«Возрожденная из пепла»

Ангелина Ильина

«Возрожденная из пепла»

Глава

ГЛАВА 1.

Вызов к директору, или Как не подписывать контракт с работорговцами

Резкий и звонкий голос прокатился по всей аудитории, заставив меня вздрогнуть так, что я едва не уронила перо и не вычеркнула собственное имя из конспекта. Чернильное пятно расплылось по пергаменту, словно маленькая чёрная клятва.

— Лифиния Кроус!

Профессор Морган Хеллпс был взбешён. Это было видно по тому, как нервно подёргивалась его левая бровь, и по тому, что его мантия развевалась за спиной, словно крылья рассерженной летучей мыши — видимо, от переизбытка магической ауры, которую он не мог сдержать. Он ворвался в аудиторию, чтобы провести очередную лекцию по защитным заклинаниям, но вместо «Доброго утра, юные дарования» мы получили порцию магического давления и взгляд, способный испепелить на месте.

Я недоуменно посмотрела на него, а мои сокурсники — на меня. Прижав плечи к холодной деревянной скамье, я попыталась незаметно съехать пониже. Если я прижмусь сильнее, — подумала я, — возможно, гравитация поглотит меня, и это будет лучшим днём в моей жизни.

Но от его гневного, сверлящего взгляда спрятаться было невозможно. Хеллпс рыкнул — да-да, именно рыкнул, как голодный тролль из северных гор — и указал пальцем на массивную дубовую дверь, окованную железом:

— К директору. Быстро!

Меня охватил липкий, холодный ужас. Подскочив, я выпалила дрожащим и испуганным голосом:

— Как к директору? Но ведь мистер Фаршт ушёл в отставку... А я всего лишь сдала экзамен на «удовлетворительно»! Ну, может, на «хорошо» с минусом!

Не успев договорить, я получила удар невидимой воздушной волной в спину. Я споткнулась, едва не приложившись носом о каменный пол, и оказалась прямо у самой двери. Громко хлопнув ею, мы отправились вдвоём по гулкому коридору.

Мы шли молча. Стены академии, обычно казавшиеся надёжным укрытием, сегодня давили на меня своими высокими сводами, увешанными гобеленами с изображениями древних битв. Самые тревожные мысли роились в голове, как потревоженный улей. Наконец, я не выдержала:

— Проф... профессор Морган... — голос предательски дрогнул. — Скажите, пожалуйста, произошло что-то серьёзное? Честно говоря, я совершенно ничего не понимаю. Зачем идти к директору? Ведь я успешно сдала вам прошлый экзамен. Ну, почти успешно.

Профессор резко развернулся. Его тень упала на меня, и он ответил зловещим, хриплым шёпотом:

— Адептка Кроус, вас интересует лишь прошедшая сессия?! Да эта проклятая сессия тянется уже целых одиннадцать месяцев! Но дело вовсе не в этом. Вы осознаёте, какую ситуацию создали сами? Отдаёте отчёт своим поступкам?! Никогда ранее ни один ученик Академии, включая самых никчёмных, не подписывал контракт с работорговцами! И уж точно никто не имел дела с такими, как «Блаженные врата». Это запрещённая преступная группировка, полная мерзких преступников, лишённых всяческого понятия чести. А вы даже не достигли совершеннолетия!

Эти слова ударили меня сильнее любого заклинания. Мир вокруг пошатнулся.

— Я?.. Что именно я сделала?.. — отступила на шаг назад, я растерянно развела руками. — Профессор Морган, я ничего не понимаю! О чём речь? Какой контракт? Когда всё это могло произойти? Всё это звучит абсурдно! Я в жизни не видела ни одного работорговца! Я даже с торговцами на рынке спорю, когда мне пересчитывают медяки за сушёные травы!

— Довольно болтать попусту! — перебил он меня раздражённым криком. — Надо было заранее подумать головой!

И вновь повернулся спиной, игнорируя мои растрёпанные чувства.

Пока мы шли по извилистым каменным коридорам, разум отчаянно пытался справиться с обрушившейся информацией. В памяти всплывали обрывки прошлой ночи. Смутное воспоминание разговора мастера Малвана, моего наставника, с каким-то таинственным посетителем. Его голос звучал приглушённо, но я уловила отдельные слова: «Блаженные врата», «контракты», «законы Баритонии». Тогда я не придала им значения, решив, что мастер просто ругается с поставщиками зельев. Теперь они отзывались эхом леденящей тревоги.

Вечером накануне я провела привычный ритуал закрытия мастерской: проверила состояние теплиц, убрала инструменты, настроила охлаждающий кристалл для утренних цветов и наконец вышла на улицу, намереваясь вернуться в общежитие. Шагая по тенистой Аллее Бритта, окружённой высокими деревьями и мерцающими магическими фонарями, я ощутила внезапную усталость, слабость и лёгкое головокружение... А дальше память словно растворялась в густом тумане.

Подойдя к массивной двери кабинета директора на четвёртом этаже мужского крыла, я почувствовала, как холодок страха ползёт вдоль позвоночника. Профессор осторожно постучал.

— Входите, — донёсся спокойный, властный голос.

Нервно сглотнув, я переступила порог. Время замедлилось. Дыхание сбилось. В центре кабинета, за массивным столом из красного дерева, сидели трое мужчин.

Мой взгляд первым делом упал на нового директора — лорда Эларата Маркса. Высокий, стройный, с безупречной осанкой. Его светлые волосы были собраны в хвост, а серовато-синие глаза сияли холодной сталью. Он смотрел на меня так, словно его взгляд проникал сквозь плоть, прямо в душу, читая каждую тайну, каждое воспоминание. Рядом с ним стояли лорд Первич, суровый следователь с серебряной щетиной, и лорд Ардган, чья изящная улыбка казалась неуместной в этой мрачной комнате.

— Мисс Кроус, — начал Эларат, и его голос заставил моё сердце пропустить удар. — Вас обвиняют в заключении незаконного контракта. Контракт подписан лично вами.

— Ошибки исключены, — сухо добавил Первич, протягивая мне кубок с мутной, горьковатой жидкостью. — Выпейте. Это поможет вам вспомнить. Сыворотка истины. Без неё мы не сможем продолжить.

Я взяла кубок дрожащими руками. Отвар был густым, тягучим, на вкус напоминал прогорклую патоку и полынь. Я поморщилась, но выпила до дна. Почти мгновенно по телу разлилось странное, обжигающее тепло. Мысли стали пугающе ясными. Язык сам начал развязываться.

— Последнее, что я помню... — начала я ровным, но усталым голосом, — это уход из мастерской Малвана. Прогулка по проспекту Велоя. Аллея Бритта. А дальше... провал. Я проснулась утром с головной болью. Я не подписывала никаких контрактов. Я впервые слышу о «Блаженных вратах». — Я вдруг икнула, поспешно прикрыв рот ладошкой, и краснея от конфуза добавила: — И ещё я вчера украла у старосты Гарольда шоколадную конфету, потому что он жадина, но это не связано с работорговцами, клянусь!

Один из магов одобрительно заметил:

— Действительно, правдивые слова. Хорошее средство, нельзя не признать. Хотя жаль, что оно вне закона.

Эларат медленно встал. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на облегчение, смешанное с глубокой, скрытой болью.

— Мы признаём наличие внешнего вмешательства, — объявил он. — До завершения проверки вы отстранены от занятий и переведены на домашнее обучение. В моё поместье.

Покинув кабинет, я направилась в классную комнату за вещами. Но у выхода меня уже поджидала Маргарет Грэтт. Окружённая свитой, она выглядела как королева, сошедшая с трона. Её идеальные локоны блестели, а мантия была отглажена так, что с неё можно было бы пускать солнечных зайчиков.

— Смотрите-ка, кто пришёл! Наша бедная сирота! — язвительно протянула она, преграждая мне путь. — Наверное, преподаватели наконец заметили ваше ничтожное мастерство и решили выставить вас за дверь? Или вы поступили благодаря другим заслугам? Например, проведя четыре часа в кабинете директора? Расскажите, что вы делали там так долго, дорогуша?

Слова Маргарет вызвали острую, слепящую обиду. Но прежде чем я успела открыть рот и рассказать ей, где именно она может разместить свои идеальные локоны, она взмахнула рукой. Мощное заклинание молнии ударило меня прямо в грудь.

Боль пронзила тело, вызвав онемение конечностей. Я рухнула на холодный каменный пол, хватая ртом воздух. Толпа вокруг захохотала.

«Если я выживу, — подумала я, лежа на полу и чувствуя запах озона, — я превращу её волосы в гнездо для болотных жаб. И научу жаб петь оперные арии».

Именно в этот момент появился Эларат. Его присутствие мгновенно изменило воздух в коридоре — он стал тяжёлым, как перед грозой.

— Что здесь происходит?! — рявкнул он.

Толпа притихла. Маргарет, побледнев, попыталась улыбнуться:

— Милорд, мы всего лишь пытались научить нашу подружку вежливым манерам.

Забыв о боли, я встала, с трудом сохраняя баланс. Желание защищаться превратилось в жажду справедливости, но, осознав, что любой мой ответ лишь усугубит положение, я развернулась и выбежала прочь.

Уже на улице, тяжело дыша и с глазами, полными слёз, я прибежала к аллее Бритта. И именно там, в тени старых вязов, я натолкнулась на неё. Маленькое, дрожащее существо с прозрачными крыльями, покрытыми грязью и кровью. Раненая фея.

Я бережно взяла её в ладони. Вокруг тут же начали порхать другие, мелкие феи, издавая тревожные, звенящие звуки.

— Лифа, что случилось? — раздался запыхавшийся голос. Мастер Малван, владелец лавки трав, подбежал ко мне, широко раскрыв глаза.

Не отвечая, я раскрыла ладонь. Малван внимательно осмотрел существо и вдруг замер. Его лицо потемнело.

— Лиф... это клеймо рабского происхождения, — тихо произнёс он, указывая на крошечную татуировку на ступне феи. — «Блаженные врата». Они планируют уничтожить её изнутри, чтобы вытянуть магию.

Я почувствовала, как ноги подкашиваются. Но Малван уже хлопнул себя по лбу:

— Ты же чародейка! Ты можешь заключить с ней союз! Это единственный способ спасти её!

Под его руководством я начертила на столе круг, вооружилась пером и, сосредоточившись, начала выводить древние символы. Фея слабела на глазах, становясь полупрозрачной.

— Равадо-Каёли, Зэйкали-Ярфан, Армирзох-Миери, — произнесла я.

Голос мой вибрировал. Энергия циркулировала по кругу, но её не хватало. Огонь свечи начал угасать. Отчаяние сжало горло. Горячая слеза скатилась по щеке и упала на край нарисованного круга.

Вспышка синего пламени осветила комнату. Фея приподнялась, совершила полный оборот в воздухе и мягко приземлилась на предплечье Малвана. Чёрный дымок, символ освобождения от клейма, рассеялся в воздухе.

Но внезапный, неестественно сильный порыв ветра ударил в окно. Свечи погасли. Меня отбросило назад, и я ударилась головой о пол.

Последнее, что я услышала, был испуганный голос Малвана:

— Лифа, очнись!

Потом наступила тьма. И я провалилась в сон, полный ярких, болезненных образов и запахов гари...

ГЛАВА 2.

Тьма была не просто темнотой. Это было живое, дышащее ничто, в котором моё сознание плавало, как упавший в смолу лист.

Где-то далеко, на самом дне этого забытья, я слышала голоса. Они звали меня, но я не могла разобрать слов — они растворялись в гуле, похожем на далёкий грохот подземных рек.

Потом начались сны.

Сначала — запах. Сладкий, медовый аромат, который я не могла узнать, но который тело помнило лучше, чем разум. Пахло мамиными волосами. Пахло домом.

Я видела себя маленькой, лет семи. Стояла посреди гостиной — той самой, с высоким потолком и лепниной в виде виноградных лоз. В камине потрескивали угли, отбрасывая на стены тёплые, пляшущие тени.

Мама наклонялась надо мной. Её волосы — живое пламя, цвета спелой вишни с переливами крови — падали на моё лицо мягкой занавеской. Она улыбалась той самой улыбкой, от которой у меня внутри всегда становилось тепло и спокойно.

— Ты особенная, моя птичка, — шептала она, и её пальцы, тонкие и тёплые, гладили меня по щеке. — Помни это. Что бы ни случилось — ты особенная.

Я хотела спросить: «Почему особенная? Что со мной не так?» Но не успела. Потому что в комнату вошёл отец.

Он был высоким, широкоплечим, с короткими белокурыми волосами и голубыми глазами, в которых всегда плясали искры смеха. Сейчас он смеялся — тихо, тепло, так, что у меня внутри тоже начинало смеяться что-то маленькое и счастливое. В руках он держал плюшевого зайца — моего любимого, с оторванным ухом, которое мама так и не смогла пришить.

— Ну что, путешественница, — говорил он, подбрасывая меня так высоко, что я визжала от восторга, — готова к завтрашнему приключению?

— А куда мы едем? — спрашивала я, цепляясь за его шею.

— В Страну Вечного Лета, — серьёзно отвечал он, хотя в глазах плясали бесы. — Там всегда светит солнце, а деревья растут до самого неба. И там живут драконы, которые варят какао.

Мама смеялась. Я тоже. И в этот момент всё казалось таким правильным, таким безопасным, таким... вечным.

Я не знала, что это последнее счастливое воспоминание, которое у меня будет. Не знала, что буду цепляться за него, как утопающий за соломинку, всю оставшуюся жизнь.

Потом сон сменился.

Ночь. За окнами бушевала гроза. Дождь барабанил по крыше так громко, что казалось — кто-то бросает в неё горсти мелких камней. Гром сотрясал дом, и я вздрагивала, прижимаясь к маме плотнее. Она гладила меня по голове, и её пальцы пахли мятой и мёдом.

— Не бойся, птичка, — шептала она. — Это просто небо разговаривает с землёй. Они скучают друг по другу, вот и кричат.

— А они не поссорятся? — спрашивала я сонно.

— Нет, — улыбалась она. — После грозы всегда выходит солнце. Помни это.

Отец сидел в кресле у камина, держа в руках книгу. Он читал мне историю о принцессе, которая спасла дракона от злого колдуна. Его голос — низкий, тёплый, с лёгкой хрипотцой — убаюкивал меня.

— Папа... — бормотала я. — А ты всегда будешь рядом?

Он наклонялся, целовал меня в лоб. Его губы тёплые, щетина колет.

— Всегда, моя маленькая. Даже когда меня не будет видно. Я буду в каждом тёплом ветре. В каждом луче солнца. В каждом твоём дыхании.

Мама наклонялась с другой стороны. Её волосы щекотали мою щеку.

— И я, — шептала она. — Мы всегда будем с тобой, Лифа. Что бы ни случилось.

Они вставали. Мама несла меня в спальню, укладывала в кровать, укрывала тёплым одеялом. Отец садился рядом, брал мою маленькую ручку в свою большую, тёплую ладонь.

— Спи, птичка, — говорил он. — Завтра будет новый день.

— А ты расскажешь мне ещё одну историю?

— Обязательно. Когда проснёшься.

Он улыбался. И я верила ему. Я верила, что завтра он расскажет. Что завтра будет солнце. Что завтра всё будет хорошо.

Они целовали меня в лоб. Выходили. Закрывали дверь.

И я слышала, как снаружи — щелчок. Тихий, почти неслышный. Это был защитный барьер. Отец установил его, чтобы я не слышала того, что произойдёт дальше.

Но я всё равно слышала.

Сначала — голоса.

Чужие. Низкие. Злые. Они доносились откуда-то снизу, из гостиной. Я прижималась к одеялу, пытаясь стать меньше, незаметнее. Сердце колотилось так громко, что мне казалось — его слышно во всём доме.

— Нашёл что-нибудь? — спрашивал один голос. Холодный, как лёд.

— Нет, — отвечал другой. Разочарованно. — Информаторы ошиблись.

Я не понимала, о чём они. Но внутри поднималось что-то липкое, холодное. Страх. Не детский, не тот, что бывает от грозы или от темноты под кроватью. А настоящий. Взрослый. Тот, от которого тело становилось ватным, а дыхание — прерывистым.

Шаги удалялись. Дверь входная хлопала.

Тишина.

Я ждала. Минуту. Две. Десять.

Ничего.

Может, это были просто странники? Может, отец сейчас поднимется и расскажет мне, что всё хорошо?

Но он не поднимался.

И мама не приходила.

Любопытство — то самое, детское, непокорное, за которое меня столько раз ругали — пересиливало страх. Я сползала с кровати. Пол холодный под босыми ногами. Я шла к двери, открывала её. Коридор тёмный, только лунный свет пробивался сквозь щели в ставнях, рисуя на полу серебряные полосы.

Я спускалась по лестнице. Каждая ступенька скрипела. Мне казалось, что этот звук оглушителен, что он разбудит весь мир.

Но никто не просыпался.

Я доходила до гостиной. Останавливалась в дверях.

И видела.

Они лежали на полу. Рядом. Обнявшись.

Мама — лицом вниз. Её красные волосы раскинулись по полу, как лужа крови. На её спине — раны. Много. Я не понимала, что это. Я просто видела, что что-то не так. Что мама не дышит.

Отец — на боку. Его голубые глаза открыты, но в них нет того смеха, что был раньше. Нет искр. Нет ничего. Его рука сжата в кулак, и между пальцами я видела что-то блестящее.

Медальон.

Тот самый, что он подарил мне утром. Серебряный, с птицей в круге пламени.

Я не помнила, как подходила к ним. Не помнила, как опускалась на колени. Помнила только, что пол липкий. Что на моих руках что-то тёплое. Что это — кровь.

— Мама? — шептала я.

Она не отвечала.

— Папа?

Он тоже молчал.

Я тянулась к медальону. Пальцы отца холодные, как лёд, но я разжимала их — осторожно, бережно, словно боялась сделать ему больно. Медальон падал мне в ладонь. Он тяжёлый. Слишком тяжёлый для моих детских пальчиков.

Я прижимала его к груди. И тогда я начинала плакать.

Не громко. Не так, как плачут, когда разбивают коленку. А тихо, беззвучно, так, что слёзы текут сами собой, а горло сжимается так, что не может пропустить ни звука.

Я не понимала, что произошло. Я просто знала — мама и папа ушли. И они не вернутся. Никогда.

Я сидела рядом с ними. Не знала, сколько времени. Может, минуту. Может, час. Может, всю ночь.

И тогда я слышала шаги.

Сзади.

Я оборачивалась.

Над мной — фигура. Высокая. В чёрной мантии с капюшоном. В руке — что-то блестящее. Длинное.

Я хотела закричать. Но не могла. Горло сжато.

Фигура поднимала руку.

Удар.

Боль. Острая, ослепительная. Потом — темнота.

Я очнулась от запаха гари.

Дым щипал глаза, забирался в лёгкие, заставлял кашлять. Я лежала на полу, среди обломков. Над мной — провал в потолке, через который лился багровый свет. Огонь. Везде огонь.

Наш дом горел.

Я поднялась на колени. Кашляла, тёрла глаза, пытаясь разглядеть что-то сквозь пелену слёз и дыма.

Мама. Папа. Где они?

Я ползла. Пол был горячим, обжигал ладони, но я не чувствовала боли. Я искала их. Я должна была их найти.

И нашла.

Их тела лежали там же, где я их оставила. Но теперь они были... другие. Обугленные. Неправильные. Я не могла смотреть на них долго.

Я схватила медальон — тот самый, что всё ещё сжимала в руке — и прижала к груди. И тогда я услышала голос.

— Девочка!

Я обернулась.

В дверном проёме стоял мужчина. Молодой, с тёмными волосами, в простой рубахе травника. Он смотрел на меня с таким выражением, какого я никогда раньше не видела. Не жалость. Не страх. Что-то большее. Что-то, от чего у меня внутри сжалось.

— Иди ко мне, — сказал он. — Иди, маленькая. Я не причиню тебе вреда.

Я не помнила, как дошла до него. Помнила только, что он подхватил меня на руки — легко, словно я была пушинкой — и вынес из горящего дома. Помнила, как за моей спиной обрушилась крыша. Помнила, как он прижал меня к себе, закрывая от искр.

Помнила, как он шептал что-то. Тихо, почти беззвучно. Слов я не разобрала. Но интонация — та, что была в его голосе, — осталась со мной навсегда.

Это была интонация клятвы.

Сон начал растворяться.

Образы мамы и папы стали таять, как дым. Я тянулась к ним, но они ускользали.

— Мама! Папа! Подождите!

Но они уже были далеко. И тогда я услышала другие голоса. Тихие. Далёкие. Чужие.

— ...температура спадает. Ритуал забрал слишком много...

— ...держись, девочка. Держись...

— ...лорд Маркс, она не выдержит. Мы должны...

— ...НЕ СМЕЙТЕ! Она выживет. Я приказываю ей выжить!

Последний голос был низким, властным, с той самой стальной ноткой, что заставляла сердце пропускать удары. Я слышала его раньше. Где? Когда?

Но сон уже утаскивал меня обратно. И я провалилась в новое забыжьё — уже без образов, без звуков, только с ощущением, что кто-то держит мою руку. Крепко. Словно боясь отпустить.

Я очнулась от запаха лаванды.

Не от гари. Не от дыма. От лаванды — нежной, сладкой, успокаивающей. И ещё от чего-то — от старой древесины, от воска, от чего-то, что напоминало мне кабинет директора.

Я открыла глаза.

Первое, что я увидела, был потолок. Не привычный, покрытый трещинами потолок моей комнатки в общежитии, а высокое, расписное небо из лепнины — ангелы, виноградные лозы, золотые завитки. Над ним нависал балдахин из кремового шёлка, мягко развевающийся, словно от невидимого дыхания.

Я попыталась приподняться, но тело было тяжёлым, ватным. Голова гудела, как растревоженный улей. Во рту пересохло, а язык казался чужим — шершавым и непослушным.

— Где... где я? — прохрипела я, и собственный голос испугал меня. Он звучал так тихо, словно принадлежал кому-то другому.

Мой взгляд скользнул по комнате. Огромная кровать с резными ножками, покрытая горами подушек. Камин, в котором тлели угли, хотя на улице, судя по свету из окон, был день. Высокие окна с витражами, через которые пробивались лучи солнца, окрашивая пол в радужные пятна.

И...

Моё сердце пропустило удар.

У окна, в глубоком кожаном кресле, сидел он.

Лорд Эларат Маркс.

Он держал в руках книгу — старинный фолиант в тёмном переплёте, — но не читал. Его серовато-синие глаза были прикованы ко мне. В этом взгляде было столько всего — напряжение, облегчение, какая-то древняя, непостижимая печаль, — что я инстинктивно попыталась укрыться одеялом.

И только тогда заметила, что на мне не моя одежда. Не студенческий халат, не привычная рубаха. Тонкое, почти прозрачное белое платье с кружевами на плечах и груди. Ткань была такой лёгкой, что казалась сотканной из утреннего тумана. И такой... откровенной.

Моё лицо вспыхнуло так, что я почувствовала, как жар разлился по щекам, шее, даже кончикам ушей.

— Как... как я здесь оказалась? — прошептала я, стараясь не смотреть на него. — Что со мной было?

Эларат медленно отложил книгу. Его движения были плавными, почти бесшумными — как у хищника, который не хочет спугнуть добычу. Он поднялся с кресла и подошёл к кровати. Опустился на одно колено у самого края, оказавшись со мной почти на одном уровне.

— Вы были без сознания четверо суток, — произнёс он тихо. Его голос был ровным, но в нём слышалось напряжение, словно натянутая струна. — Ритуал, который вы провели с феей... он забрал больше, чем мы ожидали. Дом лорда Первича был ближе всего, поэтому я привёз вас сюда.

Четверо суток? — мелькнуло у меня в голове. Я спала четверо суток?

Мы? — подумала я, вспомнив обрывки голосов из бреда. Он сказал "мы"? Кто это "мы"?

Но я не успела задать вопрос.

Его рука поднялась. Длинные, аристократичные пальцы с тонкими серебряными кольцами медленно, почти неохотно, потянулись к моему лицу. Я замерла, не в силах отстраниться. Его прикосновение было лёгким, почти невесомым — кончиками пальцев он коснулся моей щеки, и по коже пробежали мурашки.

Не от жара. От чего-то гораздо более странного.

Он склонялся ближе. Его дыхание стало теплее, ближе...

ТУК-ТУК-ТУК.

Резкий стук в дверь разорвал воздух, как удар хлыста.

Эларат замер. На его лице мелькнуло что-то похожее на раздражение — или досаду. Он медленно, с видимым усилием, отстранился от меня и выпрямился.