Игра в Историю. Книга 6. Октябрьская революция и построение социализма Том II. Первые пятилетки

Одна из основных причин такой унизительной эволюции – большевистское пренебрежение к демократическим процедурам во внутрипартийной жизни. Существовало оно, как уже упоминалось, и при Ленине, который, слыша иногда в своей среде о пользе этих процедур, именовал подобные речи не иначе, как «безграничной теоретической нелепостью», «тупоумием», «ходячими мелкобуржуазными представлениями».Не менее категоричны были и его правоверные наследники. На XIII съезде (1924 г.), например, кандидат в члены политбюро ЦК РКП(б) Я.Э.Рудзутак утверждал, что «создание символа веры из демократизма - это настоящая меньшевистская отрыжка». На XIV съезде другой ленинский последователь Томский (член политбюро ЦК, председатель президиума ВЦСПС) тоже весьма пренебрежительно отозвался о «старых, всем известных лозунгах свободы мнений, свободы дискуссий, свободы оттенков», призывами к которым будто бы и исчерпывается идейный багаж новой оппозиции. А такого рода лозунги, по его словам, есть как раз то, что «мы называем разложением ленинской партии».

Не оставил сомнений в своей позиции на сей счет и Сталин. Реагируя на критику со стороны ленинградской делегации, что в предсъездовский период некоторые статьи «четверки», в том числе Крупской, были запрещены к публикации, он заявил: «Теперь нас хотят запугать словом «запрещение». Но это пустяки, товарищи. Мы не либералы. Для нас интересы партии выше формального демократизма... И почему бы не запретить к печатанию статьи тов. Крупской, если этого требуют от нас интересы единства партии? А чем, собственно, отличается тов. Крупская от всякого другого ответственного товарища? Не думаете ли вы, что интересы отдельных товарищей должны быть поставлены выше интересов партии и ее единства? Разве товарищам из оппозиции неизвестно, что для нас, большевиков, формальный демократизм - пустышка, а реальные интересы партии –все?».

Показательно, что секретарь ЦК РЛКСМ (комсомол) А.И.Мильчаков, отвечая на съезде одному из представителей новой оппозиции, ленинградскому комсомольскому вожаку Наумову, который критиковал ЦК партии за администрирование в деле формирования руководящих органов комсомола, тут же сослался на сталинскую позицию. Он заявил, что когда «нам говорят: пятнадцать комсомольцев из ЦК РЛКСМ выкинули, мы отвечаем: экие вы демократы! Тов. Сталин говорил, что для нас формальный демократизм – пустышка; я осмелюсь это повторить. Для нас интересы партии и партийного влияния на движение, в котором три миллиона комсомольцев и пионеров, – все. ЦК РКП поступил правильно, обеспечив руководство комсомолом».

Иными словами, любая попытка говорить о демократических процедурах с большевистскими бонзами почти немедленно вызывала их встречный аргумент о защите «интересов партии», заключающихся в осуществлении пролетарской диктатуры, а вовсе не демократии. Последняя неизменно получала у ленинцев уничижительное определение «формальной». Понимание же механизма упомянутого осуществления своей миссии они еще в решениях XII съезда (1923 г.) облекли в следующее чеканное определение: «Диктатура рабочего класса не может быть обеспечена иначе, как в форме диктатуры его передового отряда, т.е. Компартии».

Заметим в скобках, что это определение устраивало все поколения власть предержащих. Только в 1957 г. тогдашняя оппозиция Н.С.Хрущеву в кругах партийной верхушки усомнилась в его аутентичности, но, разумеется, не из любви к исторической истине, а совсем по другим, шкурным мотивам. Один из оппозиционеров Г.М.Маленков на заседании президиума ЦК КПСС 18 июня обвинил Хрущева в «нарушении принципов коллективного руководства, поощрении действий аппарата по раздуванию культа личности Первого секретаря, который не объединяет, а разъединяет членов Президиума, неправильно понимает взаимоотношения между партией и государством, сбивается на зиновьевское отождествление диктатуры пролетариата с диктатурой партии». Однако ни на июньском (1957 г.) Пленуме ЦК, осудившем «антипартийную группу», ни на октябрьском (1964 г.) – убравшим Хрущева с должности Первого секретаря, ни когда-либо позднее никакого теоретизирования по поводу данного определения не было, ибо его существо как устраивало, так и продолжало устраивать коммунистическую номенклатуру. А что касается того, что это, дескать, зиновьевская формула, поскольку именно он выступал на XII съезде с отчетным докладом ЦК РКП(б) и именно из упомянутого доклада перекочевало в съездовские решения подобное «отождествление», то что-то не наблюдалось несогласных с ним ни на XIII, ни на XIV, ни на XV съездах, как их не было вплоть до XXVIII (1990 г.), последнего съезда КПСС.

Думается, здесь разговор о том, как проблема внутрипартийной демократии ставилась на переломном в этом отношении XIV съезде, можно было бы закончить, указав еще раз на феномен полного безразличия большинства делегатов к данной проблеме, инициирование обсуждения которой исходило от ленинградской делегации. Кстати, следует напомнить, что в 1923 – 1924 гг. уже состоялась дискуссия на почти аналогичную тему, навязанная партии, как тогда говорилось, членом политбюро ЦК РКП(б), наркомвоенмором СССР Троцким и его сторонниками. XIII съезд подвел итог той дискуссии, констатировав полное поражение ее зачинщиков и антипартийный характер их деятельности. Троцкий счел за лучшее отступить и признать ошибки. «Никто из нас не хочет и не может быть правым против своей партии, – говорил он в своей «покаянной» речи. – Партия в последнем счете всегда права, потому что партия есть единственный исторический инструмент, данный пролетариату для разрешения его основных задач... Я знаю, что быть правым против партии нельзя. Правым можно быть только с партией и через партию, ибо других путей для реализации правоты история не создала. У англичан есть историческая пословица: «Права или не права, но это моя страна». С гораздо большим историческим правом мы можем сказать: права или не права в отдельных частных, конкретных вопросах, в отдельные моменты, но это моя партия». Неудивительно, что уже крепко битый, не получивший со стороны большинства номенклатуры поддержки своим предложениям по переходу во внутрипартийной жизни к «новому курсу», Троцкий просидел молча на всех пленарных заседаниях XIV съезда. Только раз стенограмма зафиксировала реплику, а именно: в одном месте заключительного слова Зиновьева по завершении обсуждения его содоклада, выставленного ленинградцами в плане фронтальной полемики с Отчетом ЦК, Троцкий (с места) сказал: «Правильно!».

Итак, в вопросе о внутрипартийной демократии можно констатировать органическое для коммунистов неприятие каких-либо предложений по реальной демократизации, неприятие, предопределившее авторитарное окостенение большевистской партии и те действительно катастрофические последствия, о которых говорил на съезде Каменев.

Доносительство как зеркало внутрипартийной жизни. Выше уже говорилось, что РКП(б) увеличила свои ряды за период между XIII и XIV съездами в 2,3 раза. Отмечалось и то, что здесь сыграл свою роль ленинский призыв. Но дело, конечно, не только в этом. Ведь большевистская партия выступала с 1917 г. в качестве правящей, а с такой политической организацией пытаются связать свою жизнь все те – их же всегда немало, – кто стремится «выбиться в люди», иметь партбилет для обеспечения материального и всякого иного благополучия. Удельный вес агитаторов-подпольщиков, бессеребренников времен гражданской войны становился с годами все более незначительным (хотя авторитет старой ленинской гвардии продолжал оставаться высоким): членов партии с дореволюционным стажем к моменту открытия XIV съезда насчитывалось 8 500 человек, т. е. всего 0,8% от более чем миллионной организации. И понятно, что во внутрипартийной жизни уже заметно давали о себе знать принципы не революционной жертвенности, товарищеской солидарности и взаимовыручки, а карьерного роста, погони за «хлебными» должностями с подсиживанием сослуживцев, направлением «куда следует» письменных доносов и т.п. Настолько все это уже становилось заметным, что вопрос о доносительстве всплыл с подачи ленинградских делегатов на съезде, обсуждался на пленарных заседаниях, тем самым, следовательно, был признан отражающим известную реальность, а не выдуманным какими-то злопыхателями или еще что-то в этом роде.

Начало разговору об этом положил председатель Ленинградской губернской контрольной комиссии И.П.Бакаев. «Я не могу, – заявил он, – равнодушно отнестись и к тем нездоровым нравам, которые пытаются укоренить в нашей партии. Я имею в виду культ доносительства. На вопросы так называемого доносительства у меня есть определенные взгляды, но если это доносительство принимает такие формы, такой характер, когда друг своему другу задушевной мысли сказать не может, на что это похоже?».

Вопрос, как говорится, риторический. Председатель главного в Ленинградской губернии контрольного органа РКП хорошо знал, что система партийных осведомителей составляла неотъемлемую часть всепроникающей информационно-фискальной паутины, которой созданный Сталиным учетно-распределительный сектор ЦК давно уже и плотно опутал все центральные и местные парторганизации. Но о соответствующей конкретике в этом деликатном вопросе Бакаев, как и все остальные, говорить воздержался, ибо она имела гриф секретности и потому не подлежала широкому оглашению. Его же слова о тех, кто пытается укоренить в партии нравы наушничества, доносительства, всем на съезде были понятны: речь шла о сталинской канцелярии, о ее не афишируемых, но уже набравших немалую административную силу подразделениях.

Как и следовало ожидать, сталинцы тут же напали на дерзнувшего тайное сделать явным, пусть даже и в обтекаемой, анонимной форме. Член секретариата ЦКК (Центральная Контрольная Комиссия) М.Ф.Шкирятов (более известный в партийных кругах под кличкой Малюты Шкирятова) глубокомысленно возвестил, что «есть доносы и доносы. Если тов. Бакаев подразумевает под доносами то, что члены партии следят за моральной жизнью другого члена партии, подсматривают в окно, как он живет, то, конечно, такими доносами не нужно заниматься, и так следить за каждым членом партии не нужно. Но если член партии замечает, – поучал он делегатов, – что отдельные члены партии хотят создать какие-нибудь идейные группировки, и он об этом знает, но об этом не сообщает в высшие партийные органы, то это неправильно. Это – не донос, это – обязанность каждого члена партии».

Шкирятовские идеи о нужном и ненужном доносительстве, что называется, развил и углубил другой член секретариата ЦКК С.И.Гусев, который в своем выступлении уделил, как он сказал, «парочку слов насчет задушевных мыслей тов. Бакаева. Что это за задушевные мысли, – назидательно вопрошал он аудиторию, – которые являются конспиративными от партии, которые нужно скрывать, ибо если кто-нибудь сообщает их Центральному Комитету, то сейчас же начинают кричать, что это доносительство? Я думаю, – разъяснил он далее, – что тов. Бакаев, которого я люблю и уважаю, впал в фальшь. Фальшивишь, ты, Бакаич, фальшивишь, поверь мне. Ленин нас когда-то учил, что каждый член партии должен быть членом ЧК, т.е. смотреть и доносить. Я не предлагаю ввести у нас ЧК в партии. У нас есть ЦКК, у нас есть ЦК, но я думаю, что каждый член партии должен доносить. Если мы от чего-либо страдаем, то это не от доносительства, а от недоносительства».

Столь откровенная защита руководством ЦКК антидемократических, фискальных порядков во внутрипартийной жизни, защита, действительно похожая на культ доносительства, никого особо на съезде не шокировала. Во всяком случае никто из лидеров сталинско-бухаринского большинства не «поправил» своих разоткровенничавшихся товарищей. Оспорить эту чистой воды полицейщину поднялась на трибуну лишь член Оргбюро ЦК, участник ленинградской делегации К.И.Николаева. Она, как и Бакаев, начала с констатации того ненормального положения, когда «двое поговорили по душам по вопросам жизни партии или вообще о политике, один обязательно напишет в ЦКК». Причем эти «писатели», подчеркнула Николаева, заботой о доказательности своих подозрений себя не обременяют. В ход идут «и личные разговоры, и документики, личные письма и т.д. Все это, вместе взятое, до добра не доведет. С одной стороны, разжигается желание бороться против таких приемов, а с другой – загоняется внутрь недовольство, заставляют молчать и не обмениваться мнениями мыслящих членов партии, думающих о ее судьбах и о вопросах, с которыми нас сталкивает жизнь». Далее она остановилась на позиции Гусева, так называемого основного секретаря Президиума ЦКК. «Тов. Гусев сегодня с этой трибуны сказал так: что же, – говорит, – мы за доносы, такие доносы должны быть в партии, ибо каждый коммунист должен быть чекистом. Товарищи, что такое чекист? Чекист это есть орудие, которое направлено против врага(Голос с места: «В интересах партии»). Против классового врага(Голос с места: «Не всегда»). Извините, пожалуйста, чекист это есть орудие, направленное против буржуазии. Разве можно, товарищи, сравнивать то, что мы должны были быть чекистами в период гражданской войны, и в настоящее время? Разве можно это сравнивать действительно с тем положением вещей, которое мы хотим создать под этим лозунгом в нашей партии? Это никуда не годится. Доносы на партийных товарищей, доносы на тех, кто будет обмениваться по-товарищески мнением с тем или иным товарищем, это будет только разлагать нашу партию, и не членам Центральной Контрольной Комиссии выступать за такие доносы и делать подобного рода сравнения. Такая система в партии будет наносить ущерб, она будет затушевывать истинное недовольство, ряд недоуменных вопросов, которые возникают у каждого мыслящего коммуниста, задумывающегося над теми явлениями, которые встают перед ним в современной трудной, сложной обстановке. Не такой системой надо бороться. Надо бороться системой правильной постановки внутрипартийной демократии(Смех). И только истинное освещение положения вещей может действительно предотвратить нежелательные явления, и Центральный Комитет должен серьезно заняться вопросом о внутрипартийной демократии».

Реплики с мест во время выступления Николаевой весьма показательны в смысле отражения настроений съездовского большинства. На слова Николаевой, что чекист является орудием, направленным против врага, послышался выкрик: «В интересах партии». На ее уточнение, что направленным именно против классового врага, кто-то подает голос: «Не всегда». И получается, что чекист защищает безопасность не российского народа, а в первую очередь действует в интересах партии, что его удары не всегда направляются только на классового врага, а и вообще на всех российских граждан, начинающих выступать не в унисон с партийно-государственным руководством, в чем-то угрожать его позициям. Когда же Николаева говорит о необходимости правильной постановки внутрипартийной демократии с тем, чтобы изживать наушничество и доносительство, съезд реагирует на ее слова откровенным смехом.

Уже тех штрихов к характеристике внутрипартийной жизни, о которых шла выше речь, видимо, достаточно, чтобы читатель получил представление об авторитарном «переустройстве» РКП(б), о котором говорилось выше. Сталинскому руководству не нужны были мыслящие большевики, о которых говорила Николаева и которые проявляли способность к трезвому анализу положения в партии и стране. Это руководство нуждалось в нерассуждающих солдатах партии, винтиках партийной машины, и каждая победа сталинцев над теми или иными своими оппонентами приводила к очередному конвульсивному сжатию внутрипартийной жизни, к росту удельного веса в общей партмассе упомянутых «солдат» и «винтиков». Но этим сказано еще не все.

Сталин и его сторонники раньше других группировок и их лидеров, – будь то Троцкий, Зиновьев с Каменевым, Бухарин с Рыковым и Томским, – поняли, что нужно создавать себе прочную опору в партии. И она, эта опора, в результате их терпеливой, целенаправленной деятельности появилась в первой половине 20-х гг. и получила бюрократическое название номенклатуры партийных и государственных должностей, находящихся в ведении ЦК и его органов (политбюро, оргбюро, секретариат и пр.). Гораздо позднее времени проведения XIV съезда, в 1937 г. в узком кругу своих приближенных Сталин высказался о «тайне» неизменных побед над оппозиционерами следующим образом: «Известно, что Троцкий после Ленина был самый популярный в нашей партии. Популярны были Бухарин, Зиновьев, Рыков, Томский. Нас мало знали, меня, Молотова, Ворошилова, Калинина. Тогда мы были практиками во времена Ленина, его сотрудниками. Но нас поддерживали средние кадры, разъясняли наши позиции массам. А Троцкий не обращал на эти кадры никакого внимания. Главное в этих средних кадрах. Генералы ничего не могут сделать без хорошего офицерства». Так, не мудрствуя лукаво, в редкую минуту откровения вождь номенклатурных назначенцев поведал о том, какую роль сыграли последние в его восхождении на партийный Олимп. Иначе говоря, номенклатурные средние кадры (областного уровня) обеспечили Сталину и его сторонникам в центральном руководстве не только свою неизменную поддержку, но и поддержку партийных низов, выпестованных этими кадрами и подчиненных им.

Но чтобы держать в нерассуждающем повиновении и эти средние кадры, и всю рядовую партмассу, нужны были не только авторитет наследников вождя мирового пролетариата и клятвенные заверения в неукоснительном следовании по ленинскому пути. Потребовался постоянно действующий, но отнюдь не публичный механизм исполнения спускаемых сверху директив и инструкций, механизм обращения нижестоящих в личную зависимость от вышестоящих, контроля за умонастроениями партийцев и их поведением. В решении такого рода задач организационный багаж традиционной партийности оказался малопригодным, а заимствование государственных мер полицейского сыска, разведки и контрразведки – неизбежным. То есть взаимопроникновение структур ЦК и ЧК для ленинской партии нового типа было делом обычным, а потому и возобладали представления, согласно которым, по словам Сталина, «коммунистов, косо смотрящих на разведку, на работу ЧК, боящихся запачкаться, надо бросать головой в колодец».

Поэтому-то партийные боссы на XIV съезде отнеслись так спокойно к обвинениям со стороны ленинградских делегатов в поощрении обращений (доносов) партийцев в ЦК и ЦКК, в культе доносительства, поэтому услужливый Гусев усмотрел проблему не в доносительстве, а в недоносительстве. Поистине следует, очевидно, считать доносительство неистребимым для партии нового типа, рассматривать его как зеркало внутрипартийной жизни коммунистов.

НЭП и проблема социалистического эгалитаризма. XIV съезд – единственный из всех двадцати восьми съездов советских коммунистов, на котором Отчетный доклад ЦК, зачитанный Сталиным, был по ряду принципиальных позиций оспорен содокладом, выдвинутым делегатами в составе 43 человек (по регламенту, утвержденному съездом в начале его работы, каждая группа делегатов с решающим голосом, насчитывающая 40 человек, могла выставить своего содокладчика). С этим содокладом, о чем уже говорилось, выступил член политбюро ЦК, глава ленинградского Совета и Губисполкома (а также председатель исполкома Коминтерна) Зиновьев.

Нет необходимости вдаваться в детальный разбор содержания как Отчетного доклада, так и содоклада, хотя различия в трактовке ряда вопросов в них и существуют. Если говорить обобщенно, то сталинско-бухаринский блок, названный его оппонентами слева (новая оппозиция) правоцентристским, лишь подтвердил в Отчетном докладе курс XIV партконференции (апрель 1925 г.). Этот курс нацеливал партию и всю страну на развертывание индустриализации в городе и нэповской политики в деревне. Рыков так охарактеризовал тогда своеобразие момента: «Мы переживаем такие изменения в хозяйственной жизни деревни, которые выражаются в развитии капиталистических отношений в сельском хозяйстве. Мощь пролетарской диктатуры, развитие и укрепление национализированной промышленности, транспорта, банков и т.п. достаточно велики для того, чтобы не бояться развертывания нэпа в деревне. Это развитие нэпа в деревне и ликвидация методов управления, унаследованных от периода военного коммунизма, теснейшим образом связаны с обеспечением в деревне такой же законности, которая проведена в городе. Без создания этой обстановки законности нечего думать о том, чтобы можно было успешно строить кооперацию, осуществить те гигантские задачи, –и прежде всего завоевание доверия крестьянства, –которые стоят перед кооперацией». Деревня в то время, за исключением небольшой части бедноты, была настроена против большевистских правителей, которые – помимо введения в 1921 г. продналога вместо повального продотрядовского выгребания крестьянского зерна – ничего полезного для мужика не сделали, продолжали зачастую прибегать к силе и запугиваниям. И понятно, почему правоцентристский блок выдвинул вышеупомянутый курс: требовалось изменить положение к лучшему, добиться взаимопонимания не только с бедняком, но и с середняком и кулаком. «Я считаю, – заявил главный идеолог этого курса Бухарин, – что достаточно правильной остается формулировка, что мы идем на развитие нэпа в деревне, которого до сих пор почти не было».

Вот этот курс и нашел отражение в Отчетном докладе ЦК XIV съезду. На упомянутой конференции Сталин лишь молча солидаризовался со своими «правыми» союзниками, а сам в качестве «центриста» изложил позиции партийно-правительственного блока на съезде. Но как раз названные позиции и подверглись критике в содокладе за «приукрашивание» нэпа и недооценку кулацкой опасности.

И Сталин, и Зиновьев неустанно клялись в верности покойному Ленину, бесконечно цитировали разные его высказывания, включая и те, что надо предоставить мужику хозяйственную самостоятельность, «не сметь командовать» в деревне и т.п. Тем более, что именно на это нацеливали решения XIV партконференции. Но сомнения ни того, ни другого не покидали: деревни они откровенно боялись, крестьянству никогда полностью не доверяли. Отсюда и тезис Зиновьева о «приукрашивании» сталинско-бухаринским блоком нэпа, о нецелесообразности его развертывания в сельской местности пока нет твердой смычки между городом и деревней, не обеспечены объективные предпосылки для долговременного союза рабочего класса с крестьянством. Как подчеркивал Зиновьев, «надо твердо помнить, что этот самый союз рабочего класса с крестьянством нужен будет в дальнейшем (т.е. после победы пролетарской революции в других странах) еще больше, чем сейчас, между тем как нэп (т.е. данная форма союза рабочего класса и крестьянства) дело временное. Союз рабочего класса и крестьянства – это всерьез, надолго, навсегда, вплоть до уничтожения классов вообще. Нэп – это всерьез и надолго, но не навсегда». Заметим, кстати, что впервые насчет «не навсегда» обмолвился Троцкий, утверждавший в одной из своих работ, что «если нынешний(нэповский) период затянется еще «всерьез и надолго», то ведь не навсегда. А может быть даже и не надолго». И правда: оказалось, что весьма ненадолго.

Одну из важнейших объективных предпосылок обеспечения долговременного союза рабочего класса с крестьянством Зиновьев и его сторонники видели в устранении кулацкой опасности посредством как экономических, так и внеэкономических, репрессивных мер социалистического государства. А поскольку курс на развертывание нэпа в деревне предполагал полный отказ от внеэкономического принуждения, он казался «левым» тесно связанным с такими издержками, как недооценка кулацкой опасности и ослабление позиций пролетарской диктатуры в тогдашней по преимуществу мелкокрестьянской России.

Что же касается сталинско-бухаринского блока, то он был прежде всего комбинацией, нацеленной на отстранение от власти Зиновьева, Каменева и их сторонников. Идейно-теоретические подпорки этого блока являлись, конечно, временными, и они служили генсеку тоже в первую очередь для развенчивания так называемых «левых» (новой оппозиции). Хотя сам Сталин представлял собой типичного левака-волюнтариста и не замедлил явить себя в этом качестве сразу, как только отпала необходимость в союзе с «правыми уклонистами» и настал черед их «отсечения». Как известно, этот поворот во взглядах вождя произошел через каких-нибудь два с небольшим года после XIV съезда, в период полного отказа большевистской верхушки от нэпа (который в деревне так и не утвердился) и перехода к насильственной коллективизации с ликвидацией кулачества как класса. Прав был Бухарин, когда в приватной беседе с Каменевым 9 июля 1928 г. сказал о Сталине, что «это беспринципный интриган, который все подчиняет сохранению своей власти. Меняет теории ради того, кого в данный момент следует убрать».

Возвращаясь к XIV съезду и обсуждению на нем достоинств и недостатков новой экономической политики, обратимся опять к Зиновьеву, которому казалось, что сталинско-бухаринский блок затушевывает несоциалистическую сущность нэпа. Последний является преимущественной дорогой к социализму в мелкокрестьянской стране, но, конечно, не самим социализмом, поэтому он, нэп, должен рассматриваться только как этап – большей или меньшей длительности – восстановления после революции и гражданской войны нормальной хозяйственной жизнедеятельности с тем, чтобы двинуться далее, к реализации социалистических принципов этой жизнедеятельности. «Если бы трудящиеся массы, – утверждал содокладчик в своем заключительном слове, – не понимали, что нэп у нас всерьез и надолго, но не навсегда, если бы они не понимали, что через нэп, как через этап, мы ведем их к социализму, если бы они не верили в мечту о социализме, т.е. о равенстве, больше, чем в 1917 г., –тогда наши слова о социалистическом строительстве ничего бы не стоили».