Катя Победа

Хорошо, что всё это время мы медленно шагаем, неторопливо, наслаждаясь приятным летним днём. А то я чувствую, как двигаюсь уже из последних калорий и долго поддерживать свою статную осанку и достойный вид не смогу. Верю, надеюсь и жду, чтобы мама в ближайшие минуты устала и решила передохнуть. Я настолько уже проголодался, что даже смотреть на женщин сил нет.

Вообще, голод — интересная штука. По себе знаю: когда голодный, красивая половина человечества теряет в моих глазах всю свою привлекательность. Напрочь пропадает избирательность в этом вопросе.

Я вижу: малыш съел уже больше половины моего мороженого. Сладкие, холодные сливки — на его одежде, на руках и вокруг рта. Мне пора действовать. Идти, так сказать, на абордаж.

Как раз в этот самый момент мама наконец решила передохнуть и присела с малышом на лавочку. Преград для меня уже никаких нет. Вижу мороженое. Я — машина! Лёгким, грациозным рывком, потратив предпоследнюю калорию, я оказываюсь на лавочке рядом с малышом. Присаживаюсь и непринуждённо смотрю по сторонам, как бы наслаждаясь этим прекрасным вечером.

Рука ребёнка, в которой он держит остатки растаявшего пломбира, — в тридцати сантиметрах от меня. Пока я с ними прогуливался, мама с малышом ко мне привыкли и понимают, что опасности я не представляю и пришёл с миром. О, как же этот запах ванили ласкает мои аристократические ноздри! Слюноотделение — на полную катушку. Левым глазом я сверлю пломбир в руке малыша и искренне страдаю.

Я, конечно, мог бы в одно мгновение выхватить мороженое из руки милого ребёнка и без помех скрыться с добычей. Но подобное поведение недостойно моих голубых кровей, и я смиренно продлеваю свои мучения. Жду.

Наконец внимательная мама замечает искреннее страдание в моих глазах, сверлящих пломбир её малыша, и говорит: «Вань, глянь, как он смотрит на твоё мороженое. Может, поделишься?»

После слов мамы этот добрейший, мой самый любимый в данный момент человек на свете, протягивает остатки моего мороженого. Моему счастью не было предела. Достоевское сострадание всё‑таки существует! Ура! Моя прелесть у меня!

Схватив остатки пломбира из руки малыша, я, разумеется, мгновенно распрощался с этими добрыми людьми и скрылся из виду. Спустя уже пару минут я с величайшим наслаждением съел вкуснятину в тени деревьев и стал крайне доволен и счастлив.

Океанические глаза засверкали, девушки на бульваре мгновенно похорошели и примагнитили всё моё внимание к своей красоте.

Созерцая женскую красоту, должен признаться, я доставляю самому себе наивысшее счастье и отраду. С головой погружаюсь в сладчайшую негу. Наполняюсь непримиримой силой и отвагой. В такие мгновения я, честно признаюсь, переполнен стремлением чувствовать и жить, и все мои достоинства, которых не счесть, включаются на полную катушку. А именно: я становлюсь чертовски искусен в ораторском мастерстве, философически безупречен, остроумен и необычайно харизматичен. Перед столь, как я это называю, обаятельной мощью никто не устоит.

В общем, в этом своём обычном состоянии я возвращаюсь на бульвар.

Справа от меня небольшой пруд с утками, а прямо по курсу — памятник человеку. Люди любят ставить себе памятники. Интересно, кому поставлен этот? И почему вокруг него столько народу? Ах да, люди же любят назначать встречи и свидания рядом с мертвецом. Тот единственный случай, когда третий не будет лишним.

Подхожу я к бронзовой фигуре, читаю на постаменте:

«И долго буду тем любезен я народу,Что чувства добрые я лирой пробуждал,Что в мой жестокий век восславил я свободуИ милость к падшим призывал».

Глазам своим не верю.

Александр Сергеевич, и Вы здесь? Вот так встреча! Я Ваш тайный поклонник. Я же все Ваши стихи наизусть знаю. Сейчас вспомню, как же там у Вас было…

«Я помню чудные мгновенья…» Нет, не то.

Вот это:

«Кто жил и мыслил, тот не может в душе не презирать людей».

Александр Сергеевич, дорогой мой, как же глубоко это сказано! Как точно Вы смогли это подметить!

А вот ещё — моё самое любимое:

«Все мы глядим в Наполеоны, двуногих тварей миллионы».

О, как это красиво! Как Вы это так складно и умно сумели сказать? Восхищаюсь Вашим талантом и мудростью! Как это у Вас так гениально получилось?

Не знаете?

Я тоже не могу раскусить эту Вашу гениальность. А люди Вас гением нарекли.

Гением — нескромно?

Согласен с Вами. Но зато справедливо.

Тоже согласны с этим?

Эх, Александр Сергеевич, как же я сейчас переполнен восторгом от встречи с Вами! Как же я рад Вас видеть! Зря Вы, Александр Сергеевич, тогда, в январе тридцать седьмого, шпагу подняли. Мне так жаль.

Что? А, пистолет у вас был?

Всё равно зря. Стрелок, дорогой мой, из Вас никудышный. Или Дантес стрелял слишком метко.

Ах, подлец он был?

Ну, Александр Сергеевич, подлецов — вон сколько, всех не перестрелять. Пером! Пером казнить надо было!

«Вы помните, Вы всё, конечно, помните». А, нет, это уже не Ваше…

Кто написал? Человек был после Вас — Есенин! Он умел красиво.

Нет, не как Вы, что Вы, Александр Сергеевич, это ж, сами понимаете, — серебро.

…Чего же боле, что я могу ещё сказать… Стоп! Что это? Что это прямо сейчас я ощущаю? Дышу глубже. Вдыхаю всеми лёгкими.

Сумасшествие! Откуда? Чей запах я сейчас слышу? Он умопомрачительный! Я дышу. Я… «Я дышу, и, значит, я люблю».

Это…

Это женщина!

Должно быть, она только что пролетела мимо и окатила меня своим ароматом. Была, наверное, в метре от меня и… испарилась.

Мои глаза бегают по людям, как бешеные. Ищут. Тщетно. Вокруг толпа народу. Кто же она?

О, что она за явление! О, Афродита, Венера, Фрея…

Мэрилин? Ты ли это?

О, кто бы ты ни была, вернись. Назови мне себя, Джоконда! Не вижу. Не вижу её в этом потоке людей. Упустил. Я не переживу этого.

Александр Сергеевич, очень рад был встрече с Вами. Вынужден Вас огорчить, но я должен бежать, бежать, бежать и найти её. Это нельзя откладывать. Это дело о жизни и смерти. До свидания, Александр Сергеевич!

А теперь бежать! Бежать за шлейфом! Не упустить. Найти это божество. Поймать запах. О, какой аромат! Какая музыка!

Пробежался, и в радиусе ста метров ничего. Я больше его не слышу. Исчезла. Она бросила меня?!

О, Диана, Беатриче, Клеопатра… Медуза Горгона, вернись ко мне!

Да нет, какая ещё Горгона…

Дульсинея, в конце концов.

Я спятил!

Этим своим, клянусь, божественным ароматом она свела меня с ума. Я даже не знаю, как она выглядит и кто она. Не чувствую её больше. Исступление. Я пропал. Потерял, упустил свою Беатриче.

Я не прощу себе этого!

Я никому этого не прощу!

Катастрофа. Я умираю.

Все запуталось. Апокалиптическое запутывание извилин головного мозга. Жив я ещё или нет? Ужас.

Надо же, как меня шарахнуло. Убийственный аромат. Эти женщины — ими даже дышать опасно.

Так, ладно, соберись. Я это так не оставлю. Я с этим ещё не закончил. Ничто не закончено, пока я не победил.

Да, нужен план. Думай. Логику‑шмлогику, дедукцию, индукцию — используй всё что угодно, но найди её.

Итак, если этот запах был, значит, он всё ещё где‑то есть. Верно. Но где?

Неясно. Плохая дедукция.

Хорошо, тогда, раз этот запах был здесь, на этом самом бульваре, у этого памятника, значит, он может появиться здесь снова. Логично. Да, вот так лучше. Ждать. Я буду ждать этот запах. И я дождусь его. Пусть это займёт хоть тысячу лет, хоть миллионы веков. Он вновь появится, и я ни с чем его не перепутаю.

А время? Время сколько сейчас? Почти девятнадцать. Хорошо. Значит, я должен быть здесь каждый день в это же время и ждать. Да, с восемнадцати до девятнадцати часов. Каждый день. Тысячу лет. И она придёт.

От меня ей уже не уйти.

Я взял след.

__________________________________________________________________________________________________

Глава 2

Убийца

Четыре дня безуспешных поисков.

Пятая бессонная ночь на крыше.

«И он не сделался поэтом, не умер, не сошёл с ума…» Нет, Александр Сергеевич, не до Вас сейчас.

О, Беатриче… О, Джоконда моя! Где ты?

Я… я не могу спать. И жить не могу.

Я умираю. Я поэт…

Она…

Она убивает меня.

Она — убийца.

Постой, постой, а может, это вовсе и не женщина была? Ведь глаза мои не видели обладателя того аромата. Может, это… Может, это тот Гренуй был?! Этот француз‑извращенец, парфюмер. Псих. Я ведь за такие игры и наказать могу. Если это действительно он, накажу жестоко. Хотя этим своим гениальным сумасшествием он меня забавляет, даже, признаюсь, восхищает.

Да нет, о чём я? Это не мог быть его фокус. Даже этот псих не проведёт мой нос. Это точно была женщина. Запах был на ней. Волшебная штука — запах. Два человека могут надушиться одной и той же эссенцией, но пахнуть они будут по‑разному, каждый по‑своему. Сколько людей — столько уникальных ароматов. Как отпечатки пальцев, как сетчатки глаз. Почему?

Каждый человек несёт на себе сложный букет запахов. Запах духов, одежды, волос, кожи, жизни вокруг — всё это смешивается в композицию. И к этому всему добавляется запах самой души человека, его внутреннего мира. О, это сложнейшая композиция из десятков запахов, подобно симфоническому оркестру. Звучание оркестра услышать несложно, но различить в нём каждый инструмент — задача непростая, не каждому уху по силам. С запахами такая же картина, только ещё сложнее.

Звук — это волна, движение материи, более сильное. Звуком можно разрушить целый дом.

А запах… Запах — это нечто более тонкое, более сложное, вычурное, волшебное. Сложнейший букет тончайших запахов был на той женщине. Дело совершенно не в «Шанелях».

Фокус в том, что этот «Шанель» смешался с запахом её тела и души. Вот что попало мне в нос тогда у памятника. И свело с ума. Да. Это музыка.

Теперь вот уже четвёртую ночь я страдаю… Из‑за неё.

Эта женщина…

«Дитя, привыкшее играть,

Ты — море странных снов,

И звуков, и огней.

Ты — друг и вечный враг.

Злой дух

И добрый гений».

Она — убийца.

Почему я на крыше?

Это моя временная обитель. Я люблю поближе к звёздам. Да.

Людям почему‑то надо поближе к земле быть. Не понимаю этого. Они вон спят на лавочках или, ещё лучше, прямо на земле валяются. Я ввысь устремляюсь. Ближе к танцующим для меня звёздам. Люди называют это романтикой. Глупцы!

Все эти четыре дня я топтался у памятника, как часовой. Всем своим телом, каждой своей клеткой пытался снова уловить тот волшебный, сумасшедший аромат. Безуспешно.

Но ещё раз говорю: «Не дай бог, это был ты, Гренуй!»

Эта женщина почти убила меня. Да, я почти умер. Но надежда… Надежда моя живее всех живых. Я должен найти её. Или она меня окончательно добьёт. Моя Беатриче…

Завтра будет мой день.

Сириус мои глаза ласкает нежно, серебряным светом своим.

Входи, Морфей, рассказывай.

__________________________________________________________________________________________________

Глава 3

Мой день

Я на месте. Снова охраняю памятник бессмертному русскому поэту. Ночью я немного поспал. Из‑за этой женщины я стал спать раз в четыре дня. Это хорошо или плохо?

Убийца.

Кстати, чтоб найти убийцу, нужно мыслить, как убийца. А убийцы что любят? Правильно. Они любят возвращаться на места своих убийств. Так что я делаю всё правильно. На часах восемнадцать ноль‑ноль. Сидеть вот так рядом с Пушкиным, несмотря на мою любовь и почтение к нему, будет неэффективно. Будет резонно расширить, увеличить площадь поиска сигнала. Да, погуляю по бульвару. Правда, с калориями опять проблема. И никто ведь не покормит. Куда это человечество катится?

Остановлюсь, пожалуй, здесь. С этого места хорошо видно весь бульвар, и если убийца появится, то непременно пройдёт мимо меня. А я буду стоять и дышать во все ноздри. Хитро, а?

Да, так я точно поймаю убийцу. Не ускользнёт. Людей, кстати, сегодня особенно много. Очередной приятный летний вечер. Смотрю, наблюдаю, а девчонок‑то целое море. И старые, и молодые, блондинки, брюнетки, с губами, как у рыбы, и без губ. В общем, на любой вкус. Но только не на мой. Меня только убийца интересует. Только о ней все клетки моего тела думают.

Ой-ой, что это?

Дышу! Мой нос снова слышит.

Вдох. Ещё вдох полной грудью.

Да. Я снова слышу тот самый аромат. Моё счастье близко. Но где же? Где Джоконда моя?

Последний раз предупреждаю: не дай бог, это ты, Гренуй!

Появись же! О, заря моего тщеславия! Мой совершенный подарок богов где‑то близко. Её божественный аромат овевает моё естество. Я вхожу в идеальный экстаз. Застыл, не двигаюсь. Кажется, мои глаза видят её стройные ноги.

Дышу.

Поедаю воздух километрами. Не могу насладиться ароматом этого божества на шпильках.

В момент, когда мои превосходные, надо отметить, рецепторы уловили аромат, которым я грезил четыре ночи на крыше, я стоял прямо посреди бульвара, пролегающего вдоль пруда. Прищурив оба глаза, я с предвкушением восторга наблюдаю, как между людьми плавно плывёт божество на восьмисантиметровых шпильках в деловом серо‑голубом костюме. Бизнес‑богиня легко и непринуждённо движется прямо на меня. Между нами метров пятьдесят.

Дышу ещё глубже.

Главное — спокойствие, да?

Спокойно. Спокойно. Спокойно. Умоляю, будь спокоен. Это я сам себе сейчас. Как мантру.

Да, мой идеальный нос дал безошибочный сигнал мне, что именно этот человек несёт на себе тот самый запах, сводивший меня с ума эти несколько дней. Я же говорил, что найду убийцу.

Эх, Шерлок, дорогой, какая дедукция, какие улики, парень? Свои поиски я веду на совершенно другой высоте. Моё мастерство непостижимо. Моё исключительно талантливое чутьё способно найти любого убийцу. Подчёркиваю, любого — даже того, кто никогда никого не убивал.

Тише, она приближается. Корабль заплывает в бухту. На фарватере спокойно. Лёгкий бриз. Боже, какой шарм, какая пластика! Венера снизошла ко мне.

Сейчас я стою совершенно непринуждённо, я бы даже сказал, монархически, прямо в центре пешеходного бульвара. Траектория движения божества пролегает прямо мимо меня. Расстояние между нами беспощадно сокращается. Между мной и царицей всех моих будущих наслаждений остаётся всего каких‑то пятнадцать шагов. Я уже отчётливо вижу черты её идеально красивого лица и детали одежды.

Вдаваться в подробное описание её внешности не буду. Это секрет. Отмечу лишь главное — её рот.

Рот — тоже секрет, но о нём я не могу промолчать.

Люди, как правило, отмечают глаза, описывают их как главный источник восхищения и признак красоты женского лица. Чушь полнейшая! Рот, я вам скажу, исключительно рот и только рот есть самая привлекательная часть женского лица. Я сейчас не имею в виду каких‑либо похотливых, порочных мыслей. Рот вне конкуренции. Форма рта и цвет губ излучают совершенную, эстетическую красоту человеческого лица. Именно красота губ и рта делает женское лицо особенно привлекательным. Рот завораживает, а не глаза.

Разумеется, я имею в виду не тот рот и губы, накачанные кислотами и всевозможными препаратами, что придают лицу глупый, рыбий вид, а натуральный, естественной формы и красоты. Я отчаянный защитник и искушённый ценитель естественной красоты человеческих губ. Почему? Натуральный рот и губы созданы лучшим, величайшим из мастеров — Богом. А бездарные врачи и псевдоврачи пытаются улучшить уже совершенные формы, используя математический подход и расчёты. Какая глупость! Они никак не поймут, что красота, именно красота, — это не математика, не наука, это искусство. Истинную красоту создаёт не врач, не учёный. Её создаёт художник.

Эх, мои мысли опять уехали в какие‑то бесконечные дебри человеческих глупостей. Возвращаюсь. Я возвращаюсь к себе любимому.

Мои глаза‑телескопы настроили максимальную резкость и изучают божественной красоты рот, плывущий ко мне. Какая форма, какая нежность, какой цвет у этих губ! Bella! Bellissimo! Perfetto! Mama mia!

Я, по‑моему, опять спятил. Она опять меня убивает. Сначала своим запахом, а теперь — ртом. Ах!

Я не скажу. Я никому не скажу, что я сейчас вижу. Не выдам ни одной подробности. Да, эта красота будет известна только мне.

Так, всё. Я должен взять себя в руки. Моя Беатриче уже в трёх… четырёх метрах от меня. Сейчас главное — не умереть, не испепелиться, не разложиться на атомы от восхищения, овладевшего мной.

Да, надо выжить.

Сейчас внимание. Венера Арльская вот уже совсем близко и через пару секунд пройдёт мимо меня. Я должен поймать её взгляд своими глазами. Да. Она должна подарить мне свой взгляд. Это инициация. А я своими глазами, глазами‑безднами, должен запечатлеть её. Да, запечатлеть. Глаза в глаза.

Сейчас попробую объяснить. Через мои глаза мой образ, дух, моя личность и мой, надо отметить, богатейший внутренний мир должны запечатлеться в её сознании. Так сказать, отпечататься и сохраниться в её памяти. Это важно. Понимаете?

Сейчас бульварный фонарь хорошо освещает её лицо. Моё внимание взвинчено до предела. Её светло‑каштановые длинные волосы небрежно спадают на лицо, глаза опущены вниз, размер ноги — тридцать восемь.

Больше я вам ничего о её божественной красоте не скажу.

На правой руке убийцы кольца нет. Да, это хорошая новость.

Есть! Моя Венера наконец поднимает взгляд и, продолжая плыть, почти на три секунды задерживает его на мне. Да, глаза в глаза. И, не сводя своих глаз с меня, она легко и непринуждённо кончиками рта улыбнулась. Эта улыбка была слегка, почти незаметно, грустной. А может, она устала или задумалась о чём‑то?

Но вне всяких сомнений, она улыбнулась именно мне.

Кстати, насчёт запечатления, и, как я сказал, отпечатка образа: важно отметить, что взгляд «глаза в глаза» должен длиться не менее двух, даже не менее двух с половиной секунд и не более трёх. Если взгляд, то есть запечатление, длится менее двух с половиной секунд, то это, я называю, пробежкой. Беглый взгляд — и глаза не успевают впитать образ. Получается вскользь. И в таком случае не успевает родиться мысль. Понимаете, о чём я?

То есть глаза увидели другие глаза, встретились, а мозг ничего об этом не подумал. Не успел. Да, именно так. Глаза пробежали, проскользили по другим глазам и ни за что не зацепились. Поэтому в памяти не останется отпечатка.

Если же взгляд будет длиться более трёх секунд, то это… Ну, это вульгарщина. Наглость и беспардонность. Проявление агрессии или чистейшей глупости ума. Или же, в некоторых случаях, это автоматизм, потерянность. Человек выпучил глаза, уставился и не понимает, что он видит.

Да, процесс запечатления — штука непростая. Фигура высшего пилотажа.

В моём случае запечатление прошло, разумеется, идеально. Длилось оно как раз между двумя с половиной и тремя секундами. О, это было чудесное мгновение! Я занырнул в счастье, в восхищение, в негу с головой.

Афродита моя, какое у тебя лёгкое, воздушное прикосновение глаз…

Сейчас я уже развернулся на своём месте и смотрю ей вслед. Я завораживаюсь. Цепенею. Этот вид уходящей женщины… Неописуемо это. Мой мозг снова ничего не соображает. Она…

Она — идеальная убийца.

Моё дело сделано. Да.

Сегодня — мой день.

__________________________________________________________________________________________________

Глава 4

Она.

Ночь. Нас четверо: я, крыша, звёзды и убийца в моей голове. Пятую ночь я в этой компании. Снова не могу спать.

За прошедшие несколько дней я дважды её видел. На том же бульваре, в то же время, на том же месте. Там мой караул. Мой центр величайшего притяжения, мой восхитительный, чудесный горизонт событий. За эти дни я мастерски и с превеликой гордостью поймал два её взгляда и две легчайшие, почти незаметные улыбки.

А однажды — это было вчера — она мне подмигнула. Что, интересно, это значит? Что люди имеют в виду, что выражают, когда подмигивают?

Лично я расцениваю это загадочное действие как хороший знак. Это, конечно, ещё не любовь. Я бы назвал это «почтилюбовью». Именно одним словом. Почтилюбовь — это не любовь, но это и не ничто, не пустое место. Почтилюбовь трудно понять.

Мне и самого себя вот уже пятую ночь трудно понять. Ощущение, будто меня чёрная дыра засасывает. Понимаете? Половина меня тут, на крыше, а другая половина — непонятно где. Бывало такое? Я прекрасно и до бесконечности растянут. Я в двух мирах. В это трудно поверить. Во всё, что я сейчас говорю, мне и самому трудно поверить, но в глубине души я чувствую, что говорю чистую правду.

Запечатление, понимаете, — это невидимая, неощутимая нить, соединяющая сознания двух субъектов. Это ещё не означает, что если два субъекта связаны этой нитью, то они постоянно думают друг о друге. Нет. Но совершенно точно оба эти сознания сознают друг друга в себе.

Следовательно, я связан с ней и осознаю, что этот конкретный человек в мире существует, и, самое важное, я осознаю, что она занимает место в моём сознании. Получается, она внутри меня, в моём мире и со мной. Имея подобную невидимую связь, мы думаем не о человеке, с которым связаны, а о факте этой связи и, следовательно, ощущаем саму связь.

Да, она запечатлена в моём сознании и сейчас вышибает мне виски. Интересно, запечатлелся ли я в её сознании? Ощущает ли она эту невидимую связь со мной? Как же я раньше об этом не подумал! Ведь связь должна быть взаимной. Её внимание к себе я обратил, это уж точно.

Честно признаюсь, внешность у меня сейчас не представительная. Голодаю, сплю на крыше — что тут сказать. Да и не герой‑любовник я, не лондонский денди, не бизнесмен, не гений. Хотя насчёт последнего готов спорить.

Я хочу сказать: такого, как я, такая, как она, вряд ли запомнит. Хотя нет ни малейшего сомнения, что улыбнулась она в тот день именно мне и никому другому.

Какой у меня план завтра?

Завтра я снова в почётном карауле. Стоит, кстати, отметить повторяющийся маршрут божества на шпильках. Скорее всего, этим путём она возвращается с работы домой. Да, если учесть вечерний час и её деловой стиль, моё предположение верно.

Судя по её внешности и стилю одежды, у неё тонкий вкус. Вещи и украшения на ней явно не куплены на рынке или в иных местах распродажи всякого рода барахла. Она не скупится на свой внешний вид и на самоощущение. Значит, она хорошо зарабатывает. Или, быть может, это всё дорогие подарки богатенького папочки или, ещё хуже, — любовника?

Нет никаких сомнений, что желающих протянуть свои волосатые руки и овладеть её красотой — миллион. И эти обеспеченные приматы пойдут на любые траты, лишь бы выкупить право собственности над её телом.

Неужели эта красота куплена?

О, как это ужасно! Нет, нет и нет. Я отказываюсь в это верить. Не может такого быть. Я ведь всё чувствую. Мой нос меня никогда не подводит. Сначала божественный аромат, а затем и её глаза, и улыбка не привлекли бы меня, если бы эта красота была кому‑то продана.

Глаза у неё, кстати, тоже зелёные или почти зелёные. В общем, как у меня, только зеленее. Взгляд её лёгкий, живой, энергичный, но я заметил в нём грустинку. Не грусть, а именно грустинку. Знаете, когда рот улыбается, а глаза — нет.

Не каждый глаз способен уловить подобное явление в чьих‑то глазах. Но от меня ничто не скроется.

Этот эффект появляется в глазах человека от усталости. Не то чтобы иссякла энергия, или был тяжёлый день, или плохой сон. А бывает такая усталость, когда в жизни человека что‑то сильно осточертело и ноет, ноет откуда‑то из глубины, со дна. Человек ощущает душевную боль. Не острую, а тупую, ноющую. Подобную боль человек может испытывать годами, и наступает отчаяние от того, что он понимает: эта боль никогда не уйдёт. От неё никуда не деться. Эта боль — навсегда.

С подобной болью в душе, с этой усталостью человек может жить сотню лет. Жить, радоваться, от души смеяться, дарить подарки, отмечать дни рождения. Но каждый месяц, каждую неделю, каждый день она всплывает из глубины и даёт о себе знать, напоминает о вечной проблеме, об источнике боли в душе.

Вот что, в силу своих выдающихся способностей, я заметил в её глазах.