О разделении общественного труда | Избранное

То же самое относится и к наказанию. Хотя оно и проистекает из чисто механической реакции, из страстных и в значительной степени необдуманных движений, оно тем не менее играет полезную роль. Только роль эта заключается вовсе не там, где ее обычно видят. Оно служит вовсе не для того или лишь весьма второстепенно для того, чтобы исправить виновного или запугать его возможных подражателей; с этой двойной точки зрения его эффективность сомнительна и, во всяком случае, посредственна. Его истинная функция состоит в сохранении целостности социальной сплоченности, путем сохранения всей жизнедеятельности общего сознания. Отрицаемое столь категорически, оно неизбежно утратило бы свою энергию, если бы эмоциональная реакция сообщества не приходила компенсировать эту потерю, и результатом этого явилось бы ослабление социальной солидарности. Необходимо, следовательно, чтобы оно утверждалось с блеском в тот момент, когда ему противоречат, и единственный способ утвердиться для него – выразить единодушное отвращение, которое преступление продолжает внушать, с помощью подлинного акта, который может заключаться лишь в наложении страдания на деятеля. Таким образом, будучи необходимым продуктом причин, его порождающих, это страдание не является бесцельной жестокостью. Это знак, свидетельствующий о том, что коллективные чувства всегда коллективны, что общение умов в одной вере остается неразделенным, и тем самым оно компенсирует то зло, которое преступление причинило обществу. Вот почему правы, когда говорят, что преступник должен страдать в соответствии со своим преступлением, почему теории, отказывающие наказанию в каком-либо искупительном характере, кажутся столь многим умам подрывающими социальный порядок. Дело в том, что в самом деле эти доктрины могли бы применяться лишь в обществе, где общее сознание было бы почти полностью уничтожено. Без этого необходимого удовлетворения то, что называют нравственным сознанием, не могло бы сохраняться. Можно, следовательно, сказать без парадокса, что наказание предназначено главным образом для честных людей; ибо, поскольку оно служит для залечивания ран, нанесенных коллективным чувствам, оно может выполнять эту роль лишь там, где эти чувства существуют и в той мере, в какой они живы. Без сомнения, предотвращая у колеблющихся умов ослабление общего сознания, оно может препятствовать умножению покушений; но этот результат, впрочем полезный, представляет собой лишь частный рикошет. Одним словом, чтобы составить себе точное представление о наказании, необходимо примирить две противоположные теории, которые о нем давались: ту, которая видит в нем искупление, и ту, которая делает из него оружие социальной защиты. Несомненно, в самом деле, что его функция состоит в защите общества, но потому, что оно искупительно; и, с другой стороны, если оно должно быть искупительным, это происходит не потому, что в силу неизвестно какой мистической добродетели страдание выкупает вину, а потому, что оно может производить свой социально полезный эффект лишь при этом единственном условии154.

Из этой главы следует, что существует социальная солидарность, происходящая от того, что определенное число состояний сознания общи всем членам одного и того же общества. Именно ее репрессивное право выражает материально, по крайней мере в том, что в ней есть существенного. Ее доля в общей интеграции общества зависит, очевидно, от большего или меньшего масштаба общественной жизни, который охватывает и регламентирует общее сознание. Чем более многочисленны разнообразные отношения, в которых последнее дает чувствовать свое действие, тем более оно создает связей, привязывающих индивида к группе; тем более, как следствие, социальная сплоченность целиком выводится из этой причины и несет на себе ее печать. Но, с другой стороны, число этих отношений само пропорционально числу репрессивных правил; определяя, какую часть юридического аппарата представляет уголовное право, мы измерим, следовательно, в то же время относительную важность этой солидарности. Правда, действуя таким образом, мы не примем во внимание некоторые элементы коллективного сознания, которые из-за своей меньшей энергии или своей неопределенности остаются чуждыми репрессивному правоу, способствуя тем не менее обеспечению социальной гармонии; это те, которые защищаются чисто диффузными наказаниями. Но то же самое относится и к другим частям права. Нет таких частей права, которые не дополнялись бы нравами, и поскольку нет причин предполагать, что отношение между правом и нравами неодинаково в этих различных сферах, это исключение не рискует изменить результаты нашего сравнения.

Глава III | Солидарность, обусловленная разделением труда, или органическая солидарность

I

Сама природа восстановительной санкции достаточна для того, чтобы показать, что социальная солидарность, которой соответствует это право, совершенно иного рода.

Отличие этой санкции в том, что она не является искупительной, а сводится к простому восстановлению прежнего положения дел (remise en état). Нарушителю права или тому, кто его не признает, не наносится страдание, соразмерное его проступку; его просто присуждают подчиниться закону. Если дела уже совершены, судья восстанавливает их в таком виде, какими они должны были быть. Он формулирует право, а не наказание. Возмещение ущерба (dommages-intérêts) не имеет уголовного характера; это лишь способ вернуться к прошлому, чтобы восстановить его, насколько возможно, в нормальной форме. Тард, правда, полагал обнаружить своего рода гражданское наказание в присуждении к уплате судебных издержек, которые всегда возлагаются на проигравшую сторону155. Но в этом смысле слово имеет лишь метафорическое значение. Чтобы существовало наказание, необходимо, по меньшей мере, наличие некоторой соразмерности между карой и виной, а для этого нужно, чтобы степень тяжести последней была серьезно установлена. Между тем на деле тот, кто проигрывает процесс, оплачивает издержки, даже если его намерения были чисты, даже если он виновен лишь в неведении. Причины этого правила, по-видимому, совершенно иные: поскольку правосудие не отправляется бесплатно, кажется справедливым, чтобы расходы нес тот, кто послужил для него поводом. Возможно, впрочем, что перспектива этих расходов удерживает безрассудного сутягу, но этого недостаточно, чтобы сделать из них наказание. Страх разорения, обычно следующий за ленью или небрежностью, может сделать торговца активным и прилежным, и тем не менее разорение не является в точном смысле слова уголовной санкцией за его ошибки.

Нарушение этих правил не карается даже диффузным наказанием. Проигравший процесс истец или ответчик не клеймится позором, его честь не запятнана. Мы можем даже представить себе эти правила иными, чем они есть, без того чтобы это нас возмущало. Мысль о том, что убийство может быть дозволено, вызывает у нас негодование, но мы вполне допускаем изменение наследственного права, и многие даже мыслят его полную отмену. Это, по крайней мере, вопрос, который мы не отказываемся обсуждать. Точно так же мы легко допускаем, чтобы право сервитутов или узуфрукта было организовано иначе, чтобы обязанности продавца и покупателя определялись иным образом, чтобы административные функции распределялись по другим принципам. Поскольку эти предписания не соответствуют в нас никакому чувству, и поскольку мы обычно не знаем научно причин их существования, так как эта наука еще не создана, они не имеют корней у большинства из нас.

Без сомнения, есть исключения. Мы не допускаем мысли, чтобы обязательство, противное нравам или полученное путем насилия или обмана, могло связывать договаривающиеся стороны. Поэтому, когда общественное мнение сталкивается с подобными случаями, оно выказывает меньше безразличия, чем мы только что говорили, и усиливает своим порицанием законную санкцию. Дело в том, что различные области нравственной жизни не разделены радикально друг от друга; они, напротив, непрерывны, и, следовательно, между ними существуют пограничные области, где одновременно обнаруживаются различные признаки. Тем не менее предшествующее положение остается верным для огромного большинства случаев. Это служит доказательством того, что правила с восстановительной санкцией либо вовсе не входят в коллективное сознание, либо составляют лишь его… слабые состояния. Репрессивное право соответствует тому, что является сердцем, центром общего сознания; чисто нравственные правила составляют уже менее центральную его часть; наконец, восстановительное право возникает в областях весьма эксцентрических, дабы распространиться далеко за их пределы. Чем более оно становится действительно самим собой, тем более оно от него удаляется.

Этот характер, впрочем, обнаруживается в самом способе его функционирования. В то время как репрессивное право стремится оставаться диффузным в обществе, восстановительное право создает для себя все более специальные органы: коммерческие суды, промышленные суды (советы прюдомов), административные суды всякого рода. Даже в самой общей своей части, а именно в гражданском праве, оно вступает в действие лишь благодаря особым функционерам: магистратам, адвокатам и т.д., которые стали пригодны для этой роли благодаря совершенно специальной культуре.

Но хотя эти правила более или менее лежат вне коллективного сознания, они интересуют не только частных лиц. Если бы это было так, восстановительное право не имело бы ничего общего с общественной солидарностью, ибо регулируемые им отношения связывали бы индивидов друг с другом, не привязывая их к обществу. Это были бы простые события частной жизни, каковыми являются, например, дружеские отношения. Но общество далеко не отсутствует в этой сфере юридической жизни. Правда, обычно оно не вмешивается само по себе и по собственному побуждению; необходимо, чтобы его призвали заинтересованные стороны. Но будучи вызванным, его вмешательство тем не менее представляет собой существенную пружину механизма, поскольку оно одно заставляет его функционировать. Именно оно формулирует право через посредство своих представителей.

Утверждали, однако, что эта роль не имеет в себе ничего собственно социального, но сводится к роли примирителя частных интересов; что, следовательно, любой частный человек мог бы ее выполнять, и что если общество берет ее на себя, то исключительно из соображений удобства. Но нет ничего более неточного, чем делать из общества своего рода третейского судью между сторонами. Когда его призывают вмешаться, это делается вовсе не для того, чтобы согласовать индивидуальные интересы; оно не ищет решения, наиболее выгодного для противников, и не предлагает им компромисса; но оно применяет к данному частному случаю, переданному на его рассмотрение, общие и традиционные правила права. Между тем право – вещь социальная в высшей степени, имеющая совершенно иной объект, нежели интерес тяжущихся сторон. Судья, рассматривающий иск о разводе, не озабочен выяснением того, действительно ли этот развод желателен для супругов, но тем, подходят ли приводимые причины под одну из категорий, предусмотренных законом.

Но чтобы хорошо оценить важность социального действия, необходимо наблюдать его не только в момент применения санкции, когда восстанавливается нарушенное отношение, но и тогда, когда оно устанавливается.

Оно, действительно, необходимо как для установления, так и для изменения множества юридических отношений, регулируемых этим правом, для создания и изменения которых одного лишь согласия заинтересованных сторон недостаточно. Таковы, в частности, отношения, касающиеся состояния лиц. Хотя брак является контрактом, супруги не могут ни заключить его, ни расторгнуть по своему усмотрению. То же самое относится ко всем другим семейным отношениям и тем более ко всем тем, которые регулируются административным правом. Правда, собственно договорные обязательства могут создаваться и прекращаться одним лишь соглашением воль. Но не следует забывать, что если договор и обладает силой связывать, то эту силу сообщает ему общество. Предположим, что оно не санкционирует принятые обязательства; последние превращаются в простые обещания, обладающие лишь нравственным авторитетом156. Любой договор предполагает, следовательно, что за договаривающимися сторонами стоит общество, готовое вмешаться, дабы заставить уважать принятые обязательства; поэтому оно сообщает эту обязательную силу лишь тем договорам, которые сами по себе имеют социальную ценность, то есть соответствуют нормам права. Мы увидим даже, что иногда его вмешательство является еще более положительным. Оно, следовательно, присутствует во всех отношениях, определяемых восстановительным правом, даже в тех, которые кажутся вполне частными, и его присутствие, пусть и не чувствуемое в нормальном состоянии, тем не менее существенно157.

Поскольку правила с восстановительной санкцией чужды общему сознанию, определяемые ими отношения не относятся к тем, которые затрагивают без разбора всех; то есть они устанавливаются непосредственно не между индивидом и обществом, а между ограниченными и специальными частями общества, которые они связывают между собой. Но, с другой стороны, поскольку общество в них присутствует, оно неизбежно более или менее непосредственно в них заинтересовано, чувствует их рикошеты. Тогда, в зависимости от живости, с которой оно их чувствует, оно вмешивается более или менее близко и более или менее активно через посредство специальных органов, призванных его представлять. Эти отношения, следовательно, глубоко отличны от тех, которые регулируются репрессивным правом, ибо последние связывают непосредственно и без посредников частное сознание с коллективным сознанием, то есть индивида с обществом.

Но эти отношения могут принимать две очень разные формы: иногда они отрицательны и сводятся к простому воздержанию; иногда они положительны, или кооперативны. Двум классам правил, определяющих те и другие, соответствуют два вида социальной солидарности, которые необходимо различать.

II

Отрицательное отношение, которое может служить типом для других, – это то, которое связывает вещь с лицом.

Вещи, действительно, входят в состав общества точно так же, как и лица, и играют в нем специфическую роль; поэтому необходимо, чтобы их отношения с социальным организмом были определены. Можно, следовательно, сказать, что существует солидарность вещей, природа которой достаточно специфична, дабы выражаться вовне через юридические последствия особого характера.

Юристы, действительно, различают два рода прав: одни они называют вещными, другие – личными. Право собственности, ипотека относятся к первому роду, право требования – ко второму. Вещные права характеризуются тем, что они одни дают право предпочтения и право преследования. В этом случае мое право на вещь исключает любое другое, которое могло бы установиться после моего. Если, например, имущество было последовательно заложено двум кредиторам, вторая ипотека ни в чем не может ограничить права первой. С другой стороны, если мой должник отчуждает вещь, на которую у меня есть право ипотеки, последнее ни в чем от этого не страдает, но третий приобретатель обязан либо уплатить мне, либо лишиться того, что он приобрел. Между тем, дабы дело обстояло именно так, необходимо, чтобы юридическая связь соединяла непосредственно, и без посредства какого-либо другого лица, эту определенную вещь с моей юридической личностью. Это привилегированное положение является, следовательно, следствием солидарности, свойственной вещам. Напротив, когда право является личным, обязанный передо мной человек может, принимая новые обязательства, дать мне сокредиторов, право которых равно моему, и хотя залогом для меня служит все имущество моего должника, если он его отчуждает, оно выходит из моего залога, выходя из его патримония. Причина в том, что нет особого отношения между этим имуществом и мной, а есть отношение между личностью его собственника и моей собственной личностью158.

Видно, в чем состоит эта вещная солидарность: она связывает непосредственно вещи с лицами, но не лица между собой. В строгом смысле слова можно осуществлять вещное право, считая себя одного на свете, абстрагируясь от других людей. Следовательно, поскольку вещи интегрируются в общество лишь через посредство лиц, солидарность, вытекающая из этой интеграции, полностью отрицательна. Она не ведет к тому, чтобы воли двигались к общим целям, но лишь к тому, чтобы вещи упорядоченно тяготели вокруг воль. Поскольку вещные права очерчены таким образом, они не вступают в конфликты; враждебные действия предотвращаются, но нет активного содействия, нет консенсуса. Предположим это соглашение столь совершенным, насколько возможно; общество, где оно царит – если оно царит одно, – будет похоже на огромную констелляцию, где каждое светило движется по своей орбите, не нарушая движений соседних светил. Подобная солидарность, следовательно, не делает из сближаемых ею элементов целое, способное действовать совместно; она ни в чем не способствует единству социального тела.

Из предшествующего легко определить, какая часть восстановительного права соответствует этой солидарности: это совокупность вещных прав. Из самого данного им определения следует, что право собственности является наиболее совершенным ее типом. Действительно, наиболее полное отношение, которое может существововать между вещью и лицом, – это то, которое ставит первую в полную зависимость от второго. Только это отношение само по себе очень сложно, и различные составляющие его элементы могут становиться объектом стольких же второстепенных вещных прав, каковы узуфрукт, сервитуты, право пользования и проживания. Можно, следовательно, сказать в итоге, что вещные права охватывают право собственности в его различных формах (литературную, художественную, промышленную, движимую, недвижимую собственность) и его различных модальностях, какими их регулирует вторая книга нашего Гражданского кодекса. Вне этой книги наше право признает еще четыре вещных права, но которые являются лишь вспомогательными средствами и возможными субститутами личных прав: это заклад, антихрез, привилегия и ипотека (ст. 2071–2203). Следует добавить сюда все то, что относится к наследному праву, к праву составлять завещание и, следовательно, к отсутствию, поскольку оно создает, когда объявлено, своего рода временное наследование. Действительно, наследство – это вещь или совокупность вещей, на которые наследники и легатарии имеют вещное право, независимо от того, приобретено ли оно ipso facto смертью собственника, или же оно открывается лишь вследствие судебного акта, как это происходит для косвенных наследников и легатариев по частному завещательному отказу. Во всех этих случаях юридическое отношение устанавливается непосредственно не между лицом и лицом, а между лицом и вещью. То же самое относится к завещательному дарению, которое представляет собой лишь осуществление вещного права, имеющегося у собственника на его имущество или, по крайней мере, на его свободную часть.

Но существуют отношения от лица к лицу, которые, не будучи вещными, тем не менее столь же отрицательны, как и предшествующие, и выражают солидарность той же природы.

Во-первых, это те, которые вызываются осуществлением вещных прав в собственном смысле слова. Неизбежно, действительно, что функционирование последних сталкивает порой самих владельцев этих прав. Например, когда одна вещь соединяется с другой, собственник той, которая признается главной, становится тем самым собственником второй; только «он должен выплатить другому стоимость присоединенной вещи» (ст. 566). Это обязательство, очевидно, является личным. Точно так же любой собственник общей стены, желающий ее надстроить, обязан выплатить сособственнику компенсацию за нагрузку (ст. 658). Легатарий по частному завещательному отказу обязан обратиться к универсальному наследнику, дабы получить выдачу завещанной вещи, хотя он имеет право на нее с момента смерти завещателя (ст. 1014). Но солидарность, выражаемая этими отношениями, не отличается от той, о которой мы только что говорили: они устанавливаются, действительно, лишь для того, чтобы возместить или предотвратить ущерб. Если бы владелец каждого вещного права мог всегда осуществлять его, никогда не выходя за его пределы, когда каждый остается у себя, не было бы места никакому юридическому общению. Но на деле постоянно случается так, что эти различные права настолько переплетены друг с другом, что невозможно реализовать одно из них, не посягая на те, которые его ограничивают. Здесь вещь, на которую у меня есть право, находится в руках другого; это происходит в случае завещательного отказа. В другом месте я не могу пользоваться моим правом, не вредя праву другого; это случай некоторых сервитутов. Отношения, следовательно, необходимы, дабы возместить ущерб, если он нанесен, или предотвратить его; но в них нет ничего положительного. Они не ведут к содействию лиц, которых они сталкивают; они не предполагают никакого сотрудничества; но они просто восстанавливают или сохраняют в новых возникших условиях ту отрицательную солидарность, функционирование которой было нарушено обстоятельствами. Далеко не объединяя, они имеют место лишь для того, чтобы лучше разделить то, что соединилось силой вещей, чтобы восстановить нарушенные границы и вернуть каждого в его собственную сферу. Они настолько тождественны отношениям вещи с лицом, что составители Кодекса не отвели им отдельного места, но трактовали их одновременно с вещными правами.

Наконец, обязательства, возникающие из деликта и квазиделикта, имеют точно такой же характер159. Действительно, они обязывают каждого возместить ущерб, причиненный по его вине законным интересам другого. Они, следовательно, являются личными, но солидарность, которой они соответствуют, очевидно, полностью отрицательна, поскольку они состоят не в том, чтобы содействовать, а в том, чтобы не вредить. Связь, нарушение которой они санкционируют, полностью внешняя. Все различие между этими отношениями и предшествующими состоит в том, что в одном случае нарушение происходит из ошибки, а в другом – из определенных и предусмотренных законом обстоятельств. Но нарушенный порядок один и тот же; он вытекает не из содействия, а из простого воздержания160. Впрочем, права, нарушение которых дает жизнь этим обязательствам, сами являются вещными; ибо я – собственник моего тела, моего здоровья, моей чести, моей репутации в том же качестве и тем же образом, что и подчиненных мне материальных вещей.

В резюме, правила, относящиеся к вещным правам и к личным отношениям, устанавливающимся по их поводу, образуют определенную систему, функция которой состоит не в том, чтобы связывать друг с другом различные части общества, а, напротив, в том, чтобы выводить их за пределы друг друга, четко обозначать разделяющие их барьеры. Они не соответствуют, следовательно, положительной социальной связи; само выражение «отрицательная солидарность», которым мы воспользовались, не является совершенно точным. Это не истинная солидарность, имеющая собственное существование и особую природу, а скорее отрицательная сторона любого вида солидарности. Первое условие для того, чтобы целое было связным, состоит в том, чтобы составляющие его части не сталкивались в диссонирующих движениях. Но это внешнее согласие не составляет сплоченности; напротив, оно ее предполагает. Отрицательная солидарность возможна лишь там, где существует другая, положительной природы, результатом и условием которой она одновременно является.

Действительно, права индивидов как на самих себя, так и на вещи могут определяться лишь благодаря компромиссам и взаимным уступкам; ибо все, что предоставляется одним, неизбежно отнимается у других. Иногда говорили, что можно вывести нормальный масштаб развития индивида либо из концепта человеческой личности (Кант), либо из понятия индивидуального организма (Спенсер). Это возможно, хотя строгость этих рассуждений весьма спорна. В любом случае несомненно то, что в исторической действительности нравственный порядок основывался вовсе не на этих абстрактных соображениях. На деле, дабы человек признал права другого не только логически, но и в жизненной практике, необходимо было, чтобы он согласился ограничить свои собственные, и, следовательно, это взаимное ограничение могло совершиться лишь в духе согласия и единения. Если же предположить множество индивидов без предварительных связей между ними, какая причина могла бы побудить их к этим взаимным жертвам? Потребность жить в мире? Но мир сам по себе не является вещью более желательной, нежели война. Последняя имеет свои тяготы и свои выгоды. Разве не существовало народов, разве не существует во все времена индивидов, для которых она является страстью? Инстинкты, которым она отвечает, не менее сильны, чем те, которые удовлетворяет мир. Без сомнения, утомление может на время положить конец враждебным действиям, но это простое перемирие не может быть более прочным, чем временная усталость, его определившая. Это тем более относится к исходам, обусловленным одним лишь торжеством силы; они столь же временны и непрочны, как и договоры, завершающие международные войны. Люди испытывают потребность в мире лишь в той мере, в какой они уже объединены какой-либо связью общежительности. В этом случае, действительно, чувства, склоняющие их друг к другу, естественным образом умеряют порывы эгоизма, и, с другой стороны, охватывающее их общество, способное жить лишь при условии, если оно не будет ежеминутно сотрясаться конфликтами, давит на них всем своим весом, дабы обязать их к необходимым уступкам. Правда, иногда видят, как независимые общества договариваются об определении своих соответствующих прав на вещи, то есть на свои территории. Но именно крайняя нестабильность этих отношений служит лучшим доказательством того, что отрицательная солидарность не может довлеть сама себе. Если сегодня между культурными народами она кажется более прочной, если та часть международного права, которая регулирует то, что можно было бы назвать вещными правами европейских обществ, обладает, быть может, большим авторитетом, нежели прежде, то это потому, что различные нации Европы также гораздо менее независимы друг от друга; потому, что в некоторых отношениях они все входят в состав одного и того же общества, еще некогерентного, правда, но все более обретающего самосознание. То, что называют европейским равновесием, есть начало организации этого общества.