Палачиха для дракона. Договор чести

Александр Витальиев

Палачиха для дракона. Договор чести

Глава 1. Письмо на столе

Свечной огарок оплыл до самого блюдца. Я подвинула его пальцами, чтобы воск не залил край гербовой бумаги. В съемной комнате над дворовой кухней пахло холодным жиром, дымом и чужим хлебом, но стол я держала чистым — это была моя единственная роскошь после казни. На столе лежало письмо из башни печатей с сургучом, который я уже надломила. Оно пахло казенной пылью и дорогими чернилами. Я пришла не отдыхать. Я пришла сверить имя.

Имя в реестре я знала наизусть: Лар Веш, мой младший брат, осужденный за переписку с северными сепаратистами. Я вела строку по алфавиту, по дате, по слотам, как требует гильдия, чтобы не сортировать по жалости. Лар стоял на букве «В», под номером семь, через одну строку после незнакомого офицера и за день до казни советника. Я хотела проверить одно — кто подписал приговор. Писарь башни иногда путал подписи, особенно если ему платили ночью. Я хотела знать, чья рука вывела «утверждаю» напротив моего брата. Подпись стояла: Радан Кейл. Его рука.

Медная монета за эту ночь лежала отдельно, в жестяной коробке, где я хранила жалованье. Я отсчитала три положенных за Лара, и одна монета упала на пол. Я подняла, положила в общую кучу, записала в тайный лист углем: «Л. Веш, к. Р. Кейл». Реестр пах моими руками, и это было правильно. Я закрыла кожаную тетрадь, прижала ладонью и долго не отпускала.

Дверь снизу скрипнула. Я услышала шаги Таи — она возвращалась с ночной смены, и каблуки у нее стучали по грязным ступеням, как чужие кости. Она вошла без стука, бросила мокрый плащ на сундук и остановилась у стола. В свечном отблеске я увидела, как у нее дрогнули губы. Она не знала, что я палачиха. Она думала, что я пишу отчеты в гильдии. Я носила эту ложь под кожей второй год.

— Ты чего не спишь? — спросила Тая, не глядя на письмо. — Завтра к первому колоколу в кухню, мать Олег Корма опять будет орать на посудомоек.

— Считаю, — ответила я. — Мелочь. Садись.

Тая села на край лавки. Я накрыла письмо чистой тряпкой, чтобы она случайно не увидела сургуч с гербом тайной канцелярии. Мне не хотелось врать ей в эту ночь. Я уже знала, что ночь будет длинной. Тая придвинулась ближе и шепотом сказала:

— В кухне опять говорят, что наш командор изменник. Варг Седой наорал на писаря за то, что тот записал в рапорт его фамилию рядом с чужой. Говорят, у него нашли письмо от северных. Я слышала от Брина, когда меняла ему воду.

— Варг не умеет молчать, — ответила я. Варг Седой не умел молчать, зато умел прятать рапорты под собственную подпись. Я подумала, не тот ли это случай.

Я налила Тае полкружки холодного травяного отвара и подвинула хлеб. Мы ели молча. За стеной кто-то возился с ведром, и звук стоял такой, будто в доме перетаскивали кости. Тая доела, посмотрела на меня странно — как смотрят на тех, кого любят и немного боятся — и ушла к себе. Я осталась одна.

Я развернула письмо из башни печатей. Оно было коротким, на одну строку. Совет вызывал меня свидетельницей по делу командора Радана Кейла, подозреваемого в тайном договоре с врагом. Под вызовом стояла подпись Ларвы Тень — старшего следователя тайной канцелярии. Я знала его почерк: округлый, как у писца, который привык ставить точку в чужой жизни. Ниже приписка: «Явиться с реестром казней за последние три года». Меня вызывали как свидетельницу. Совету нужен был мой реестр, а не мои показания. Им нужны были имена, а за имена на черном рынке платили.

Я задула свечу и долго сидела в темноте. На столе белел чистый край гербовой бумаги. Утром мне нужно было встать до колокола, идти в кухню Олега Кормы, кормить гарнизон и не подать виду, что я знаю, чья подпись стоит напротив имени моего брата. Договор долга и чести я подпишу сегодня. Этой ночью я закрыла реестр и впервые услышала, что приказ подписан лично драконьим командором.

До первого колокола оставалось меньше часа. Я спустилась в нижний коридор с чужим ведром в руке. Пересчитала медяки на ходу: три за Лара, один за советника, два за офицера, чьего имени я даже не запомнила. Жалованье за смерть пахло медью и остывшим жиром. Это был запах моей профессии.

В кухне было тесно и жарко. Олег Корма орал на посудомоек так, будто они были виноваты в том, что у гарнизона кончилась соль. Тая стояла у чанов и драила котлы с такой яростью, словно хотела оттереть собственное лицо. Я поставила ведро, повесила чистую тряпку на гвоздь у двери — мою, отдельную, для реестра — и встала к разделочному столу.

— Руки, — бросил Олег, не оборачиваясь.

Я вымыла руки в тазу с горячей водой, вытерла чистым полотенцем. На мне поверх платья была серая рабочая рубаха без швов, которые цеплялись бы за нож. Маску я оставила дома в жестянке, завернутую в пропитанную кровью кожу. Маска не для кухни.

Повар подал мне нож и связку репы. Я взялась за работу, чтобы руки не дрожали. В голове стояло письмо, как заноза. Ларва Тень вызывал меня в совет не за правдой — он хотел реестра. Я знала цену этим строкам: за имя из реестра на черном рынке платили больше, чем за саму казнь. Если принесу тетрадь в совет, меня купят или сломают. Если не принесу — обвинят в укрывательстве.

К десятому удару колокола кухня стала похожа на военный плац. Офицеры заходили гуськом, стуча подносами. Я кормила их молча, не поднимая глаз. Тая сновала мимо меня с половником, и каждый раз, когда она наклонялась, я видела на ее запястье синяк от вчерашнего ведра.

В дверях кухни появился Варг Седой. Мокрый от снега, злой, как человек, которому не заплатили вовремя. Он оглядел меня так, словно видел впервые, и подошел к раздаче.

— Палачихе кланяются или не кланяются? — спросил он у Олега.

Я не подняла голову. Нож стучал по доске ровно, и я намеренно не сбилась с ритма. Варг взял поднос, постоял лишнюю минуту и ушел к офицерскому столу. Тая посмотрела на него так, как смотрят на человека, которому хотят плеснуть кипятком в лицо.

— Варг не умеет молчать, — тихо сказала я Тае, когда она прошла мимо с котлом.

— Он не умеет думать, — ответила она.

После раздачи я вышла во двор, чтобы отнести объедки Брину Ушастому в каземат. Брин сидел у двери своей каморки и перебирал ключи. Маленький, тихий, пах тюремной сыростью. Увидел меня, отставил связку и молча протянул плошку с горячей кашей, которую я не просила. Я взяла: отказ его обидит.

— Сегодня в совете будут спрашивать про командора, — сказал он, не глядя на меня. — Я слышал, как писарь из башни готовил ему место.

— Я знаю, — ответила я. — Меня вызвали свидетельницей.

Брин поднял голову, и в его глазах было то выражение, которое я видела у тюремщиков после третьей казни: усталость без права жаловаться.

— Ты смотри, девка, — сказал он тихо. — Ларва Тень не из тех, кто спрашивает. Он из тех, кто записывает.

Я кивнула и пошла обратно. На столе в кухне уже стоял новый поднос с грязной посудой. Мне нужно было успеть вымыть до прихода инспектора с проверкой. Инспектор был мелкой сошкой из хозяйственного приказа, но имел право переписать всех, кто находится в доме. Я попадала в опись как работница кухни. Если спросит имя — назову. Если спросит ремесло — промолчу. Закон разрешал молчание гостье под подпиской.

Я мыла тарелки, когда дверь в кухню открылась снова. На пороге стоял Радан Кейл. Без ремня, в простой серой рубахе, волосы мокрые от снега, как у человека, который не спал всю ночь. Он оглядел кухню, и я почувствовала, как мое тело напряглось раньше, чем я успела подумать.

Он подошел к раздаче, положил передо мной на стол чистый лист бумаги и чернильницу.

— Заложица чести, — сказал он тихо, и голос у него был такой, будто слова царапали ему горло. — Подпишешь сегодня?

— Подпишу, — ответила я, не глядя на него.

— Условия прежние. Крыша, стол, доступ к реестру приказов при двух свидетелях. Выезд только с разрешения стражи и печатью канцелярии. Срок — до вердикта совета.

Я посмотрела на его руки. На правой, у большого пальца, была старая мозоль от пера. Этой мозолью он подписал смерть моего брата.

— Маску и кинжал сдашь страже, — продолжал он. — Вернут только по решению совета или гильдии. Доступ в архив открою завтра утром.

Я молчала. За моей спиной Тая перестала греметь посудой и смотрела на нас так, как смотрят на людей, которые говорят слишком тихо о слишком важном.

— Если хочешь отказаться, скажи сейчас, — закончил он.

— Я не хочу отказываться, — ответила я. — Я хочу видеть реестр.

Он кивнул, сухо, как кивают человеку, которому предстоит заплатить. Развернулся и ушел, не притронувшись к еде. Я стояла с мокрыми руками над тарелкой, и соль щипала кожу под ключицей — там, где этой ночью должна была проступить первая буква чужого имени. Пока ничего не было. Это означало только одно: договор еще не подписан.

В полдень я поднялась к себе, достала из-под матраса жестянку, развернула пропитанную кровью кожу и впервые за утро взяла в руки маску. Она была холодная и тяжелая, с гильдейской печатью на затылке. Я проверила печать пальцем — целая, не тронутая. Положила маску обратно, завернула и отнесла вниз, к стражнику у ворот. Он принял, расписался в книге, поставил печать. Кинжал у меня забрали сразу после, взвесили на безмене и записали номер. Без маски и кинжала я юридически не могла исполнить ни одной казни. Следующий приговор в моем реестре запишет себе кто-то другой.

К вечеру по двору пошел слух, что на крыльце дома стоит кибитка с гербом казначейства, и Исса Даль собирается войти. Тая услышала первой и прибежала ко мне в кухню с лицом человека, которому наступили на любимую кошку.

— Она здесь, — сказала Тая. — Невеста его.

Я вытерла руки, посмотрела в окно, где на мокром снегу уже стояли следы чужих каблуков, и пошла встречать гостью у порога. Встречать чужих жен у чужого порога — это была моя новая работа. Я еще не подписала договор, но уже знала, что подпишу.

Исса Даль вошла в дом так, как входят люди, привыкшие, что для них открывают. Плечом вперед, не оглядываясь, и каблуки по мокрому камню — отрывисто, как удары маленького молоточка. За ней шла служанка с коробом, в котором что-то звякало. От обеих пахло чужими духами, сладкими и казенными, какими пахнут подарки не от чистого сердца.

Я стояла у порога с полотенцем в руках, потому что мыла котлы и не успела переодеться. Полотенце было серое, кухонное, и от него пахло луком и петрушкой. Исса скользнула по мне взглядом, не задержавшись, как по мебели. Под ребрами стало тесно.

— Где он? — спросила она у стража у двери.

— В кабинете, госпожа.

Она прошла мимо меня. На ее шее я успела увидеть нитку жемчуга — старого, фамильного, из дома казначея. Жемчуг подарил не Радан. Исса приехала не гостьей — она приехала проверкой. А я в кухонном полотенце стояла между ней и его кабинетом как часть хозяйства, не его жизни.

Тая высунулась из кухни, посмотрела вслед Иссе и тихо сказала:

— Хочет посмотреть, кто в доме теперь хозяйка.

Я не ответила. Я пошла обратно к котлам: остывший жир не ждет ревности. Руки мои были заняты, голова считала. Исса приехала в день, когда я сдала маску и кинжал. Это не случайно. Значит, кто-то в доме успел послать записку в казначейство, и эту записку написал не Радан. Утром у него не было времени. Кто-то из его офицеров хотел, чтобы договор сорвался еще до подписи.

Следующий час я мыла котлы и слушала дом. Дом разговаривал сам с собой: скрип половиц над кухней — Исса поднялась в покои Радана. Шорох в коридоре — Варг Седой, мокрый, злой, прошел к оружейной. Звон ключей у погреба — Брин, как всегда, в своем деле. Потом стало тихо, и тишина была хуже звука.

В четыре пополудни в кухню спустился Радан. При ремне, в мундире, волосы сухие, приglаженные, как у человека, который собирался куда-то идти или кого-то принимать. Он посмотрел на меня, и я увидела в его взгляде то, что он обычно не показывал: усталость без права жаловаться, ту самую, что я видела утром у Брина.

— Заложица чести, — сказал он ровно. — Через час в кабинете. При двух свидетелях. Писарь из башни принесет бумагу.

Я кивнула. Он не ушел. Стоял у дверного косяка, и я чувствовала его запах — кожа, холодный металл и что-то горькое, как полынь.

— Исса здесь, — сказала я, не поднимая головы от котла. — Она не помешает подписанию?

— Она не помешает, — ответил он. — Это не ее дом.

— Она так не думает.

Он помолчал. Где-то наверху стукнула дверь.

— Ты тоже не думай, — сказал он тихо. — Я подпишу договор, потому что должен. Не потому что хочу тебя видеть в этом доме.

Я подняла голову. Он стоял ровно, не приближаясь, и руки его висели вдоль тела, как руки человека, который привык отдавать приказы, а не просить.

— Я пришла не потому, что хочу тебя видеть, — ответила я. — Я пришла, потому что хочу знать, чьи имена ты подписывал.

Он отвел взгляд. Я впервые увидела, как он моргнул — не мигая, а именно моргнул, как человек, которому попало в глаз.

— Через час, — повторил он и ушел.

Я вытерла руки, сняла фартук и пошла к себе. В жестянке под матрасом лежала моя тетрадь, та самая, которую Ларва Тень хотел забрать в совет. Я развернула пропитанную кровью кожу, перечитала последние десять имен. Каждое было подписано одной и той же рукой. Рукой с мозолью от пера.

Через час я вошла в кабинет. Пахло сургучом и чужими духами. Исса сидела у стены, в кресле, которое ей не предлагали, и улыбалась так, как улыбаются женщины, которые точно знают, зачем они здесь. Писарь из башни печатей разложил на столе два листа, чернильницу и перо. Варг Седой стоял у двери как свидетель от стражи. Брин Ушастый — как свидетель от казематов. Радан Кейл стоял напротив меня, и его ремень блестел в свете свечей, как полоса чужой власти.

Я взяла перо, обмакнула в чернила и подписала первой. Если я замешкаюсь, Исса заговорит, а она умела говорить так, что после нее оставалось только кивать. Чернила легли на бумагу с тихим хрустом, и писарь, мальчик с бледным от казенной работы лицом, тут же подвинул ко мне вторую копию.

— Печать, — сказал он, не глядя на меня.

Я достала из-за ворота свою личную печать, ту, которую носила на шнурке под рубашкой и никогда не снимала. Гильдейскую печать я сдала утром вместе с маской и кинжалом, эта была моя, домашняя, с вензелем матери. Я прижала ее к сургучу, и он хрустнул, выпустив тонкую струйку дыма.

— Теперь вы, — кивнул мальчик Радану.

Радан шагнул к столу. Он не торопился. Я видела, как он положил ладонь на край стола, прежде чем взять перо, как будто проверял, не шатается ли стул под его решением. Его рука с мозолью от пера легла на бумагу, и подпись вышла ровная, без росчерка. Я впервые смотрела, как он подписывает что-то при мне, и впервые понимала, чего стоит человеку, привыкшему отдавать приказы, поставить рядом со своим именем слово «должен».

Печать Кейла легла рядом с моей. Писарь сразу укрыл оба листа промокашкой. Варг Седой шагнул вперед, расписался внизу листа как свидетель от стражи. Брин Ушастый подошел вторым; я услышала, как он тихо выдохнул, прежде чем взять перо. Этот выдох был почти стоном. Руки у него дрожали, но подпись вышла четкая.

— Одна копия в башню, — сказал писарь, — вторая в архив командора, третья заложнице.

Третья копия легла передо мной. Я не сразу взяла ее. Она пахла свежим сургучом и тем запахом, который остается на бумаге после подписи человека, знающего себе цену. Мой собственный запах на ней тоже был, слабый, как чужой.

Исса у стены не пошевелилась. Она сидела ровно, сложив руки на коленях, и я видела, как бьется жилка у нее на виске. Она приехала сорвать подписание, а подписание уже лежало на столе, и теперь ей оставалось только смотреть.

— Госпожа, — сказал Радан, не оборачиваясь к ней, — карета ждет.

Это было сказано тихо, без нажима, почти вежливо. Именно от этой вежливости у меня сжалось горло. Исса поднялась; в этом движении было столько обиды, что я почти ее пожалела. Почти. Она прошла мимо меня, и я снова почувствовала чужие духи.

— Мы увидимся, — сказала она мне вполголоса.

Я кивнула, потому что не ответить было бы хуже.

Когда каблуки стихли на крыльце, в кабинете стало тихо. Я стояла одна с тремя мужчинами, и договор теперь был жив. Писарь собрал листы в папку, Варг вышел в коридор. Радан смотрел на промокашку, где расплывалась его собственная подпись.

— Теперь вы гостья в моем доме, — сказал он наконец. — Утром я пришлю ключницу показать вам комнату.

— Мне нужна кухня, — ответила я. — Стол, чернила и доступ к реестру приказов.

Брин вел меня по коридору не быстро и не медленно, а так, как ходят люди, которые давно здесь живут и знают, где скрипит пол. Я шла за ним, и под подошвами у меня хрустела каменная соль, которую дворовые слуги сыпали против гололеда. Свет от факелов ложился на стены рваными полосами. Я впервые видела этот дом не как тюрьму для приговоренных, а как чужую спальню, где мне предстояло жить.

— Сюда, — сказал Брин, остановившись у низкой двери с медной скобой. — Архивная. Ключ у меня, второй у командора, третий запасной у ключницы Марты. Вам, госпожа заложница, выдается только вход при мне и при страже.

Я кивнула. Он отпер дверь, и пахнуло старой бумагой, пылью и сухим деревом. Внутри было тесно: три стеллажа до потолка, узкий стол у окна, на котором лежала забытая кем-то желтая перчатка. Брин зажег свечу и поставил ее в медный подсвечник. Стол был уже приготовлен: чернильница, перо, стопка чистой бумаги, промокашка.

— Марта сказала, чтобы вам было удобно, — добавил он тихо. — Она не скажет этого вслух, но так.

Я села за стол, и дерево под моими локтями оказалось теплым, как будто кто-то недавно сидел здесь. Я не стала спрашивать кто. В этой комнате сидели те, кто подписывал чужие смерти, и эта теплота была их.

— Мне нужен реестр приказов командора за последние пять лет, — сказала я, раскладывая бумагу. — По алфавиту, с датами и печатями.

Брин кашлянул. Я подняла голову. Он стоял у стеллажа, и руки у него висели вдоль тела, как у человека, которому сейчас будет больно.

— Реестр один, госпожа. И он сейчас у командора в кабинете. Он сам его несет сюда.

Я ждала. Брин ждал тоже, глядя в пол, и я видела, как он переступает с ноги на ногу, потому что ему было неловко стоять в чужом архиве, пока я сидела за его столом.

Дверь открылась без стука. Радан вошел с двумя большими книгами под мышкой, и с ним вошла Марта, маленькая, сухая, с ключами на поясе. Она посмотрела на меня так, будто я заняла ее место у печи, и ничего не сказала. Радан положил книги на стол, и они легли тяжело, с глухим стуком, от которого вздрогнула чернильница.

— Здесь реестр за пять лет, — сказал он. — И отдельно книга тайных приказов, она под номером, без имени. Книга под номером остается в архиве, вы читаете ее здесь, не выносите и не копируете.

— Я не умею копировать, — ответила я. — Я умею читать.

Он не ответил. Свет от свечи падал ему на скулы, и я впервые видела его так близко при работе, а не на плацу и не в зале совета. От него пахло холодной кожей, и на воротнике мундира я увидела тонкую полоску сургуча, которую он не заметил или не стал счищать.

— Марта, — сказал он, не оборачиваясь, — принеси заложнице чай и хлеб. И проверь, чтобы в гостевой спальне было чистое белье.

Марта кивнула и вышла. В этом кивке было столько холода, что я поежилась. Радан сел напротив меня, на единственную табуретку у стены, и сложил руки на коленях.

— Я буду здесь, пока вы не уйдете, — сказал он. — Это не недоверие. Это порядок.

— Порядок, — повторила я и открыла первую книгу.

Страницы пахли старой бумагой и чернилами. Я пошла по строчкам, как шла по реестру казней каждое утро: по алфавиту, по датам. Имя. Дата. Приказ. Печать. Я считала строки, и каждая строка была человеком, которого я могла бы не донести до плахи, если бы Радан Кейл не подписал.

Через час у меня затекла шея, и я отложила перо. Радан все еще сидел напротив, и у него в руках была моя копия договора, которую он перечитывал, хотя знал каждое слово.

— Тридцать два имени за первый год, — сказала я. — Я насчитала.

— Я знаю, — ответил он. — Я их подписывал.

Я посмотрела на него. Он поднял голову, и между нами была свеча, и пыль, и чужой реестр. Впервые за весь день я поверила, что мы оба делаем одну работу.

Я взяла перо и продолжила считать строки. В тетради под именем брата уже стояла дата сегодняшней ночи. Завтра совет спросит про реестр. Завтра я покажу им то, что видела сегодня. А этой ночью я легла в гостевой спальне с чужим бельем и впервые почувствовала под ключицей тонкое тепло — там, где к утру должна была проступить первая буква чужого имени.

Глава 2. Разговор после совета

Дверь в комнату масок мне не открыли. Брин Ушастый переступил с ноги на ногу, вытащил связку и показал нужный ключ так, чтобы я видела бронзовую бородку, но в замочную скважину не вставил.

— Приказано пускать командора и писаря при двух свидетелях, — сказал он тихо, почти виновато. — Заложница чести в список не вписана. Я бы пустил, маска, мне чье лицо резать, твое или советское.

Я держала руки за спиной, чтобы он не видел, как стянуло пальцы.

— Я не за лицом. Я за реестром. На нем клеймо гильдии, значит, имеет право читать тот, кто носит клеймо.

— Клеймо не на руке. Клеймо под печатью комнаты, — он качнул головой. — Так Марта сказала.

Марта выросла за его плечом, как будто стояла там с утра. Сухое лицо, серый передник, ключи на поясе как четки. Она не извинялась и не объясняла. Она смотрела на меня так, будто я была дверью, которую забыли запереть.

— Командор дома, — сказала она. — Подайте прошение письменно, через писаря, с печатью стражи. Тогда рассмотрим.

Я выдохнула ртом, чтобы голос не сорвался.

— Марта, я заложница чести. Я по договору имею право на реестр приказов. Комната масок относится к реестру, бумага у меня в саквояже, я могу показать.

— Можете, — согласилась она. — Положите на стол в кабинете. Командор подпишет или не подпишет.

— А если не подпишет?

— Тогда и поговорим.

Брин отвернулся к стене. Уши у него правда были большие, оттопыренные, и в них застряла серая шерстинка. Я подумала, что он бы меня пустил, если бы мог. Но Марта была хозяйка ключей, и спорить с ней значило спорить с самим домом.

Я вернулась к себе в гостевую, достала из саквояжа тонкую тетрадь, вырвала лист и написала прошение коротко, по гильдейской форме. Имя, статус, цель, срок. Размашисто подписала «Риана Веш, маска под клеймом», свернула вчетверо и отнесла в кабинет через коридор.

В кабинете пахло кожей и холодным деревом. На столе лежали три оловянные пуговицы и перо без чернил. Я положила прошение под пресс-камень и пошла искать командора.

Он нашелся в офицерской столовой, один за длинным столом. Перед ним стояла тарелка с кашей, к которой он не притронулся, и лежал вскрытый пакет с сургучом. Увидел меня, отложил ложку.

— Прошение на ключ от комнаты масок, — я не села, потому что он не предложил. — Марта отказала.

Он взял бумагу, прочитал, не поднимая бровей.

— Марта отказала не мне, — я добавила ровно столько вежливой жестокости, сколько позволял этикет. — Вам, командор. И мне заодно. Договор мой, реестр ваш, ключ у нее. Если вы не подпишете, я завтра поеду в совет просить разрешения. Печать стражи на моем пропуске, советская печать на решении. Это два дня и три подписи. Я подожду.

Он откинулся на спинку скамьи, и я впервые увидела, как у него двигаются желваки. Не злость. Счет в голове. Радан считал, во что ему обойдется мой выезд в совет и чьи подписи придется собирать по дороге.

— Сядь, — сказал он наконец.

Я села. Каша в его тарелке была моя, я узнала репу. Он заметил, я заметила, что он заметил, и на секунду мы оба зависли на этой мелочи.

— Ключ получишь при мне, — он подвинул прошение к себе и достал из ящика стола свою тонкую черную палочку-печать. — Свидетели я и Брин. Стража у двери. И я буду рядом, когда ты откроешь сундук.

— Зачем?

— Потому что в комнате лежат не только гильдейские маски.

Он прижал печать к бумаге, и я увидела, как на сургуче отпечатался маленький дракон с обломанным хвостом. Я знала этот герб, его знала вся северная стража.

— Командор, — я сказала тихо, чтобы голос не прыгнул. — Мне нужен реестр, а не ваши тайны.

— Тайны лежат рядом с реестром, — он подул на печать. — И я хочу знать, что ты их увидишь и не побежишь в совет с ними раньше меня.

Мы смотрели друг на друга через стол. Я чувствовала запах его мыла, холодного, мятного, и под ним старой кожи. Он был мне должен ответ. Я была ему должна молчание. Мы оба знали, что долги у нас разной длины.