Хлеб, корица и мёртвый свет

Где-то в торговом зале женский голос по громкой связи продолжал монотонно перечислять акции. Кассирша смеялась чему-то. Тележка простучала по плитке.

Мир не останавливался из-за того, что у Мины опять что-то пошло не так.

Стянула прихватку, бросив ее на столешницу где не было осколков, Прикрыла глаза на мгновение, выдохнула медленно. Открыла глаза и решительно взяла веник.

Стекло скрипело под щетиной. Каждый осколок издавал этот звук — острый, неприятный, — и каждый был её виной. Не злого начальника, который с утра сорвался из-за недовоза. Не усталости после четырёх часов сна или старой проводки.

Её.

Собственной магии, которая жила под кожей, как заноза, и выбирала самые неподходящие моменты, чтобы рвануть наружу. И ведь она сегодня даже не злилась, не было вспышек эмоций, но лампочка все равно треснула.

Высыпала осколки в мусорное ведро. Вытерла стол, где были осколки. Тряпку выкинула без сожалений, позволив себе это маленькое чувство злости. Купит новую позже. Сделала глубокий вдох. Сняла футболку — на рукаве осталась микроскопическая дырочка от стекла. Переоделась в запасную, висевшую на крючке у двери.

Таймер на второй печи ещё тикал.

Тесто пришлось тоже выкинуть. Вдруг осколки.

Работа не кончалась.

Подняла голову. В цоколе над ней темнела пустота.

— Старая лампочка, — сказала вслух.

Голос прозвучал ровно.

Почти убедительно.

Никто не ответил. Только гул печи и далёкий шум торгового зала.

Дверь открылась без стука.

Алиса стояла на пороге, уперев локоть в дверной косяк. Тёмные волосы собраны в высокий хвост, стрелки подведены ровно, помада — красная, которую Мина узнавала издалека. Планшет под мышкой. Взгляд быстрый, цепкий, уже пробежался по кухоньке: пустой цоколь над головой, веник у стены, запасная футболка на Мине, тесто в мусорном ведре.

— Опять?

— Лампочка, — повторила Мина. — Старая.

— Ага. А поднос?

Мина проследила за её взглядом.

Металлический поднос лежал на полу у дальнего стола. Она даже не заметила, когда он упал. А может и не упал. Вдруг сама уронила, когда тянулась за веником. Разум не верил, звука падения не было.

— Неуклюжая, — упрямо сказала Мина.

Алиса хмыкнула.

Вошла, прикрыла за собой дверь. Каблуки простучали по плитке. Подняла поднос, поставила на стол, потом достала из кармана пиджака маленькую шоколадку и положила рядом.

— Ешь.

— Я не…

— Я не спрашивала. Уверена, ты с утра ещё не ела.

— Я пила чай.

— Это не еда, ты время видела? Позже сходишь и нормально поешь, — Алиса возмущённо указала на шоколадку.

Мина улыбнулась, взяла шоколадку, развернула, откусила. Тело сразу вспомнило на сколько голодное.

Алиса тем временем достала телефон, пролистнула что-то, нахмурилась.

— Ты новости видела?

— Какие?

— Мужика какого-то нашли. На окраине. Говорят, страшное что-то.

Мина пожала плечами.

Ей не было дела до новостей. У неё тут лампочки взрывались, подносы летали, тесто подходило. Городские ужасы жили где-то там, далеко, за стенами гипермаркета, в лентах, пабликах и чужих разговорах.

Алиса убрала телефон, поправила хвост и ещё раз оглядела кухоньку — теперь уже по-хозяйски, оценивая фронт работ.

— Лампочку я закажу. Поднос спишем. Начальству — старая проводка. Охране…— Задумалась, — А им не обязательно знать, подойдёт и версия для начальства.

— А если спросят про грохот?

— Ой, все мы люди. Подумаешь поднос уронила. — Алиса взяла с подоконника остывшую слойку и отломила уголок. — Ты главное не ходи с таким лицом.

— С каким?

— Будто сейчас заплачешь или убьёшь кого-нибудь. Ещё не решила.

Мина фыркнула.

Смех вышел коротким и не весёлым, но это был смех — уже что-то.

Алиса доела слойку, стряхнула крошки с пальцев и направилась к двери. На пороге обернулась.

— Мина.

— Что?

— Воды выпей и что бы поела нормально.

Дверь закрылась. Каблуки простучали по коридору и стихли где-то у торгового зала.

Мина постояла секунду, глядя на закрытую дверь. Взяла кружку — чай уже остыл, — вылила в раковину и налила воды из крана.

Выпила.

Холодная вода прошла по горлу, и на секунду всё стало проще.

Таймер на второй печи пискнул.

Смена закончилась в шесть.

Мина сняла фартук, повесила на крючок у двери. Проверила печи — выключены. Противни — чистые. Тесто на завтра — в холодильнике, накрытое плёнкой. Обвела кухоньку взглядом: порядок.

Только пустой цоколь над головой напоминал об утре.

И у дальнего стола ещё поблёскивала стеклянная крошка — упрямая, почти невидимая.

Наклонилась, собрала осколок в ладонь, выбросила в ведро. Промыла хорошенько руки в раковине, вытерла об джинсы.

Всё.

Служебный выход вёл во двор гипермаркета — заставленный мусорными баками, пахнущий картоном, сыростью и мокрым асфальтом. Мина прошла мимо грузчиков, куривших у пандуса, и свернула за угол, к остановке.

На плече висела сумка. В руке — пакет, который Алиса сунула перед уходом: хлеб, молоко, пара йогуртов. Ничего особенного, но бесплатно — а это имело значение.

Автобус пришёл через семь минут.

Она села к окну и прислонилась лбом к холодному стеклу. За окном проплывали мокрые улицы, витрины, светофоры, люди под зонтами. Город жил своей жизнью — суетливой, шумной, равнодушной. Мина смотрела сквозь неё.

Веки отяжелели. Она прикрыла глаза — не чтобы уснуть, а чтобы отгородиться. И перед внутренним взором, как всегда в минуты усталости, проступило детство.

Маленькая кухня. Не эта, не из гипермаркета, — домашняя, с выцветшими обоями в цветочек и краном, который вечно подтекал, если его не закрутить до упора. За окном темнело. Мама стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле, и деревянная ложка в её руках двигалась плавно, послушно. Мама умела слышать вещи. Старая ложка, доставшаяся от прабабки, помнила три поколения рук, и мама говорила с ней без слов — касалась, и дерево отзывалось теплом.

Отец вошёл с улицы, стряхивая землю с ботинок. От него пахло влажным чернозёмом и прелыми листьями. Его дар жил в земле — он мог заставить семя проклюнуться за ночь, и к утру на грядке уже зеленела рассада. Соседи удивлялись, качали головами: «И как у тебя так получается?» Отец разводил руками: «Поливаю хорошо».

Маленькая Мина сидела за столом и молча смотрела на осколки чашки. Та сама слетела с полки. Она даже не прикоснулась.

— Опять, — сказала мама, и в голосе её была не злость, а усталость. Глубокая, застарелая. — Мина, ну как же так? Мы же договаривались: ты постараешься не злиться.

— Я не злилась, — прошептала Мина.

— А чашка?

— Она сама.

Мама вздохнула. Провела ладонью по лицу. Села на край стула и посмотрела на дочь — не сердито, а устало, почти беспомощно.

— Как ты жить-то будешь, а? Маленькая уже всё ломаешь. А вырастешь — что тогда? — Мама вздохнула, нахмурились. — Амина, надо быть осторожнее, вдруг люди узнают!

Мина не знала, что ответить. Губы задрожали. В глазах защипало. Она изо всех сил сдерживалась, чтобы не заплакать, потому что если заплакать — лопнет ещё что-нибудь, и мама расстроится ещё сильнее.

Отец отряхнул руки от земли, подошёл и сел рядом с ней на корточки. От него пахло огородом, табаком и чем-то родным.

— Ну-ну, — сказал он тихо. — Чашка — это ерунда. Новая будет. А ты у нас одна. — Он убрал прядь с её лица, провёл большим пальцем по щеке. — Не плачь, мышка. Прорвёмся.

Мама посмотрела на них, покачала головой, но уголки губ всё-таки дрогнули.

— Ты её балуешь.

— Есть немного, — согласился отец.

Спасала бабушка. Приходила не часто, но каждый её приход Мина запоминала надолго. Бабушка была предсказательницей — тихой, спокойной, с серебряными нитями в седых волосах и руками, которые никогда не дрожали. Она не предсказывала судьбу. Она чувствовала: погоду, настроение, надвигающуюся беду. И однажды, застав Мину в слезах под столом после того, как очередная лампочка лопнула прямо над её кроваткой, бабушка не стала читать нотаций. Она опустилась на пол — медленно, потому что колени уже болели, — заглянула под стол и сказала:

— Пойдём. Покажу тебе кое-что.

И показала тесто.

Тёплое, живое, податливое. Его нельзя сломать. Нельзя разбить. Оно принимает любую форму. Можно месить, катать, мять. И оно отвечает теплом.

Сначала они делали фигурки. Забавных зверушек с кривыми ушами и пухлыми боками. Бабушка смеялась, когда у кошки получался хвост толщиной с лапу, а у зайца одно ухо торчало вверх, а другое свисало набок. Мина смеялась тоже. И впервые за долгое время лампочки в кухне горели ровно.

Первый настоящий хлеб она испекла сама. Кривой, неровный, с подгоревшей корочкой. Бабушка съела половину и сказала: «Вкусно». Но важнее было другое. Когда вечером мама вернулась с работы — уставшая, с тяжёлыми сумками, — Мина молча поставила перед ней тарелку с булочкой. Мама посмотрела на булочку. Потом на Мину. Потом отломила кусочек, положила в рот и вдруг улыбнулась — не устало, а по-настоящему.

— Сама?

— Сама.

— Вкусно, Мина.

И больше ничего не сказала. Ни про чашку. Ни про лампочку. Ни про то, как тяжело живётся с дочерью, у которой внутри живёт стихия. Съела булочку до последней крошки и погладила Мину по голове. Это было особенное чувство. Теплее хлеба. Теплее печи. Теплее всего, что она знала до этого.

Бабушки не стало рано. Мине было двенадцать. Она осталась с родителями, с их усталостью и любовью, с лампочками, которые всё ещё лопались по ночам, когда ей было страшно. Но хлеб остался с ней. И когда родители задерживались на работе допоздна, она садилась на кухне, включала духовку и месила тесто. Горячий хлеб давал тепло. Тепло давало покой. Покой давал силы ждать.

Быть пекарем для Мины было не работой. Это было единственным, что держало её на плаву все эти годы. Тёплое воспоминание. Заземление. Способ дышать, когда дар снова напоминал о себе.

Автобус тряхнуло. Мина открыла глаза. За окном проплывала её остановка. Она встала, поправила сумку на плече, взяла пакет с просрочкой. На сегодня воспоминаний хватит.

На своей остановке вышла.

Дождь кончился, асфальт блестел. В лужах отражались жёлтые окна пятиэтажек. Прошла мимо старой липы у подъезда, толкнула дверь плечом — та поддалась не сразу, как всегда, — и вошла внутрь.

В подъезде пахло сырой штукатуркой и чужим ужином. Лампочка на первом этаже мигала — не от её дара, и это радовало где-то в глубине души. Мина поднялась на третий этаж пешком: лифта в доме не было, а если бы и был, сил ждать всё равно не осталось бы.

На лестничной площадке горел тусклый свет.

И стоял человек.

Заметила его не сразу.

Сначала — тень на стене, длинная, переломленная углом от света. Потом — запах. Не похожий парфюм. Что-то другое: чистая ткань, холодный воздух, едва уловимый след дождя. Ботинки крупные, такие носили охранники в гипермаркет.

Мина подняла голову.

Он стоял у двери соседней квартиры — той, что пустовала уже месяца три. Высокий. Широкие плечи, спокойная осанка человека, и уверенность что ощущается даже на расстоянии. Тёмные волосы, короткая стрижка, чёткая линия челюсти. Над левой бровью — тонкий шрам, старый, побелевший.

В одной руке держал ключи.

Стоял и смотрел на неё спокойно. Не было того оценивающего прищура, с каким обычно смотрят на женщину в тёмном подъезде.

— Добрый день, — сказал он.

Голос оказался ниже, чем она ожидала.

Ровный.

Без суеты.

— Вечер наверное, — посмотрела в темнеющее небо за окном подъезда. — Здравствуйте. — ответила Мина.

Пакет дёрнулся в руке: пластиковая ручка врезалась в пальцы, пришлось перехватить поудобнее. Сумка сползла с плеча. Он заметил. Перевёл взгляд на пакет, потом снова на неё.

— Я Виктор, — представился он. — Ваш новый сосед.

— Амина. Можно Мина.

Ключи тихо звякнули в его ладони. Отступил на полшага, освобождая проход к её двери.

— Вы недавно переехали? — спросила, — Не видела вас раньше.

Пакет оттягивал руку.

— Да. Дня три назад.

Мина кивнула.

Достала ключи. Дверь её квартиры была в двух шагах от его — третья справа. Обычно она попадала в замок с первого раза, но сейчас пальцы скользнули, ключ ушёл мимо, и она тихо выругалась.

— Давайте пакет, — сказал Виктор.

— Я сама.

— Я вижу. Давайте.

Он стоял всё так же — на расстоянии вытянутой руки, не подходя вплотную. Ладонь была протянута. Скорее как предложение, которое можно принять или отвергнуть.

Мина отдала пакет.

Виктор взял его, и на секунду их пальцы почти соприкоснулись. Почти — потому что он убрал руку раньше, чем это стало неловким.

Ключ вошёл в замок.

Дверь открылась.

— Спасибо, — сказала она, забирая пакет обратно.

— Не за что.

Он не уходил.

Ждал, пока она зайдёт. Мина зашла в квартиру, ещё раз благодарно кивнула ему и закрыла дверь.

В прихожей было темно, но свет она не включила. Постояла секунду, прислонившись спиной к косяку. Пакет медленно сполз на пол.

В соседней квартире тихо щёлкнул замок — Виктор тоже зашёл к себе.

И только тогда Мина поняла, что всё это время в подъезде горела лампочка.

Не мигала. Не моргала.

Горела — ровно, спокойно, как положено. Хотя на ее этаже она была новая, но из-за ее дара весь подъезд считал проводку старой.

В прихожей было тихо.

Сбросила обувь — сначала левый ботинок, потом правый, — не наклоняясь, отпихнула пяткой к стене. Сумка сползла с плеча на пол. Поднимать её не стала.

Сделала пару шагов.

Лоб упёрся в холодную стену рядом с вешалкой. Обои были старые, с выпуклым рисунком, и она почувствовала его кожей — шероховатость, неровный узор, что-то настоящее, за что можно было зацепиться.

Глаза закрылись.

Плечи опустились.

Грудная клетка сжалась и медленно, нехотя, отпустила.

Простояла так минуту. Может, две.

В квартире было холодно — батареи грели вполсилы, — но Мина этого почти не замечала. Тишина звенела в ушах после целого дня гула: печи, таймеры, громкая связь, автобус, чужой смех, чужие голоса.

Теперь — ничего.

Только собственное дыхание.

За стеной, в соседней квартире, что-то глухо стукнуло. Может, упала книга. Может, передвинули стул.

Приоткрыла глаза.

Стена была тёплой от её лба.

Отлепилась от стены. Прошла на кухню, не включая свет. Над плитой горела тусклая лампочка вытяжки — хватало. Поставила пакет на стол. Замерла, глядя в тёмное окно. Там, за стеклом, горели чужие окна, и в одном из них кто-то двигался — не разобрать, мужчина или женщина.

Задёрнула штору.

Прошла в комнату, стянула джинсы, забралась под плед. Диван был старый, с продавленными пружинами, но сейчас казался лучшим местом на земле. Подушка пахла стиральным порошком и чем-то сухим, летним, почти забытым.

Последняя мысль перед сном была не о лопнувшей лампочке. О новом соседе. Глаза закрылись, сон пришел мгновенно.

В соседней квартире Виктор стоял у окна.

Свет не включал — хватало уличного фонаря, бросавшего на пол жёлтый прямоугольник, перечёркнутый тенями оконного переплёта. Куртка ещё висела на плечах. Ключи остались на тумбочке в прихожей. За стеклом блестел мокрый асфальт, темнела пустая детская площадка, ряд припаркованных машин стоял вдоль бордюра.

Думал он не об улице.

Женщина из соседней квартиры.

Амина.

Мина.

Руки дрожали, когда она попадала ключом в замок. Пакет оттягивал пальцы до белых полос. Под глазами лежали тени не за один вечер. И ещё запах — едва уловимый, но знакомый.

Озон.

Свежий, как после грозы, хотя грозы сегодня не было.

Виктор стянул перчатку, потянул рукав вниз и посмотрел на тыльную сторону правой ладони.

Руны молчали.

Не светились. Не жгли кожу.

Но там, в подъезде, когда она стояла рядом, одна из линий стала чуть теплее.

Совсем немного.

Как уголёк под пеплом.

Он провёл большим пальцем по старым знакам, и память дёрнулась следом.

Сухая земля. Гарью пахнет так густо, что першит в горле. Низкое небо над горами. Гул вертолёта где-то сбоку. Глинобитная стена под ладонью. Дом, в котором прячутся не боевики.

Семья.

Мужчина у двери. Женщина за его спиной. Двое детей, прижавшихся к её юбке.

Виктор тогда тоже поднял руки — открытые ладони, пустые пальцы, руны на коже. Говорил спокойно. Медленно. Показывал, что свой.

Почти успел.

Потом мужчина дёрнулся. Стена пошла трещинами. Женщина закричала. Жар ударил в перекрытие.

Крыша рухнула сразу.

Виктор моргнул.

Комната снова стала тихой. Чужой ремонт. Чужие обои. Коробки у стены. Собственное дыхание.

Он убрал руку от рун.

Тепло почти ушло, но не до конца.

За стеной что-то скрипнуло — половица или пружина дивана. Потом стихло.

Виктор стоял неподвижно ещё несколько секунд. Потом задёрнул штору, прошёл в комнату и сел на край неразобранной кровати.

Раскладываться не спешил.

Привычка.

Сначала оценить периметр.

Потом обживать.

Он снова коснулся руны.

Одна всё ещё хранила тепло.

Утро покажет.

Глава 2

Через три дня она снова его увидела.

Мина выкатила тележку со свежей выпечкой в торговый зал. Слойки, булочки с корицей, с вишней и хлеб — ещё тёплый, дышащий сквозь бумажные пакеты. Она расставляла поддоны на полке, машинально поправляя ценники, когда боковым зрением зацепила движение у хлебного отдела.

Виктор стоял к ней вполоборота и разглядывал полку с батонами. Тёмная куртка, без логотипов. Джинсы. Свитер с высоким воротом, цвета мокрого асфальта. На тыльной стороне правой ладони, когда он потянулся за хлебом, мелькнула татуировка — несколько символов, похожих на кельтские руны.

Мина их узнала. Такие были иногда на антиквариате, что приносили на починку маме. Живые, ведьмовские. От этой мысли на миг лёгкие сжались, тряхнула головой. Глупости. Двадцать первый век, мало ли какая татуировка у человека может быть. Это ещё ни о чем не говорит.

Одёрнула рукав рабочей футболки. На ткани, чуть выше локтя, белело мучное пятно. Потом она заметила ещё одно — на плече и, кажется, на щеке. Потёрла скулу ладонью и сразу поняла ошибку: ладонь тоже была в муке.

Светлая прядь выбилась из-под косынки и прилипла к виску.

Мина сдула её.

Безуспешно. Досадливо поморщилась, все не слава богу. И вообще чего это она.

— Доброе утро, — сказал Виктор.

Она не заметила, когда он успел подойти. Вздрогнула от неожиданности.

Теперь он стоял в двух шагах, с корзинкой в руке. Там лежали кофе в зёрнах, упаковка батареек, моток изоленты и батон. Обычный, нарезной. От чего-то хлеб не свежеиспеченный кольнул что-то внутри. Никак профессиональную гордость. Мина то и забыла что она у неё есть.

— Доброе, — ответила она. — Возьмите лучше свежий хлеб, только из печи..

— Думаете? — Мужчина задумался, перевёл взгляд на хлеб в корзине.

— Ну, просто. Этот он же ехал… А вот этот, только из печи. Горячий. — Мина зачем-то начала оправдываться и смутилась. Сама не поняла почему.

Виктор перевел на нее взгляд, в уголках губ промелькнул намек на улыбку. Карие глаза смотрели тепло, со смешинкой. Мина робко улыбнулась в ответ и поспешно вспомнила что у нее тесто там и ватрушки надо делать, и вообще дел невпроворот. Поспешно попрощалась и направилась в сторону помещений для персонала. Только уши из-под платиновой косы виднелись розовые.

— Я возьму хлеб и булочки, — донеслось ей вслед голосом Виктора. — Спасибо.

Мужчина взял хлеб свежеиспеченный, пару булочек с яблоком и двинулся в сторону касс, лавируя между тележками. Мина обернулась у входа в подсобное помещение. Проводила его взглядом — ровно на секунду дольше, чем следовало.

— И кто это? — Промурлыкал женский голосо совсем рядом.

Мина вздрогнула, оборачиваясь как ужаленная.

Алиса возникла у неё за спиной бесшумно, несмотря на каблуки, и теперь стояла, глядя в сторону касс. Тёмные волосы собраны в высокий хвост, стрелки — идеальные, помада — красная, а в янтарных глазах чертята с хитрецой. Планшет как всегда, под мышкой.

— Кто «он»? — спросила Мина, хотя прекрасно поняла.

— Красавчик с которым ты флиртовала. Колись, я вся в предвкушении. —Алиса чуть ли не прыгала от любопытства.

— Ничего я не флиртовала! — Мина смутилась пуще прежнего. — И вообще! Это просто сосед, а я… я вся в муке. Да и не до этого мне, у меня слойки.

Алиса фыркнула, сдерживая смех.

— Ну да, как же. Стоит она вся красная.

— Я правда не флиртовала!

Алиса снова рассмеялась, щёлкнув подругу по лбу, та потерла обиженно ушибленное место.

— Сосед значит, — повторила Алиса, смотря в сторону касс, где скрылся мужчина. — И как зовут соседа?

— Виктор. — Буркнула Мина убирая пальцы со лба.

— Виктор, — Алиса попробовала имя на вкус. — Хорошее имя. И на вид красавчик. А какие у него плечи. — последнее слово прям протянула с блаженством, озорно глянув на Мину. — Представляешь какой он может быть хороший любовник?

— Алиса! — Возмущённо воскликнула та от смущения, не сильно толкая подругу. — Да ну тебя, блин!

Алиса лишь звонко рассмеялась, пара работников зала обернулись на звук и тут же решили скрытая подальше. Администратор и в гневе страшна, а веселая и того хуже.

Мина потянулась к своей тележке поправляя шуршащие пакеты с булочками.

— Он просто за хлебом зашёл. Живёт рядом. Ничего такого.

— Да брось, Минчик. Мужик солидный, красивый. Ты вон краснеешь рядом с ним.— Алиса уже более спокойно пожурила подругу за плечо. — У тебя вечно парня нет, так присмотрись. Оно может и как-то приятнее будет. А то сидишь дома одна. Затворница. Да только на работу и ходишь.

Мина досадливо поморщилась, пальцы сами не сильно швырнули булочку в тележке, тут же спохватившись поправила. Вдруг помнется.

— Ты же знаешь. Не все так просто…у меня. — подавала губы, вздохнула. — Я так не могу. И лампочки, ложки… а если… глупости это.

— Может, и глупость. — Алиса пожала плечами. — Но я тебя такой давно не видела. А мы между прочим дружим шесть лет. И вообще. Когда говорю давно, значит очень давно.

Мина ничего не ответила.

Взяла с тележку и пошла обратно раскладывать булочки. А то сбежала акт девица и даже работу не доделала. Достала последний лоток — слойки с повидлом— поставила на полку. Поправила ценник. Проверила ногтем, бумажка держалась крепко, но она всё равно провела по нему пальцем ещё раз, приглаживая край.

— Ладно, — сказала Алиса уже в спину. — Я пошла. Молоко просроченное пересчитывать и прочие радости жизни. А ты…

— Что?

— Не отмахивайся. Подумай. Вдруг всё гораздо проще, чем думаешь. Ты ж не монахиня какая.

Каблуки простучали по плитке и стихли где-то в молочном отделе.

Мина осталась одна между полками с хлебом и выпечкой. В торговом зале гудела вентиляция. Кассирша объявила что-то по громкой связи. Покупатели катили тележки, дети ныли, старушка у витрины с пирожными придирчиво разглядывала ценник.

Мина снова потрогала скулу.

Мука, кажется, всё ещё была там. Вздохнула, поморщившись. Глупости какие. Это Алиска у нас красавица и лампочки у нее не бьются. А она…Вся в муке да и вообще бедовая вечно. Протёрла полку тряпкой, швырнула в тележку да и пошла обратно в свою кухоньки. Где не ходят всякие соседы и не тревожат и без того усталые нервы.