«Возрожденная из пепла»

— Входите, — произнёс он холодно. И в этом слове было столько стали, что у меня по спине пробежал холодок.

Дверь плавно отворилась, и в комнату вошли двое. Лорд Первич — широкоплечий, с серебристыми волосами и взглядом, от которого становилось не по себе. Этот дом принадлежал ему — я вспомнила это из обрывков бреда. И лорд Ардган — стройный, с длинными белокурыми волосами, заплетёнными в замысловатые косички, и с той самой изящной улыбкой, которая казалась совершенно неуместной в любой серьёзной ситуации.

Я инстинктивно вжалась в подушки. И только сейчас по-настоящему осознала, как я выгляжу в их глазах. Тончайшее белое платье, сползшее с плеча. Растрёпанные волосы. Босые ноги, торчащие из-под одеяла. И лицо, горящее таким румянцем, что, казалось, можно было варить на нём яйца.

— Эларат, — начал лорд Первич, бросив на меня быстрый, оценивающий взгляд. — Она же только недавно очнулась. Учитывая её внешний вид и... э-э... одежду...

— Да, вы совершенно правы, — сухо произнёс Эларат, не оборачиваясь. — Мне следовало вас об этом предупредить заранее.

Что-то во мне щёлкнуло.

Вся эта абсурдная ситуация — похищение из академии, странный допрос, потеря сознания, пробуждение в чужой постели в полупрозрачном платье в присутствии троих мужчин, один из которых только что почти... почти... — всё это обрушилось на меня лавиной, и я не выдержала.

— Нет! — выпалила я, вскакивая с кровати так резко, что одеяло слетело на пол. — Вы должны были никого не пускать сюда! И сами выйти из спальни!

Мои руки лихорадочно шарили вокруг и нашли единственное доступное оружие — мягкую, пухлую подушку с вышитыми серебряными нитями. Я сжала её в пальцах, чувствуя, как возмущение кипит во мне, требуя выхода.

— Мисс Кроус, успокойтесь... — начал было лорд Ардган с той самой раздражающей улыбкой.

Но я его не слушала. Я уже замахнулась.

Если я не могу ударить его кулаком, — мелькнуло у меня в голове, то хотя бы подушкой!

И запустила.

Подушка описала в воздухе величественную дугу. Слишком величественную. Слишком длинную.

Она пролетела в добрых полуметре от головы Эларата, миновала плечо лорда Первича и с тихим шмяк вылетела в открытое окно.

Тишина.

Абсолютная, оглушающая тишина.

Я замерла, проследив взглядом за летящей за окно подушкой. Где-то внизу, в саду, раздался удивлённый возглас садовника, которого, видимо, только что чуть не прибило летящим снарядом.

Моё лицо горело так, что, казалось, могло расплавить железо.

— Я... это... она сама... — забормотала я, лихорадочно соображая, как выпутаться из ситуации.

Но вместо того чтобы ответить, я сделала единственное разумное, на что была способна в тот момент: юркнула обратно под одеяло, натянула его с головой и свернулась клубочком, молясь всем богам, чтобы земля раскрылась и поглотила меня целиком.

Я больше никогда не покажусь на люди, — думала я в панике. Я останусь под этим одеялом до конца жизни. Буду питаться крошками от эклеров и умру от стыда в возрасте ста двенадцати лет.

— Хм, — раздался задумчивый голос лорда Ардгана. — И вы действительно считаете, что эта молодая дама способна самостоятельно вступить в сделку с «Блаженными Вратами»?

— Нет-нет, это совершенно исключено, — отозвался лорд Первич. И в его голосе, к моему ужасу, послышались нотки... веселья?

Из-под одеяла я услышала, как Эларат произнёс что-то тихим, низким голосом — слов я не разобрала, но тон был явно недовольным. Шаги удалились к двери. Раздался тихий разговор в коридоре, потом — звуки удаляющихся шагов.

А я всё ещё лежала под одеялом, обхватив колени руками, и чувствовала, как моё сердце колотится где-то в районе горла.

— Миледи? — раздался тихий, мягкий голос.

Я приподняла край одеяла ровно настолько, чтобы увидеть краешек двери. В комнату вошла девушка в униформе горничной. На вид — моя ровесница, но в её глазах читалась такая мудрость и спокойствие, которых я не видела даже у старых профессоров.

— Меня зовут Ариетта, — произнесла она, слегка улыбнувшись. — Я здесь, чтобы позаботиться о вас. Хотите горячего чая? Или, может быть, вы предпочтёте сначала... э-э... избавиться от одеяла?

Я медленно, очень медленно высунула голову из-под укрытия. Моё лицо, наверное, было цвета спелого помидора.

— Чай, — хрипло произнесла я. — И... извините за подушку.

Ариетта рассмеялась — тихо, тепло, без тени насмешки.

— Не волнуйтесь, миледи. Садовник Томас привык. Прошлую зиму в него тоже попала подушка. Только та была меньше.

Я не удержалась и фыркнула. Смех вырвался сам собой — нервный, короткий, но искренний.

— Ариетта, — робко начала я, когда горничная вернулась с чашкой дымящегося чая. — Где моя одежда? И... мой медальон?

Рука инстинктивно потянулась к шее. Пусто. Цепочки не было.

Ариетта замерла. На мгновение в её глазах мелькнуло что-то — жалость? сожаление? — но она тут же снова улыбнулась.

— Весь гардероб, что был на вас, изъят и уничтожен по приказу господина, — ответила она осторожно. — Он посчитал, что... э-э... одежда могла быть проклята.

— Проклята? — переспросила я, чувствуя, как внутри поднимается новая волна возмущения. — А медальон?

Горничная отвела взгляд.

— О медальоне вы сможете спросить у господина за ужином. Он распорядился сопроводить вас в столовую, когда вы окрепнете.

Я нахмурилась, но спорить не стала. В конце концов, после подушки, пущенной в голову директора, просить что-то было как-то... неудобно.

Ванна оказалась божественной.

Горячая вода с ароматными маслами расслабила напряжённые мышцы, смыла липкий страх последних дней. Я лежала в пене, закрыв глаза, и позволяла себе на несколько минут забыть обо всём — о допросе, о контракте, о «Блаженных вратах», о том, что я четверо суток провалялась без сознания в чужом доме.

Но стоило мне выйти из воды и обернуться в мягкое полотенце, как Ариетта и две другие горничные, которые до этого тихо суетились в соседней комнате, вдруг замерли.

— Госпожа Ариетта, — тихо произнесла одна из них, не сводя глаз с моей спины. — Обратите внимание...

Я обернулась, насколько позволяло полотенце.

— Лифа... — Ариетта подошла ближе, её голос стал серьёзным. — У тебя на спине... узор.

— Какой узор?

— Тонкие линии. Они складываются в рисунки, напоминающие цветы пионов. И эти узоры... они идут вплоть до кистей рук.

Я нахмурилась и осторожно провела рукой по спине. Пальцы ощутили слабые выпуклости, словно татуировка была не на коже, а под кожей. И эти линии... они были тёплыми. Почти горячими.

Сердце забилось чаще.

— Это... это всегда было у меня? — прошептала я.

Ариетта покачала головой.

— Нет, милая. Это проявилось сегодня. Когда вы были без сознания.

Прежде чем я успела осмыслить эту новость, горничные уже подхватили меня под руки и усадили перед большим трюмо. Они ловко, но настойчиво расчесали мои мокрые волосы, начали укладывать их, приговаривая что-то о «подходящем наряде для ужина».

— Лифа, тебе удивительно идёт этот цвет волос, — задумчиво произнесла Ариетта, разглядывая меня в зеркале. — Такой яркий, насыщенный. Никогда бы не подумала, что у тебя была с собой такая редкая краска.

Я моргнула.

— Какая... краска?

— Ну, та, которой ты, видимо, случайно покрасила волосы в ванне. Очень удачная случайность, надо сказать.

Я уставилась на своё отражение.

И замерла.

Из зеркала на меня смотрела незнакомка.

Мои средне-русые волосы — те самые, которые я знала всю жизнь, которые были обычными, ничем не примечательными — исчезли. Вместо них по плечам струились языки пламени. Ярко-красные, с глубокими переливами цвета спелой сливы, они казались живыми, словно в них плясали настоящие искры.

— Нет-нет-нет! — выпалила я, отскакивая от зеркала так резко, что чуть не опрокинула табурет. — Что это такое?! Это же мои волосы! Почему они стали красными?!

Я лихорадочно затрогала пряди пальцами. Они были мягкими, тёплыми, живыми. И да, кончики пальцев слегка окрасились, словно я и правда сунула их в банку с краской.

— Неужели это связано с одеждой? — бормотала я, тряся головой. — Или краска на рубашке как-то повлияла? Ариетта, это же можно смыть, правда? Скажите, что можно!

Горничная мягко улыбнулась, но в её глазах мелькнуло что-то странное — намёк, который я не могла разгадать.

— Миледи, ваши волосы выглядят восхитительно. Красный цвет идеально сочетается с вашим нарядом.

— Но почему именно красный?! — почти взвизгнула я.

— Видимо, тот флакон, который вы случайно выбрали, действует уникальным образом, — уклончиво ответила Ариетта. — Возможно, это воздействие какой-то магической субстанции в составе.

Магической субстанции.

Я посмотрела на своё отражение ещё раз. Красные волосы. Незнакомые узоры на спине, которые пульсировали в такт моему сердцу. Странное тепло, которое я чувствовала внутри — не жар болезни, а что-то иное, живое, дышащее.

Что со мной происходит?

Но ответить на этот вопрос было некому. Ариетта уже вовсю подбирала наряд для ужина — элегантные красные штаны, вишнёвую рубашку с чёрным кожаным поясом, удобные сапожки. Всё это выглядело красиво, но я не могла отделаться от ощущения, что меня наряжают, как куклу. Как куклу для какого-то непонятного спектакля, в котором я не знаю своей роли.

Ариетта помогла мне одеться. Красные штаны оказались на удивление удобными, рубашка — мягкой, а сапожки — как раз по ноге. Когда я наконец была готова, горничная проводила меня к окну.

— Посмотрите, миледи, — тихо сказала она. — Сад лорда Первича. Один из красивейших в Столице.

Я выглянула в окно. И ахнула.

Сад был огромным, с фонтаном в центре, с аллеями, усыпанными гравием. Розовые кусты цвели, несмотря на то, что на дворе, судя по всему, была поздняя осень. Воздух пах жасмином и чем-то ещё — чем-то древним, магическим.

Это не просто сад, — подумала я. Это место силы.

— Ариетта, — тихо произнесла я, не отрывая взгляда от окна. — Где я на самом деле?

Горничная помедлила. Потом подошла ближе и тоже посмотрела в окно.

— В доме лорда Первича, миледи. Но... это не просто его резиденция. Это место, где древняя магия течёт особенно сильно. Лорд Первич — один из старейших магов в Совете. Его дом... он помнит больше, чем мы можем представить.

Я посмотрела на неё. В её глазах было что-то, чего я не могла разгадать. Знание? Предупреждение?

— Ариетта, — прошептала я. — Что со мной происходит? Почему мои волосы стали красными? Почему на спине узоры? Почему...

Она мягко положила ладонь мне на плечо.

— Милая, — тихо произнесла она. — Я не могу ответить на все твои вопросы. Мой язык связан клятвой. Но одно я скажу. То, что с тобой происходит... это не болезнь. Это пробуждение.

— Пробуждение чего?

Она не ответила. Только тихо, почти беззвучно произнесла:

— Того, что было написано в звёздах за тысячу лет до твоего рождения.

Я замерла, чувствуя, как холодок бежит по позвоночнику, игнорируя жар узоров на спине.

— Ариетта, — прошептала я. — Кто я?

Она посмотрела мне в глаза. И в её взгляде было столько скрытого страха и благоговения, что я невольно выпрямилась.

— Ты — Лифиния Кроус, — тихо произнесла она. — И твоя настоящая жизнь только начинается.

Вечером меня провели в маленькую, уютную столовую. Не в огромный зал, а в комнатку с камином, где горели свечи, а на столе были накрыты блюда на двоих.

Эларат уже ждал.

Он сменил парадный мундир на более простой, но не менее безупречный наряд: тёмно-синий камзол с серебряной вышивкой по воротнику, чёрные брюки, высокие сапоги. Его светлые волосы были собраны в хвост, открывая острый профиль и высокие скулы.

Он остановился, увидев меня. И на мгновение — всего на одно, короткое, почти неуловимое мгновение — в его серовато-синих глазах мелькнуло что-то, что я не могла назвать иначе как узнаванием. Не удивление. Не интерес. А именно узнавание — словно он увидел кого-то, кого давно искал. Или кого-то, кого давно боялся увидеть.

Затем его лицо снова стало непроницаемым, как мраморная маска.

— Леди Кроус, — произнёс он, подходя к столу. Его голос был ровным, но в нём слышалось напряжение, натянутая струна. — Вы выглядите... иначе.

— Это из-за краски, — поспешно ответила я, теребя прядь волос. — Горничные говорят, что моя одежда была обработана какой-то субстанцией. Я не нарочно. Я могу смыть это, если вам это не нравится. Я найду способ...

— Нет.

Это слово прозвучало так твёрдо, что я вздрогнула. Он уже сидел напротив меня, наливая вино в хрустальный бокал. Его пальцы были длинными, аристократичными, с тонкими серебряными кольцами. И эти же пальцы чуть-чуть дрогнули, когда он поднимал бокал.

— Оставьте как есть, — добавил он тише, не поднимая глаз. — Вам идёт этот цвет.

Я не знала, что ответить. Комплимент от человека, который час назад допрашивал меня под действием сыворотки правды, прозвучал почти оскорбительно.

Начался ужин — молчаливый, напряжённый, полный недосказанности. Блюда подавали бесшумные слуги: суп из лесных грибов, запечённая дичь с травами, фрукты в меду. Я почти не ела — кусок застревал в горле. Эларат ел мало, пил ещё меньше, и всё время, пока мы сидели, я чувствовала на себе его взгляд.

Он изучал меня. Не как студентку. Не как подозреваемую. А как... загадку, которую он боялся разгадать.

— Лорд Маркс, — не выдержала я наконец, отставляя бокал. — Почему я здесь? Почему не в академии, не под следствием, не в тюрьме, в конце концов? Вы сказали — домашнее обучение. Но это не похоже на обучение. Это похоже на...

— На что? — приподнял он бровь.

— На плен, — выпалила я.

Он усмехнулся. Впервые за весь вечер — настоящая усмешка, кривая, горькая.

— Если бы это был плен, леди Кроус, вы бы не смогли так свободно выражать своё мнение. И уж точно не бросали бы в меня подушками.

Моё лицо вспыхнуло. Он помнит. Конечно, он помнит — подушка улетела в окно при нём.

— Тогда что это? — настойчиво спросила я. — Вы говорите, что контракт поддельный. Что кто-то стёр мою память. Но вы не сказали — кто. И зачем. И почему... почему вы смотрели на меня в кабинете так, словно знали меня всю жизнь?

Его рука, державшая бокал, замерла в воздухе. На мгновение мне показалось, что он ответит. Что он расскажет всё. Но он лишь медленно поставил бокал на стол и провёл пальцем по его краю.

— Вы задаёте слишком много вопросов, Лифиния, — тихо произнёс он. И впервые за весь вечер он назвал меня по имени. Не «мисс Кроус». Не «леди Кроус». А Лифиния. От этого звука по спине пробежали мурашки. — Некоторые ответы могут оказаться тяжелее вопросов.

— Я имею право знать! — голос мой сорвался. — У меня убили родителей, когда мне было семь. У меня украли воспоминания. У меня украли даже мою внешность — посмотрите на мои волосы! Я не знаю, кто я!

— Знаете, — ответил он, и в его голосе прозвучала такая боль, что я замолчала. — Вы знаете больше, чем думаете. Просто ещё не готовы это принять.

Он встал из-за стола. Я тоже порывалась встать, но он мягко, почти неуловимым движением, остановил меня:

— Сидите. Пожалуйста.

И тогда я спросила то, что мучило меня с самого утра:

— Мой медальон. Где он?

Эларат замер. Он стоял ко мне спиной, у высокого окна, за которым уже сгущались сумерки. Его силуэт был резок и неподвижен, как изваяние.

— Я сохранил его, — произнёс он наконец, не оборачиваясь. — Лично.

— Почему?

— Потому что... — он помедлил. — Потому что это единственное, что у вас осталось от них. А я... — он резко оборвал себя и повернулся ко мне. В его глазах было что-то, от чего у меня перехватило дыхание. — Я не забираю у сирот последнее. Даже если эта сирота — подозреваемая в сотрудничестве с «Блаженными вратами».

Он подошёл ко мне. Медленно, словно боясь спугнуть. Остановился в шаге от моего стула — ровно в том расстоянии, которого требовал этикет. Или... которого требовало что-то другое.

— Дайте мне, — протянула я руку.

Он не двигался. Смотрел на мою протянутую ладонь так, словно это была пропасть, через которую он не мог перешагнуть.

— Не сейчас, — сказал он тихо. — Когда вы будете готовы. Когда вы... поймёте.

— Что пойму?!

— Что этот медальон — не просто украшение, — произнёс он, и его голос стал почти шёпотом. — Это печать вашего рода. И она... пробудилась. Как и вы.

Моё сердце пропустило удар.

— Какого рода? — прошептала я.

Он не ответил. Вместо этого он сделал то, чего я никак не ожидала.

Он поднял руку — медленно, почти неохотно — и кончиками пальцев коснулся моей щеки.

Один лёгкий, почти невесомый штрих.

И в тот же миг я почувствовала его. Не его кожу. Не его тепло. А что-то гораздо более глубокое — словно в моей груди отозвалась чужая боль, древняя, тяжёлая, вековая. Одновременно с этим он резко отдёрнул руку, поморщившись, и я увидела, как на его пальцах выступили крошечные капельки крови.

— Простите, — выдохнул он, отступая на шаг. Его лицо было бледным, как полотно. — Я забылся.

— Что это было? — прошептала я, прижимая ладонь к щеке, где он меня коснулся. Щека горела. Не от обиды. От настоящего жара.

— Ничего, — отрезал он, и в его голосе снова зазвучала сталь. — Забудьте. Вы устали. Ариетта проводит вас в спальню. Завтра начинаются ваши занятия.

— С кем? — спросила я, но он уже шёл к двери.

— Со мной, — бросил он через плечо.

И вышел.

Ариетта ждала в коридоре. Она молча взяла меня под руку и повела по бесконечным коридорам дома лорда Первича. Я шла, как в тумане. Щека всё ещё горела. Пальцы Эларата — те, что выступили кровью — стояли у меня перед глазами.

— Ариетта, — тихо произнесла я, когда мы поднимались по винтовой лестнице. — Что он имел в виду? Печать моего рода? У меня не было никакого рода. Мои родители были простыми травниками.

Горничная остановилась на полувите. В тусклом свете факела её лицо казалось старше, чем днём. Гораздо старше.

— Миледи... Лифа, — произнесла она, и в её голосе дрожали нотки, которых я раньше не слышала. — Есть вещи, о которых я не имею права говорить. Но одно я скажу. Тот цвет волос, который теперь у вас... я видела его однажды. Давно. На портрете в закрытом крыле поместья. Портрете женщины, которая умерла больше трёхсот лет назад.

— И как её звали?

Ариетта сглотнула.

— Её звали Лифания. Лифания Кроус. Первая из вашего рода. И... последняя, пока не родились вы.

Она дёрнула меня за рукав, торопя дальше.

— Пойдёмте. Вам нужно отдохнуть. Завтра лорд начнёт ваши занятия. И поверьте мне, милая, — она остановилась у двери моей спальни и посмотрела мне прямо в глаза, — вам понадобится весь ваш сон. Потому что то, что он будет с вами делать... это не обучение магии. Это подготовка.

— Подготовка к чему? — прошептала я.

Она не ответила. Только тихо, почти беззвучно произнесла:

— К тому, что было написано в звёздах за тысячу лет до вашего рождения.

Дверь закрылась за ней. Я осталась одна в огромной спальне, освещённой лишь лунным светом, льющимся из высокого окна. Медленно, словно во сне, я подошла к зеркалу.

Огненно-рыжие волосы. Чужие глаза. И где-то там, на спине, узоры, которые я не могла увидеть, но чувствовала каждой клеточкой кожи. Они пульсировали. В такт моему сердцу. В такт чему-то ещё — далёкому, древнему, зовущему.

Я прижала ладонь к щеке, там, где меня коснулся Эларат. Жар не утихал.

И впервые за весь день я позволила себе подумать то, чего боялась больше всего:

А что, если я действительно не та, кем себя считала?

А что, если моя настоящая жизнь только начинается?

А что, если она будет очень, очень короткой?

За окном, в ночном небе, вспыхнула одинокая звезда — красная, как кровь, как волосы моей матери, как узоры, проступающие на моей коже.

ГЛАВА 3.

Ужин с директором и медальон

Вечер в поместье опускался медленно, словно тяжёлый бархатный плащ. Я сидела у окна своей комнаты, глядя, как последние лучи солнца окрашивают верхушки древних дубов в цвет расплавленного золота. Узоры на спине всё ещё слегка покалывали — непривычное, почти приятное ощущение, словно под кожей жили крошечные огоньки, которые грели меня изнутри.

Красные волосы, которые Ариетта уложила в сложную причёску с золотыми нитями, тяжёлыми волнами падали на плечи. Я то и дело поправляла прядь, не в силах поверить, что это действительно я. Что это действительно мои волосы. Что это действительно моё отражение смотрит на меня из зеркала.

«Магическая субстанция», — фыркнула я про себя. — «Уникальное свойство волос». Ариетта лжёт так же убедительно, как профессор Хеллпс обещает, что в следующий раз экзамен будет лёгким.

Но я не стала настаивать. Не сейчас. Слишком много вопросов, на которые у меня пока нет ответов.

В дверь тихо постучали.

— Войдите, — отозвалась я, не оборачиваясь.

Ариетта вошла с подносом, на котором дымился травяной чай и лежал кусок тёмного хлеба с мёдом. Горничная поставила поднос на столик у окна и замерла, глядя на меня с той самой странной смесью заботы и чего-то ещё — жалости? благоговения?

— Вы сегодня сильно устали, миледи, — тихо произнесла она. — Господин распорядился, чтобы вы поужинали с ним в столовой. Он... он будет ждать вас через час.

Моё сердце пропустило удар.

Ужин. Наедине. С ним.

— Ариетта, — медленно произнесла я, поворачиваясь к ней. — Скажите мне правду. Кто он такой? Лорд Маркс. Что он скрывает?

Горничная вздрогнула. На мгновение в её глазах мелькнул страх — не мой, а её собственный. Страх человека, который знает слишком много, но связан клятвой молчать.

— Миледи... — начала она, но тут же оборвала себя. — Я не имею права говорить о господине. Мой язык связан клятвой, данной ещё до вашего рождения.

— А о чём вы можете говорить? — настойчиво спросила я.

Ариетта помедлила. Потом подошла ближе, её голос стал тише, почти шёпотом.

— О том, что было до вас. О том, что я видела своими глазами. О портрете в закрытом крыле поместья, который висит там уже триста лет.

Я нахмурилась.

— О каком портрете?

Ариетта улыбнулась — той самой улыбкой, которая означала «спросите позже, а сейчас идите, пока есть возможность».

— Это значит, миледи, что ответы иногда сами приходят к тем, кто готов их услышать. И что человек, которого вы считаете загадкой, может оказаться гораздо более знакомым, чем вы думаете.

Она кивнула на поднос.

— Поешьте. Отдохните. А когда придёт время... возможно, вам захочется прогуляться по коридорам. Западное крыло. Третья дверь налево. Там есть галерея, где висят портреты прежних владельцев поместья.

И она вышла, оставив меня наедине с чаем, мёдом и растущим чувством, что я стою на краю чего-то огромного и пугающего.

Я не стала есть. Не могла. Желудок сжался в тугой узел от одного только мысли об ужине с Эларатом. Вместо этого я подошла к зеркалу и долго смотрела на своё отражение.

Огненно-рыжие волосы. Чужие глаза — изумрудные, светящиеся в полумраке. Узоры на спине, которые я не могла увидеть, но чувствовала каждой клеточкой кожи.

Кто я?

Этот вопрос терзал меня с самого пробуждения. И я знала, что ответ на него — в западном крыле. В той самой галерее, о которой говорила Ариетта.

Но сначала — ужин. Сначала — он.