О разделении общественного труда | Избранное

Принято тщательно отличать справедливость от милосердия, то есть простое уважение к правам другого от любого действия, выходящего за рамки этой чисто отрицательной добродетели. В этих двух видах практик видят словно два независимых пласта морали: справедливость сама по себе составляла бы ее фундаментальные основы; милосердие было бы ее увенчанием. Различие настолько радикально, что, по мнению сторонников определенной морали, одна лишь справедливость необходима для нормального функционирования общественной жизни; бескорыстие же было бы едва ли не частной добродетелью, к осуществлению которой прекрасно стремиться индивиду, но без которой общество вполне может обойтись. Многие даже не без беспокойства видят его вмешательство в общественную жизнь. Из предшествующего видно, насколько эта концепция не согласуется с фактами. В действительности, дабы люди признавали и взаимно гарантировали друг другу права, необходимо сначала, чтобы они любили друг друга, чтобы по какой-либо причине они дорожили друг другом и тем самым обществом, членами которого они являются. Справедливость полна милосердия, или, возвращаясь к нашим выражениям, отрицательная солидарность – лишь дериват другой солидарности, положительной природы: это отражение в сфере вещных прав социальных чувств, происходящих из другого источника. Она не имеет, следовательно, ничего специфического, но является необходимым сопровождением любого вида солидарности. Она с необходимостью встречается повсюду, где люди ведут общую жизнь, независимо от того, вытекает ли она из разделения общественного труда или из притяжения подобного к подобному.

III

Если из восстановительного права исключить правила, о которых только что шла речь, то остающееся образует не менее определенную систему, включающую семейное право, договорное право, торговое право, процессуальное право, административное и конституционное право. Регулируемые в нем отношения совершенно иной природы, нежели предшествующие; они выражают положительное содействие, сотрудничество, которое вытекает существенно из разделения труда.

Вопросы, которые решает семейное право, могут быть сведены к двум следующим типам:

На кого возложены различные семейные функции? Кто супруг, кто отец, кто законный ребенок, кто опекун и т.д.?

Каков нормальный тип этих функций и их отношений?

На первый из этих вопросов отвечают положения, определяющие качества и условия, требуемые для вступления в брак, формальности, необходимые для признания брака действительным, условия законного, внебрачного, усыновленного родства, способ выбора опекуна и т.д.

Напротив, второй вопрос решают главы о взаимных правах и обязанностях супругов, о состоянии их отношений в случае развода, признания брака недействительным, раздельного проживания и имущества, об отцовской власти, о последствиях усыновления, об управлении опекуна и его отношениях с подопечным, о роли семейного совета по отношению к первому и второму, о роли родственников в случаях признания недееспособным и назначения судебного советника.

Эта часть гражданского права имеет, следовательно, целью определить способ распределения различных семейных функций и то, какими они должны быть в их взаимных отношениях; это значит, что она выражает ту особую солидарность, которая связывает между собой членов семьи вследствие разделения семейного труда. Правда, семью едва ли привыкли рассматривать под этим углом зрения; чаще всего полагают, что ее сплоченность обусловлена исключительно общностью чувств и верований. Существует, действительно, столь много общего между членами семейной группы, что особый характер задач, выпадающих на долю каждого из них, легко от нас ускользает; именно это заставляло Конта говорить, что семейный союз исключает «любую мысль о непосредственном и непрерывном сотрудничестве ради какой-либо цели»161. Но юридическая организация семьи, существенные черты которой мы только что вкратце напомнили, доказывает реальность этих функциональных различий и их важность. История семьи, начиная с ее истоков, представляет собой даже непрерывное движение диссоциации, в ходе которого эти разнообразные функции, первоначально нераздельные и смешанные друг с другом, постепенно отделились, конституировались особо, распределились между различными родственниками в зависимости от их пола, их возраста, их отношений зависимости, так дабы сделать из каждого из них специального функционера семьи162. Далеко не будучи лишь второстепенным и побочным явлением, это разделение семейного труда господствует, напротив, над всем развитием семьи.

Связь разделения труда с договорным правом выражена не менее отчетливо.

Действительно, договор является по преимуществу юридическим выражением сотрудничества. Существуют, правда, так называемые безвозмездные договоры, где обязана лишь одна из сторон. Если я дарю другому что-то без условий, если я беру на себя безвозмездно хранение или поручение, из этого вытекают для меня точные и определенные обязательства. Тем не менее здесь нет содействия в собственном смысле слова между договаривающимися сторонами, поскольку обязанности лежат лишь на одной стороне. Однако сотрудничество не отсутствует в явлении; оно лишь безвозмездно или односторонне. Что такое, например, дарение, если не обмен без взаимных обязанностей? Эти виды договоров представляют собой, следовательно, лишь разновидность договоров действительно кооперативных.

Впрочем, они очень редки; ибо лишь в виде исключения безвозмездные акты подлежат законному регулированию. Что касается других договоров, составляющих огромное большинство, то обязательства, к которым они дают жизнь, коррелятивны либо взаимным обязательствам, либо уже осуществленным предоставлениям. Обязательство одной стороны вытекает либо из обязательства, принятого другой стороной, либо из уже оказанной последней услуги163. Между тем эта взаимность возможна лишь там, где существует сотрудничество, а последнее, в свою очередь, не обходится без разделения труда. Сотрудничать, действительно, – значит разделять между собой общую задачу. Если последняя разделена на задачи качественно сходные, хотя и необходимые друг другу, существует простое разделение труда или разделение труда первого порядка. Если они различной природы, существует сложное разделение труда, специализация в собственном смысле слова.

Эта последняя форма сотрудничества является, впрочем, в гораздо большей степени той, которую обычно выражает договор. Единственным договором, имеющим иное значение, является договор товарищества, и, быть может, также брачный договор, поскольку он определяет долю участия супругов в расходах домашнего хозяйства. Но дабы дело обстояло именно так, необходимо, чтобы договор товарищества ставил всех участников на один уровень, чтобы их вклады были тождественны, чтобы их функции были одинаковы, – случай, который никогда не представляется в точности в брачных отношениях вследствие разделения супружеского труда. Сопоставим с этими редкими видами массу договоров, цель которых состоит в том, чтобы согласовать друг с другом специальные и различные функции: договоры между покупателем и продавцом, договоры мены, договоры между предпринимателями и рабочими, между арендатором вещи и арендодателем, между кредитором и заемщиком, между хранителем и поклажедателем, между отельером и путешественником, между поверенным и доверителем, между кредитором и поручителем должника и т.д. Вообще говоря, договор является символом обмена; поэтому Спенсер смог, не без основания, назвать физиологическим договором обмен материалами, который ежеминутно происходит между различными органами живого тела164. Между тем ясно, что обмен всегда предполагает известное разделение труда, более или менее развитое. Правда, только что упомянутые нами договоры имеют еще несколько общий характер. Но не следует забывать, что право фиксирует лишь общие контуры, главные линии социальных отношений, те, которые тождественным образом обнаруживаются в различных сферах коллективной жизни. Поэтому каждый из этих типов договоров предполагает множество других, более частных, для которых он служит словно общей матрицей и которые он регулирует одновременно, но где отношения устанавливаются между более специальными функциями. Следовательно, вопреки относительной простоте этой схемы, ее достаточно, чтобы обнаружить крайнюю сложность фактов, которые она резюмирует.

Эта специализация функций, впрочем, более непосредственно очевидна в Торговом кодексе, который регулирует главным образом специальные договоры в торговле: договоры между комиссионером и комитентом, между перевозчиком и отправителем, между держателем векселя и векселедателем, между собственником судна и его кредиторами, между собственником судна и капитаном и членами экипажа, между фрахтовщиком и фрахтователем, между кредитором и заемщиком под залог судна, между страховщиком и страхователем. Тем не менее и здесь еще существует огромный разрыв между относительной общностью юридических предписаний и разнообразием частных функций, отношения которых они регулируют, как это доказывает важное место, отводимое обычаю в торговом праве.

Когда Торговый кодекс не регулирует собственно договоры, он определяет то, какими должны быть некоторые специальные функции, каковы функции биржевого маклера, куртье, капитана, судьи-комиссара в случае банкротства, дабы обеспечить солидарность всех частей торгового аппарата.

Процессуальное право – идет ли речь о процессе уголовном, гражданском или коммерческом – играет ту же роль в судебном аппарате. Санкции юридических правил всякого рода могут применяться лишь благодаря содействию известного числа функций: функций магистратов, защитников, поверенных, присяжных, истцов и ответчиков и т.д.; процедура фиксирует способ, каким они должны вступать в действие и в отношения. Она говорит о том, какими они должны быть и какова доля каждого в общей жизни органа.

Нам кажется, что при рациональной классификации юридических правил процессуальное право должно рассматриваться лишь как разновидность административного права: мы не видим, какое радикальное отличие отделяет отправление правосудия от остального администрирования. Каковы бы ни были взгляды по этому поводу, собственно административное право регулирует плохо определенные функции, именуемые административными165, точно так же как процессуальное право делает это для функций судебных. Оно определяет их нормальный тип и их отношения либо между собой, либо с диффузными функциями общества; из него следовало бы лишь исключить некоторое число правил, обычно относимых к этой рубрике, хотя они имеют уголовный характер166. Наконец, конституционное право делает то же самое для правительственных функций.

Кого-то, быть может, удивит, что в один и тот же класс объединены административное и политическое право и то, что обычно называют частным правом. Но, во-первых, это сближение навязывается, если брать за основу классификации природу санкций, и нам не кажется возможным выбрать другую, если стремиться действовать научно. Кроме того, дабы полностью отделить эти два вида права, следовало бы допустить, что действительно существует частное право, мы же полагаем, что любое право является публичным, поскольку любое право социально. Все функции общества социальны, как и все функции организма органичны. Экономические функции обладают этим характером наравне с другими. Впрочем, даже среди самых диффузных нет таких, которые не были бы более или менее подчинены действию правительственного аппарата. Между ними существует, следовательно, с этой точки зрения лишь разница в степени.

В резюме, отношения, регулируемые кооперативным правом с восстановительными санкциями, и выражаемая ими солидарность вытекают из разделения общественного труда. Понятно, впрочем, почему вообще кооперативные отношения не предполагают иных санкций. Действительно, специальным задачам свойственно по самой своей природе ускользать от действия коллективного сознания; ибо для того, чтобы вещь была объектом общих чувств, первым условием является то, чтобы она была общей, то есть была представлена во всех сознаниях и чтобы все могли ее воображать с одной и той же точки зрения. Без сомнения, пока функции сохраняют известную общность, каждый может иметь о них некоторое представление; но чем более они специализируются, тем более сужается число тех, кто имеет сознание о каждой из них; тем более, как следствие, они выходят за рамки общего сознания. Определяющие их правила не могут, следовательно, обладать этой высшей силой, этим трансцендентным авторитетом, который, когда его оскорбляют, требует искупления. От мнения, конечно, исходит и их авторитет, точно так же как и авторитет уголовных правил, но от мнения, локализованного в ограниченных областях общества.

Кроме того, даже в специальных кругах, где они применяются и где, следовательно, они представлены в умах, они не соответствуют очень живым чувствам, ни даже чаще всего никакому эмоциональному состоянию. Действительно, поскольку они фиксируют способ, каким различные функции должны взаимодействовать в разнообразных комбинациях обстоятельств, которые могут представиться, объекты, к которым они относятся, не всегда присутствуют в сознании. Не всегда приходится управлять опекой, попечительством167, осуществлять свои права кредитора или покупателя и т.д., и тем более осуществлять их в тех или иных условиях. Между тем состояния сознания сильны лишь в той мере, в какой они постоянны. Нарушение этих правил, следовательно, не задевает в их жизненных частях ни общую душу общества, ни даже, по меньшей мере в общем, душу этих специальных групп, и, как следствие, может вызывать лишь очень умеренную реакцию. Все, что нам необходимо, – это чтобы функции содействовали регулярным образом; если, следовательно, эта регулярность нарушена, нам достаточно, чтобы она была восстановлена. Это не значит, безусловно, что развитие разделения труда не может отзываться в уголовном праве. Существуют, мы это уже знаем, административные и правительственные функции, некоторые отношения которых регулируются репрессивным правом из-за особого характера, которым отмечен орган общего сознания и все, что к нему относится. В других случаях узы солидарности, еще связывающие некоторые социальные функции, могут быть таковы, что из их нарушения вытекают последствия достаточно общие, дабы вызвать карательную реакцию. Но по указанной нами причине эти рикошеты исключительны.

В конечном счете, это право играет в обществе роль, аналогичную роли нервной системы в организме. Последняя, действительно, имеет задачей регулировать различные функции тела, дабы заставлять их взаимодействовать гармоничным образом; она выражает таким образом совершенно естественным образом то состояние концентрации, которого достиг организм вследствие физиологического разделения труда. Поэтому на различных ступенях животной шкалы можно измерять степень этой концентрации по развитию нервной системы. Это значит, что можно равным образом измерять степень концентрации, которой достигло общество вследствие разделения общественного труда, по развитию восстановительного кооперативного права. Можно предвидеть все те услуги, которые окажет нам этот критерий.

IV

Поскольку отрицательная солидарность сама по себе не производит никакой интеграции, и поскольку, впрочем, она не имеет в себе ничего специфического, мы признаем лишь два рода положительной солидарности, которые различаются следующими признаками:

Первая связывает непосредственно индивида с обществом без всяких посредников. Во второй он зависит от общества, потому что он зависит от составляющих его частей.

Общество предстает под разным углом зрения в обоих случаях. В первом то, что называют этим именем, есть более или менее организованная совокупность верований и чувств, общих всем членам группы: это коллективный тип. Напротив, общество, с которым мы солидарны во втором случае, есть система различных и специальных функций, объединяемых определенными отношениями. Эти два общества, впрочем, составляют одно целое. Это две стороны одной и той же реальности, но которые тем не менее требуют разграничения.

Из этого второго различия вытекает другое, которое послужит нам для характеристики и наименования двух видов солидарности.

Первая может быть сильной лишь в той мере, в какой общие всем членам общества идеи и тенденции превосходят по числу и интенсивности те, которые принадлежат лично каждому из них. Она тем более энергична, чем значительнее этот избыток. Между тем то, что составляет нашу личность, – это то, что у каждого из нас есть собственного и характерного, то, что отличает его от других. Эта солидарность не может, следовательно, возрастать иначе как в обратном отношении к личности. В каждом из наших сознаний существуют, как мы сказали, два сознания: одно, которое у нас обще с нашей группой в целом, которое, следовательно, есть не мы сами, а общество, живущее и действующее в нас; другое, которое, напротив, представляет лишь нас в том, что в нас есть личного и отличного, то, что делает из нас индивида168. Солидарность, вытекающая из сходств, достигает своего максимума, когда коллективное сознание в точности покрывает все наше сознание и совпадает с ним во всех точках; но в этот момент наша индивидуальность равна нулю. Она может возникнуть лишь в том случае, если сообщество занимает меньше места в нас. Здесь мы имеем дело с двумя противоположными силами – центростремительной и центробежной, которые не могут возрастать одновременно. Мы не можем развиваться одновременно в двух столь противоположных направлениях. Если у нас есть сильная склонность думать и действовать самостоятельно, мы не можем быть сильно склонны думать и действовать как другие. Если идеал состоит в том, чтобы создать себе собственную личность, он не может заключаться в том, чтобы походить на всех. Более того, в момент, когда эта солидарность осуществляет свое действие, наша личность исчезает, можно сказать, по определению; ибо мы более не мы сами, а коллективное существо.

Социальные молекулы, которые были бы когерентны лишь этим единственным образом, не могли бы, следовательно, двигаться совместно иначе как в той мере, в какой они лишены собственных движений, подобно молекулам неорганических тел. Вот почему мы предлагаем называть этот вид солидарности механической. Это слово не означает, что она производится механическими средствами и искусственно. Мы называем ее так лишь по аналогии с когезией, объединяющей между собой элементы грубых тел, в противоположность той, которая создает единство живых тел. Что окончательно оправдывает это наименование, это то, что связь, объединяющая таким образом индивида с обществом, совершенно аналогична той, которая связывает вещь с лицом. Индивидуальное сознание, рассматриваемое под этим углом зрения, есть простая зависимость коллективного типа и следует всем его движениям, подобно тому как обладаемая вещь следует за теми движениями, которые ей сообщает ее собственник. В обществах, где эта солидарность очень развита, индивид не принадлежит себе, мы увидим это далее; это буквально вещь, которой располагает общество. Поэтому в этих же социальных типах личные права еще не отличаются от вещных прав.

Совершенно иначе обстоит дело с солидарностью, производимой разделением труда. В то время как предшествующая предполагает, что индивиды сходны, эта предполагает, что они отличаются друг от друга. Первая возможна лишь в той мере, в какой индивидуальная личность поглощена коллективной личностью; вторая возможна лишь в том случае, если у каждого есть своя собственная сфера действия, следовательно, личность. Необходимо, следовательно, чтобы коллективное сознание оставляло открытой часть индивидуального сознания, дабы в ней устанавливались те специальные функции, которые оно не может регламентировать; и чем шире эта область, тем сильнее сплоченность, вытекающая из этой солидарности. Действительно, с одной стороны, каждый тем более тесно зависит от общества, чем более разделен труд, и, с другой стороны, деятельность каждого тем более личная, чем более она специализирована. Без сомнения, какой бы ограниченной она ни была, она никогда не является полностью оригинальной; даже при осуществлении нашей профессии мы сообразуемся с обычаями, с практиками, которые у нас общи со всей нашей корпорацией. Но даже в этом случае иго, которое мы несем, совсем иного рода, нежели когда все общество целиком давит на нас, и оно оставляет гораздо больше места для свободной игры нашей инициативы. Здесь, следовательно, индивидуальность целого возрастает одновременно с индивидуальностью частей; общество становится более способным двигаться совместно, в то же время как каждый из его элементов имеет больше собственных движений. Эта солидарность похожа на ту, которую наблюдают у высших животных. Каждый орган, действительно, имеет в них свое особое лицо, свою автономию, и тем не менее единство организма тем сильнее, чем более выражена эта индивидуация частей. В силу этой аналогии мы предлагаем называть органической солидарность, обусловленную разделением труда.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Wundt W. Ethik, eine Untersuchung der Thatsachen und Gesetze des sittlichen Lebens. – Stuttgart : Ferdinand Enke, 1886. – VI, 777 S.

2

Разумеется, это движение не единственное в настоящее время в Германии. Существует множество кантианцев, и начинает распространяться утилитарная мораль; книга Спенсера The Data of Ethics имела там больший успех, чем другие его труды. Только эти два движения не представляют собой ничего оригинального.

3

Dictionnaire politique, article «Sciences sociales».

4

Handbuch der politischen Oekonomie / Hrsg. von Gustav Schönberg. – Tübingen : H. Laupp, 1882. – 1. Bd. – S. 15.

5

Ibid. См. также с. 54 и след.

6

Menger C. Untersuchungen ueber die Methode der Socialwissenschaften und der politischen Oekonomie insbesondere. – Leipzig : Duncker & Humblot, 1883. – Chap. VI, VII et appendice IX.

7

Wagner A. Lehrbuch der politischen Oekonomie. – Leipzig : C. F. Winter, 1876. – Bd. I, Specielle Volkswirtschaftslehre : 2. Teil (S. 343–821).

8

Schmoller G. Ueber einige Grundfragen des Rechts und der Volkswirtschaft. – Jena : Mauke, 1875. – Surtout le chap. III intitulé : Wirtschaft, Sitte und Recht.

9

См.: Molinari G. de. L’évolution politique et la révolution. – Paris : C. Reinwald, 1884.

10

Wagner A. Lehrbuch der politischen Oekonomie. – S. 68.

11

Ibid. – S. 290.

12

Ibid. – S. 201–202.

13

Впрочем, Шеффле, как и катедер-социалисты, признает этический характер политической экономии. См. в его сборнике Gesammelte Aufsätze (Tübingen, 1885) два исследования под названиями: «Mensch und Gut in der Volkswirtschaft» и «Die ethische Seite der national-oekonomischen Lehre vom Werthe».

14

Schäffle A. Bau und Leben des socialen Körpers. – Tübingen : H. Laupp, 1875. – Bd. I. – S. 550–674 ; Bd. II. – S. 59–81. О частных формах права см. passim.

15

«Die Positivierung des Rechts ist also kein Schaffen sondern ein Finden». См. по этому предмету: Fricker K. V. Das Problem des Voelkerrechts // Zeitschrift für die gesammte Staatswissenschaft. – 1872. – № 92.

16

См. нашу статью: Durkheim É. La Philosophie en Allemagne // Revue internationale de l’enseignement. – 1886. – Vol. 11. – P. 423–440.

17

Возможно, кто-то удивится, что мы ничего не сказали о Лилиенфельде, который в различных местах своих «Мыслей о социальной науке будущего» высказал о праве и морали идеи, довольно близкие к тем, что мы только что изложили (см., в частности: Lilienfeld P. v. Gedanken über die Socialwissenschaft der Zukunft. – Mitau : Behre, 1873. – Bd. I, Kap. XXVII ; Mitau, 1875. – Bd. II, Kap. III, XI). Причина в том, что Лилиенфельд не принадлежит к изучаемому нами движению. Все рассматриваемые нами здесь моралисты видят в нравственных явлениях факты sui generis, которые необходимо изучать в них самих, ради них самих, с помощью специального метода. Напротив, единственная цель Лилиенфельда состоит в том, чтобы показать аналогии между обществами и организмами. Если их выводы иногда могут совпадать, то цель и дух их совершенно различны.