Палачиха для дракона. Договор чести

Я молчала. Под тряпкой на запястье пульсировала третья буква. Имя, которое проступало на моей коже по ночам, было спрятано где-то в этих тетрадях. Или в тех, которых у меня не было.

- Я хочу видеть полный архив командора, - сказала я. - Книгу приказов за пять лет. Книгу тайных приказов. И письма Радана к короне.

Ларва улыбнулся. Улыбка у него была мягкая, как у человека, который привык получать то, что хочет, не повышая голоса.

- Письма к короне не входят в дело об измене.

- Входят, если командор просил о помиловании того, кого потом казнили по его же приговору.

Писарь слева поднял голову и тут же опустил. Ларва перестал улыбаться.

- Откуда вы знаете о письмах.

- Потому что я их видела. Подлинник. С его рукой. С отказом совета на полях.

Тишина в малой зале стала другой. Ларва положил ладонь на серую тетрадь, будто боялся, что она уйдет сама.

- Это меняет дело, - сказал он тихо. - Но не в вашу пользу, Риана Веш. Если вы видели подлинник, значит, вы были в кабинете командора без свидетелей. Это нарушение договора.

Я расстегнула саквояж и достала желтую перчатку. Положила на стол между нами.

- Нарушение договора было с другой стороны. Кто-то в этом доме носил маску палача без гильдейской печати. Эта перчатка лежала в конторе писаря, где ей быть не положено. Я требую, чтобы совет провел проверку дома.

Ларва посмотрел на перчатку. Потом на меня. Потом снова на перчатку.

- Пятница, - сказал он наконец. - Вы получите доступ к архиву в пятницу. При двух свидетелях. Перчатку я забираю.

- Нет.

- Риана Веш.

- Перчатка остается у меня. Это вещественное доказательство, найденное заложницей чести. Я передам его совету в пятницу лично, под протокол.

Он встал. Писарь справа захлопнул тетрадь. Дверь открылась и закрылась. Я осталась одна за дубовым столом, с саквояжем на коленях и тремя буквами под тряпкой.

Л, А, Р. Завтра будет четвертая. Имя проступит целиком, и я узнаю, кого Радан Кейл отправил на плаху до меня.

Я спрятала желтую перчатку обратно в саквояж, застегнула пряжку и положила ладонь на крышку. Кожа под тряпкой пульсировала ровно, как маленький уголек, который кто-то забыл затушить. Три буквы за три ночи. Л, А, Р. Завтра будет четвертая, и имя проступит целиком, и я буду знать, кого он отправил на плаху до меня.

В коридоре пахло холодным камнем и подгоревшей кашей. Мимо пробежала Тая с ведром помоев, увидела меня и притормозила, не здороваясь, а просто задержав дыхание. Потом выдохнула, подобрала юбку и пошла дальше. На моем саквояже она остановила взгляд и тут же отвела. Кто-то из кухонных ей уже сказал, чей это саквояж. Или она сама догадалась по запаху крови и извести.

Я поднялась в гостевую, закрыла дверь на засов, опустила щеколду. В комнате было холодно. Окно выходило на север, и к полудню туда только-только пробивался свет. Я достала из-под подушки кожаную тетрадь, раскрыла на чистой странице, пододвинула уголь и перерисовала третью букву. Линия легла криво, потому что рука дрожала. Не от холода. От того, что я снова видела, как он писал это имя в реестре четыре года назад, выводя «Р» с длинным хвостом, потому что у него было красивое, ровное, убийственное почерк.

В дверь постучали. Не как Варг - он стучал кулаком, громко, нетерпеливо. Это стучали костяшками, осторожно, один раз. Север.

- Открыто, - сказала я.

Он вошел тихо, как мышь. Двенадцать лет, худые плечи, руки по локоть в чернилах, на щеке след от пера. Постоял у порога, не решаясь сесть.

- Варг велел передать. - Он протянул сложенный вчетверо листок. - Подпись.

Я взяла. На листе стояла его подпись и дата - восьмой колокол сегодняшнего дня. Ниже, другим почерком, приписка Брина: «По приказу капитана - заложница чести Риана Веш не выходит из гостевой после восьмого колокола без разрешения стражи и печати капитана». Теперь у меня на руках была бумага, по которой Ларва мог доказать, что я в этом доме пленница. По крайней мере, по ночам.

- Садись, - сказала я Северу.

Он сел на краешек стула, выпрямив спину. Я достала из саквояжа клочок бумаги с вырезанным именем Марко Вейна и положила перед ним.

- Видел такую бумагу?

Он покачал головой, потом остановился и кивнул. Глаза у него стали большие, темные.

- Видел. У Ильи. Он прятал в столе под замком. Две недели назад я заметил, что у него новый замок.

- Ты не сказал мне.

- Я думал, это его личное. У писаря много личного.

Я переписала его слова в тетрадь, поставила дату. Илья прятал клочок с вырезанным именем. Илья носил, возможно, желтую перчатку. Илья был в конторе один. Илья уходил с моей маской в подвал и возвращался без нее.

- Север. - Я наклонилась к нему, заставляя смотреть мне в глаза. - Если я завтра не вернусь с совета, ты отнесешь эту тетрадь Мире Соль. Не Илье. Не Брину. Только Мире. Понял?

Он сглотнул, но кивнул. Я свернула тетрадь, обвязала шнурком, отдала ему.

- Иди спать. Утром мы идем на плаху.

Он встал и у двери обернулся.

- Маска... Риана... - Он запнулся. - А если он не придет завтра?

- Придет. Он подписал, он придет.

Север ушел. Я заперла дверь, задернула занавеску и легла на кровать, не снимая саквояжа. Запястье горело. Четвертая буква должна была проступить под утро, когда я проснусь. Я закрыла глаза и стала считать удары сердца, как считают медяки после казни, чтобы не сортировать по именам.

Я проснулась от собственного дыхания, слишком громкого в пустой комнате. Саквояж лежал рядом, ремень врезался в ребра. Я разжала руку, размотала тряпку на запястье и поднесла руку к серому свету окна.

Четвертая буква легла на кожу ночью, пока я спала. Еще одно «Е», с тем же длинным хвостом вправо. Л, А, Р, Е. Имя было почти собрано, оставалась одна гласная, и я уже знала какая, потому что четыре года назад чернилами по бумаге он выводил это имя с тем же убийственным почерком. ЛАРЕН. Лотар Ларен, капитан северной стражи, которого Радан Кейл отправил на плаху за два месяца до того, как я впервые надела маску.

Я знала его. Он носил с собой кисет с мятой, приговаривал «сегодня не казнят», когда шел мимо нашего крыла, улыбался конвоирам, будто они были его друзьями. Я кормила его перед казнью. Я держала его ладонь в своей через решетку. Я сняла с его шеи тонкий шнурок с медным медальоном и отдала его вдове через неделю, не сказав, откуда он у меня.

Он был первым, кого я не донесла до плахи как чужое имя, только как свое. Я ревела в подвале после его казни, сидя на каменном полу, пока Мира Соль молча ставила рядом кружку воды.