нервно ёрзать на стуле. Я инстинктивно провела рукой по спине, чувствуя эти странные выпуклости под пальцами.

Что это такое? И почему они появились именно сейчас?

Тяжёлые дубовые двери отворились с мягким скрипом, и вошёл он.

Эларат Маркс сменил парадный мундир с серебряными аксельбантами на более простой, но не менее безупречный наряд: тёмно-синий камзол с серебряной вышивкой по воротнику, чёрные брюки, высокие сапоги без единой морщинки. Его светлые волосы были собраны в хвост, открывая острый профиль и высокие скулы.

Он остановился в дверях, увидев меня.

И на мгновение — всего на одно, короткое, почти неуловимое мгновение — в его серовато-синих глазах мелькнуло что-то, что я не могла назвать иначе как узнаванием. Не удивление. Не интерес. А именно узнавание — словно он увидел кого-то, кого давно искал. Или кого-то, кого давно боялся увидеть.

Его взгляд скользнул по моим огненно-красным волосам, задержался на секунду, и в его зрачках словно вспыхнула искра, тут же погашенная ледяной стеной самоконтроля.

Затем его лицо снова стало непроницаемым, как мраморная маска. Но я уже видела это. Я уже почувствовала этот момент. И он изменил что-то во мне — что-то, что я не могла назвать, но что заставило моё сердце сжаться странным, болезненным образом.

— Леди Кроус, — произнёс он, подходя к столу. Его голос был ровным, но в нём слышалось напряжение, натянутая струна. — Вы выглядите... иначе.

— Это из-за краски, — поспешно ответила я, теребя прядь волос, которая, к моему раздражению, оказалась на удивление мягкой и тяжёлой. — Горничные говорят, что моя одежда была обработана какой-то субстанцией. Я не нарочно. Я могу смыть это, если вам это не нравится. Я найду способ... пемза, зола, может быть, заклинание обесцвечивания... я слышала, что в алхимии есть...

— Нет.

Это слово прозвучало так твёрдо, что я вздрогнула и убрала руку от волос. Он уже сидел напротив меня, наливая тёмно-рубиновое вино в хрустальный бокал. Его пальцы были длинными, аристократичными, с тонкими серебряными кольцами. И эти же пальцы чуть-чуть дрогнули, когда он поднимал бокал к губам.

— Оставьте как есть, — добавил он тише, не поднимая глаз. — Вам идёт этот цвет.

Я моргнула, совершенно сбитая с толку. Комплимент от человека, который час назад допрашивал меня под действием сыворотки правды и держал в этом поместье как в золотой клетке, прозвучал почти оскорбительно.

«Он что, издевается?» — подумала я, но вслух лишь сухо произнесла: — Благодарю за заботу о моём имидже, милорд. Хотя я предпочла бы свои собственные волосы. И свою собственную одежду. И свою собственную жизнь.

Он медленно поставил бокал на стол. На его губах играла тень усмешки — кривой, горькой.

— Если бы это был плен, леди Кроус, вы бы не смогли так свободно выражать своё мнение. И уж точно не бросали бы в меня подушками.

Моё лицо вспыхнуло. Он помнит. Конечно, он помнит — подушка улетела в окно при нём. Я никогда не смогу смотреть ему в глаза после этого.

— Это было... непреднамеренно, — пробормотала я, отводя взгляд. — Я просто... хотела показать, что не согласна с...

— С тем, что вас держат здесь против воли? — закончил он за меня, и в его голосе прозвучала такая усталость, что я замолчала.

Начался ужин — молчаливый, напряжённый, полный недосказанности. Блюда подавали бесшумные слуги, словно тени: суп из лесных грибов с трюфельным ароматом, запечённая дичь с травами, фрукты в меду. Я почти не ела — кусок застревал в горле. Эларат ел мало, пил ещё меньше, и всё время, пока мы сидели, я чувствовала на себе его взгляд.

Он изучал меня. Не как студентку. Не как подозреваемую. А как... загадку, которую он боялся разгадать, но и отвести взгляд не мог.

Я пыталась сосредоточиться на еде, но каждый раз, когда поднимала вилку, чувствовала его глаза на себе. Это было невыносимо. Это было... опьяняюще.

— Лорд Маркс, — не выдержала я наконец, отставляя бокал так резко, что вино расплескалось по хрусталю. — Почему я здесь? Почему не в академии, не под следствием, не в тюрьме, в конце концов? Вы сказали — домашнее обучение. Но это не похоже на обучение. Это похоже на...

— На что? — приподнял он бровь, и в этом движении было столько надменности, что мне захотелось швырнуть в него хлебной булкой.

— На плен, — выпалила я.

Он усмехнулся. Впервые за весь вечер — настоящая усмешка, от которой у меня почему-то перехватило дыхание.

— Тогда что это? — настойчиво спросила я, подаваясь вперёд. — Вы говорите, что контракт поддельный. Что кто-то стёр мою память. Но вы не сказали — кто. И зачем. И почему... почему вы смотрели на меня в кабинете так, словно знали меня всю жизнь?

Его рука, державшая бокал, замерла в воздухе. На мгновение мне показалось, что он ответит. Что он расскажет всё. Но он лишь медленно поставил бокал на стол и провёл пальцем по его краю.

— Вы задаёте слишком много вопросов, Лифиния, — тихо произнёс он.

И впервые за весь вечер он назвал меня по имени. Не «мисс Кроус». Не «леди Кроус». А Лифиния. От этого звука, от того, как его глубокий голос обвил моё имя, по спине пробежали мурашки, игнорируя любые узоры.

— Некоторые ответы могут оказаться тяжелее вопросов.

— Я имею право знать! — голос мой сорвался, и в нём зазвучали нотки отчаяния, которые я тщетно пыталась скрыть. — У меня убили родителей, когда мне было семь. У меня украли воспоминания. У меня украли даже мою внешность — посмотрите на мои волосы! Я не знаю, кто я!

— Знаете, — ответил он, и в его голосе прозвучала такая боль, что я замолчала, внезапно почувствовав себя жестокой. — Вы знаете больше, чем думаете. Просто ещё не готовы это принять.

Он встал из-за стола. Я тоже порывалась встать, но он мягко, почти неуловимым движением, остановил меня, слегка коснувшись края моего стула:

— Сидите. Пожалуйста.

И тогда я спросила то, что мучило меня с самого утра, с той самой секунды, как я проснулась и обнаружила пропажу:

— Мой медальон. Где он?

Эларат замер. Он стоял ко мне спиной, у высокого окна, за которым уже сгущались сумерки, окрашивая небо в цвета синяков. Его силуэт был резок и неподвижен, как изваяние.

— Я сохранил его, — произнёс он наконец, не оборачиваясь. — Лично.

— Почему?

— Потому что... — он помедлил, и я увидела, как напряглись мышцы его спины. — Потому что это единственное, что у вас осталось от них. А я... — он резко оборвал себя и повернулся ко мне. В его глазах было что-то, от чего у меня перехватило дыхание. — Я не забираю у сирот последнее. Даже если эта сирота — подозреваемая в сотрудничестве с «Блаженными вратами».

Он подошёл ко мне. Медленно, словно боясь спугнуть. Остановился в шаге от моего стула — ровно в том расстоянии, которого требовал этикет. Или... которого требовало что-то другое. Что-то, что не позволяло ему приблизиться.

— Дайте мне, — протянула я руку, глядя ему прямо в глаза.

Он не двигался. Смотрел на мою протянутую ладонь так, словно это была пропасть, через которую он не мог перешагнуть.

— Не сейчас, — сказал он тихо. — Когда вы будете готовы. Когда вы... поймёте.

— Что пойму?!

— Что этот медальон — не просто украшение, — произнёс он, и его голос стал почти шёпотом, хриплым и напряжённым. — Это печать вашего рода. И она... пробудилась. Как и вы.

Моё сердце пропустило удар. Воздух в лёгких вдруг стал слишком густым.

— Какого рода? — прошептала я. — Мои родители были простыми травниками.

Он не ответил. Вместо этого он сделал то, чего я никак не ожидала.

Он поднял руку — медленно, почти неохотно, словно преодолевая невидимое сопротивление воздуха — и кончиками пальцев коснулся моей щеки.

Один лёгкий, почти невесомый штрих.

И в тот же миг я почувствовала его. Не его кожу. Не его тепло. А что-то гораздо более глубокое — словно в моей груди отозвалась чужая боль, древняя, тяжёлая, вековая. Мой медальон, которого не было на мне, вдруг фантомно обжёг ключицу. Узоры на спине вспыхнули нестерпимым жаром, а в венах словно закипело золото.

Одновременно с этим Эларат резко отдёрнул руку, поморщившись, и я увидела, как на его бледных пальцах выступили крошечные, идеальные капельки крови.

Тишина в столовой стала оглушительной.

— Простите, — выдохнул он, отступая на шаг. Его лицо было бледным, как полотно, а в глазах плескалась такая бездна вины, что мне захотелось протянуть к нему руки. — Я забылся.

— Что это было? — прошептала я, прижимая ладонь к щеке, где он меня коснулся. Щека горела. Не от обиды. От настоящего, физического жара, словно он прижёг меня своим прикосновением.

— Ничего, — отрезал он, и в его голосе снова зазвучала сталь, защищающая его от меня, а меня — от него. — Забудьте. Вы устали. Ариетта проводит вас в спальню. Завтра начинаются ваши занятия.

— С кем? — спросила я, но он уже шёл к двери.

— Со мной, — бросил он через плечо.

И вышел, оставив меня сидеть за столом, накрытым на двоих, с горящей щекой и сердцем, которое билось где-то в горле.

Я не стала ждать Ариетту. Я встала, шатаясь, как пьяная, и вышла в коридор сама. Ноги вели меня куда-то — не в спальню, не в столовую, а куда-то ещё. Туда, где я могла бы найти ответы.

Западное крыло. Третья дверь налево.

Я шла по длинному коридору, освещённому лишь тусклыми факелами в железных держателях. Стены были увешаны портретами — мужчин и женщин в старинных одеждах, с серьёзными лицами и холодными глазами. Их взгляды следовали за мной, и мне казалось, что они знают то, чего не знаю я.

Третья дверь налево.

Я толкнула её, и она отворилась с тихим скрипом.

Галерея оказалась небольшой комнатой, освещённой лишь лунным светом, льющимся из высокого окна. На стенах висели портреты — не такие, как в коридоре. Эти были старше, темнее, с потрескавшейся краской и выцветшими лицами.

И в центре — один портрет, который сразу привлёк моё внимание.

Женщина. Молодая, красивая, с огненно-рыжими волосами, которые струились по плечам, как живое пламя. Её глаза — изумрудные, светящиеся в полумраке — смотрели прямо на меня. На её спине, сквозь тонкую ткань платья, проступали узоры — те самые, что были у меня.

И имя под портретом:

«Лифания Кроус. Первая из рода Фениксов. 300 лет назад».

Я замерла, чувствуя, как холодок бежит по позвоночнику.

Лифания.

Моё имя. Почти.

Я подошла ближе, протянув руку к портрету. Пальцы дрожали. Я коснулась рамы — холодное дерево, покрытое пылью веков.

— Ты похожа на неё, — раздался тихий голос за моей спиной.

Я вздрогнула и обернулась. На пороге стояла Ариетта. В её руках был поднос с чаем, но она не входила. Она просто смотрела на меня — с той самой смесью жалости и благоговения, которую я не могла разгадать.

— Ариетта... — прошептала я. — Кто она?

Горничная вошла в комнату, поставила поднос на небольшой столик у стены и подошла ко мне. Она остановилась рядом, глядя на портрет.

— Лифания Кроус, — тихо произнесла она. — Первая из вашего рода. Последняя, пока не родились вы.

— Что вы имеете в виду? — я повернулась к ней. — Какой мой род? Мои родители были травниками!

Ариетта посмотрела мне в глаза. И в её взгляде было столько скрытого страха и благоговения, что я невольно выпрямилась.

— Миледи... Лифа, — произнесла она, и в её голосе дрожали нотки, которых я раньше не слышала. — Есть вещи, о которых я не имею права говорить. Мой язык связан клятвой. Но одно я скажу. Тот цвет волос, который теперь у вас... я видела его однажды. Давно. На этом портрете. И на ещё одном. В закрытом крыле поместья. Портрете женщины, которая умерла больше ста лет назад.

— И как её звали?

Ариетта сглотнула, отводя взгляд.

— Её тоже звали Лифания. Лифания Кроус. И... — она помедлила. — Она была последней, пока не родились вы.

Я замерла, чувствуя, как мир вокруг меня начинает вращаться.

— Что вы имеете в виду? — прошептала я. — Что значит «последняя»?

Ариетта взяла меня за руку. Её пальцы были прохладными, но крепкими.

— Миледи, — тихо произнесла она. — Вы — не просто студентка. Вы — не просто сирота. Вы — та, кого ждали. Та, кого искали. Та, за кем охотятся.

— Кто охотится? — голос мой дрогнул.

Ариетта не ответила. Только тихо, почти беззвучно произнесла:

— К тому, что было написано в звёздах за тысячу лет до вашего рождения.

Она дёрнула меня за рукав, торопя прочь.

— Пойдёмте. Вам нужно отдохнуть. Завтра лорд начнёт ваши занятия. И поверьте мне, милая, — она остановилась у двери моей спальни и посмотрела мне прямо в глаза, и в её взгляде было столько скрытого страха и благоговения, что я невольно выпрямилась, — вам понадобится весь ваш сон. Потому что то, что он будет с вами делать... это не обучение магии. Это подготовка.

— Подготовка к чему? — прошептала я.

Она не ответила. Только тихо, почти беззвучно произнесла:

— К тому, что было написано в звёздах за тысячу лет до вашего рождения.

Дверь закрылась за ней. Щёлкнул засов.

Я осталась одна в огромной спальне, освещённой лишь лунным светом, льющимся из высокого окна. Медленно, словно во сне, я подошла к большому трюмо.

Огненно-рыжие волосы, струящиеся по плечам, словно живое пламя. Чужие, светящиеся в темноте глаза. И где-то там, на спине, узоры, которые я не могла увидеть, но чувствовала каждой клеточкой кожи. Они пульсировали. В такт моему сердцу. В такт чему-то ещё — далёкому, древнему, зовущему.

Я прижала ладонь к щеке, там, где меня коснулся Эларат. Жар не утихал. На коже не было ни царапины, но я чувствовала, как его кровь, его тьма, его проклятие отозвались на моё прикосновение.

И впервые за весь день я позволила себе подумать то, чего боялась больше всего:

А что, если я действительно не та, кем себя считала?

А что, если моя настоящая жизнь только начинается?

А что, если она будет очень, очень короткой?

За окном, в ночном небе, вспыхнула одинокая звезда — красная, как кровь, как волосы моей матери, как узоры, проступающие на моей коже.

А где-то в глубине поместья, в запертом кабинете, освещённом лишь камином, лорд Эларат Маркс сидел один.

На его столе не было бумаг. Не было отчётов.

Он сидел, сжимая в окровавленной ладони старый, потемневший от времени серебряный медальон с выгравированной птицей в круге пламени. Металл был горячим, почти раскалённым, но он не разжимал пальцев.

Он смотрел на капли своей крови, которые медленно засыхали на его коже — крови Стража, которая больше не могла касаться Ключа, не причиняя боли.

И впервые за много лет по его бледной щеке скатилась одинокая слеза, упав на холодное серебро медальона.

Потому что он знал то, чего ещё не знала она.

Он знал, как закончится эта история.

И он знал, что ничто — ни магия, ни власть, ни сама смерть — не сможет её изменить.

ГЛАВА 4.

Возвращение в Академию,

или Как меня снова отправили в поместье.

Утро в поместье лорда Первича началось с того, что я проснулась с ощущением, будто меня переехала телега с капустой. Голова гудела, в теле ломило, а на щеке всё ещё горело то самое место, где меня коснулся Эларат.

«Со мной», — сказал он вчера. «Завтра начинаются ваши занятия».

Я села на кровати, откинула балдахин и посмотрела в окно. Солнце только поднималось над верхушками деревьев, окрашивая сад в золотистые тона. Где-то вдалеке пела птица — звонко, беззаботно, словно не знала о том, что её хозяйка вчера чуть не сошла с ума от красных волос и узоров на спине.

Занятия.

Я провела рукой по волосам. Они были мягкими, тяжёлыми, тёплыми. И красными. Такими красными, что, казалось, могли бы осветить комнату, если бы в ней погасли все свечи.

Что он будет со мной делать? Чему учить? Как обращаться с огнём, который я не просила? С узорами, которые пульсируют в такт моему сердцу?

Я встала, подошла к трюмо и посмотрела на своё отражение. Из зеркала на меня смотрела незнакомка. Огненно-рыжие волосы, чужие глаза, узоры, которые я не могла увидеть на спине, но чувствовала каждой клеточкой кожи.

Кто ты? — спросила я у своего отражения.

Отражение молчало.

В дверь постучали.

— Войдите, — отозвалась я, поспешно накидывая халат поверх ночной рубашки.

Вошла Ариетта. В руках она держала поднос с чаем и... дорожным саквояжем.

Моё сердце пропустило удар.

— Ариетта, — медленно произнесла я. — Зачем вам саквояж?

Горничная поставила поднос на столик и улыбнулась — той самой улыбкой, которая означала «сейчас будет что-то интересное».

— Миледи, господин распорядился собрать ваши вещи. Вы возвращаетесь в Академию.

Я моргнула. Один раз. Второй. Третий.

— Простите, — произнесла я, чувствуя, как внутри поднимается волна непонимания. — Я, кажется, ослышалась. Вы сказали... в Академию?

— Именно так, миледи, — кивнула Ариетта, разворачивая на столе свежую рубаху, штаны и сапожки. — Господин посчитал, что ваше домашнее обучение в поместье лорда Первича было... недостаточно структурированным. Вы должны продолжить занятия в Академии, под его непосредственным руководством.

— Но... — я запнулась, пытаясь собрать мысли в кучу. — Но вчера он сказал, что завтра начинаются занятия. Здесь. С ним.

— Именно так и будет, миледи, — терпеливо пояснила Ариетта. — Но занятия будут проходить в Академии. Лорд Маркс распорядился, чтобы вас сопроводили туда сегодня же, на рассвете.

Я села на край кровати, чувствуя, как голова идёт кругом.

В Академию? После всего, что случилось? После допроса с сывороткой правды? После того, как Маргарет ударила меня молнией? После того, как я бросила подушку в окно?

— Ариетта, — тихо произнесла я. — Это наказание?

Горничная замерла, складывая мою одежду. На мгновение в её глазах мелькнуло что-то — жалость? сожаление? — но она тут же снова улыбнулась.

— Господин не использует слово «наказание», миледи. Он называет это «возвращением к нормальной жизни».

Нормальной жизни.

Я горько рассмеялась. Нормальной жизни. После того, как мои волосы стали красными, а на спине проступили узоры. После того, как я узнала, что я — не та, кем себя считала. После того, как его пальцы оставили кровь на моей щеке.

— Хорошо, — сказала я, вставая. — Помогите мне одеться.

Путь до Академии занял меньше часа.

Нас сопровождали двое слуг в тёмно-серых ливреях — молчаливые, невозмутимые, словно они каждый день возили девушек с красными волосами и узорами на спине обратно в учебные заведения. Я сидела в карете, глядя в окно, и чувствовала себя так, словно возвращалась в тюрьму, из которой только что сбежала.

Что он задумал? — думала я, нервно теребя прядь волос. Зачем отправлять меня обратно? Чтобы все видели? Чтобы спрятать меня на виду?

Карета остановилась у главных ворот Академии. Я вышла, чувствуя, как ноги дрожат. Ворота были такими же, как и вчера — массивными, дубовыми, окованными железом. Но теперь они казались мне другими. Зловещими.

Я вернулась, — подумала я, глядя на знакомые шпили. Но я уже не та, кто уходила.

Я шагнула внутрь.

Первое, что я услышала, был рёв.

Не просто громкий голос. А настоящий, первобытный рёв, от которого, казалось, дрожали стены. Он доносился откуда-то из глубины здания, из аудиторий, и был настолько грозным, что несколько первокурсников, шедших по коридору, инстинктивно вжались в стены.

— КРОУС! ГДЕ ЭТА ДЕВЧОНКА?! КРОУС!!!

Я замерла, чувствуя, как внутри поднимается знакомый, липкий ужас.

Профессор Хеллпс.

Я узнала бы этот голос из тысячи. Тот самый голос, что орал на меня за каждую ошибку, за каждую пролитую чернильницу, за каждый неправильно произнесённый слог заклинания. Голос, от которого у меня до сих пор подёргивалась левая бровь — в полном соответствии с его собственной.

— Мисс Кроус! — раздался голос за моей спиной.

Я обернулась. Ко мне спешил молодой преподаватель, которого я смутно помнила — кажется, он вёл историю магии. Его мантия была в пятнах от чернил, а в руках он сжимал какой-то свиток.

— Слава богам, вы живы, — выдохнул он, подбегая ко мне. — Лорд Маркс прислал известие, что вы возвращаетесь к занятиям. Но профессор Хеллпс... он...

— Что он? — спросила я, чувствуя, как внутри сжимается маленький, испуганный комочек.

Преподаватель сглотнул.

— Он в ярости, мисс Кроус. Вы пропустили его занятия три дня назад. А он... он не любит, когда пропускают его занятия.

Три дня.

Я была без сознания три дня. А Хеллпс думал, что я просто прогуляла его лекцию.

Ох, Лифа, — подумала я, чувствуя, как внутри поднимается волна то ли смеха, то ли паники. Ты влипла.

— Где он сейчас? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— В аудитории номер семь. На четвёртом этаже. И... мисс Кроус... — преподаватель понизил голос. — Он уже третий день орёт на всех, кто проходит мимо. Говорит, что если вы не появитесь в течение часа, он лично придёт за вами. И тогда... — он не закончил, только сочувственно покачал головой.

Я кивнула, чувствуя, как ноги становятся ватными.

— Спасибо, — сказала я. — Я пойду.

— Удачи, мисс Кроус, — пробормотал преподаватель, отступая на шаг, словно боялся, что его заразят моей неудачей. — Она вам понадобится.

Лестница на четвёртый этаж казалась бесконечной.

Каждая ступенька скрипела, эхо моих шагов гулко отдавалось в каменных сводах, а сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно на весь этаж. Я шла медленно, пытаясь придумать, что сказать. Что-нибудь убедительное. Что-нибудь, что заставило бы Хеллпса не орать.

«Профессор, я была без сознания три дня. Ритуал, понимаете, забрал больше, чем мы ожидали. Да, у меня теперь красные волосы. Нет, я не подписывала контракт с работорговцами. И да, я понимаю, что пропустила вашу лекцию, но, право слово, это было не специально».