Там, где мавка бродит

— Это правда.

Тихон удовлетворённо поднял хвост.

— То-то же.

Лука задержался в сенях.

— Я всё-таки пойду. Машина ждать не будет.

— Ты уверен? — спросила Яра.

Он удивился.

— За меня беспокоишься?

— Скорее за машину. Вдруг она правда утопленник.

— Я польщён.

Тихон посмотрел на него.

— Не трогай иней голыми руками.

Лука медленно повернулся.

— Почему у меня ощущение, что ты знаешь больше, чем говоришь?

— Потому что я знаю больше, чем говорю.

— А сказать?

— Нет.

— Удобная позиция.

— Долгая жизнь учит удобству.

Лука закатил глаза.

— Ладно. Если что — ракушка у тебя есть?

— У меня нет ракушки.

— Точно. Надо будет сделать. Пока просто ори громко. Я услышу, если лес не будет против.

— Очень надёжно.

— Я тоже так считаю.

Он вышел. Дверь закрылась. Дом сразу стал тише.

Яра осталась одна с Тихоном, тёплой кухней, чужими тайнами и собственным сердцем, которое никак не хотело успокаиваться.

Она прошла в комнату Нины.

Теперь там было темнее. В окне отражалась лампа, и Яра видела в стекле себя: мокрые волосы, усталое лицо, красные бусы на шее. За отражением — чёрный двор, рябина, туман. Ей на миг показалось, что у забора мелькнули маленькие глаза, но она решила не проверять. В Моревице слишком многое отвечало, если на него смотреть.

Яра села у столика Нины.

Очки. Свеча. Шкатулка. Тетради.

Она долго не решалась открыть их. Казалось, это будет почти неприлично. Как читать чужой дневник. Как залезть в карман пальто умершего человека. Но Нина оставила дом ей. Дом пустил её. Тихон не запретил.

— Можно? — спросила она, не оборачиваясь.

Кот сидел на кровати, поджав лапы.

— Если спрашиваешь — можно.

— А если не спрашиваю?

— Тогда получаешь по рукам.

Яра осторожно развязала верёвку.

Верхняя тетрадь оказалась не дневником. Там были записи о травах, погоде, приметах, каких-то людях: у Марфы снова сон с белой птицей, у Камневых тянет водой из погреба, Лука принёс железную дрянь, велела убрать с порога. Яра невольно улыбнулась.

Под тетрадями лежал конверт.

На нём аккуратным почерком было написано:

Ярославе. Если вернётся.

Не если приедет.

Если вернётся.

Яра положила конверт на стол и несколько секунд просто смотрела на него.

Потом открыла.

Бумага внутри была сложена вчетверо. Пахла сухой мятой и старым шкафом.

Почерк Нины был ровный, но в некоторых местах буквы дрожали.

Ярушка моя.

Если ты читаешь это письмо, значит, дом тебя пустил. Значит, ты всё-таки вернулась.

Я очень ждала тебя. Не буду врать — ждала каждый год. Весной думала: может, летом. Летом думала: может, к осени. Осенью думала: может, на первый снег. Потом снова ждала весны.

Не сердись на себя, если я не дождалась. Старые люди умеют ждать дольше, чем им положено, но не бесконечно.

Я не злилась, что ты не приезжала. Ты была ребёнком, потом выросла, а взрослые вокруг тебя слишком хорошо умели молчать. Я тоже молчала. За это прошу прощения.

Тебя берегли, Ярушка. Как умели. Не всегда правильно. Иногда любовь становится похожа на клетку, если человек слишком боится потерять.

Твой отец боялся.

Я боялась тоже.

А твоя мать хотела, чтобы ты жила.

Если тебе скажут, что Велена бросила тебя, не верь. Если скажут, что она выбрала реку вместо дочери, не верь. Если скажут, что Завесины только и умеют, что губить тех, кого любят, — не верь сразу. Правда у нас в роду тяжёлая, но не всякая тяжесть — вина.

Мне жаль, что мы не свиделись. Очень жаль. Я хотела увидеть, какой ты стала. Хотела услышать твой голос не по телефону. Хотела сварить тебе чай с малиной и сказать, что бусы тебе всё ещё идут, даже если ты думаешь, что они бабушкины.

В нижнем ящике комода я оставила то, что могла сохранить без книги. Остальное ищи не одна.

Не ходи к воде, если зовут.

Не отвечай голосу, пока не узнаешь, кто спрашивает.

Не верь тем, кто говорит, что судьба уже решена.

И, пожалуйста, покорми Тихона. Он будет делать вид, что ему всё равно, но это неправда.

Я любила тебя все эти годы.

Баба Нина.

Яра дочитала до конца.

Сначала ничего не произошло.

Она просто сидела и смотрела на бумагу. Буквы расплывались, но она не сразу поняла почему. Потом первая слеза упала на край письма, и Яра испугалась, быстро отодвинула лист, чтобы не испортить.

И всё сорвалось.

Не красиво. Не тихо. Не так, как плачут героини в книгах, уронив одну слезу на письмо. Яра закрыла лицо руками и заплакала так, будто только теперь поняла: Нина правда умерла. Не держалась, не ждала, не пока. Умерла. И всё это время ждала её. Не обвиняла. Не вычёркивала. Хранила рисунки, бусы, память. Надеялась на лето, осень, первый снег.

А Яра не приезжала.

Тихон спрыгнул с кровати. Неслышно подошёл к её ногам и сел рядом.

— Я не знала, — прошептала Яра сквозь слёзы.

— Знаю.

— Я думала… потом. Всё время потом.

— Люди часто думают потом, когда боятся сейчас.

Она опустила руки. Глаза жгло. Нос заложило. В горле стоял ком.

— Она правда меня ждала?

Тихон посмотрел на неё почти сердито.

— Дурная ты девка. Весь дом тобой набит.

Он прыгнул на сундук у стены, потом на комод и лапой толкнул нижний ящик.

Ящик выехал сам.

Внутри лежали фотографии.

Много.

Яра с дрожащими руками достала первую.

Маленькая она на крыльце. Лет пять. В красных бусах, с венком из одуванчиков, смешная, серьёзная, с вымазанными коленками. Рядом Нина, улыбается. На другой — Яра рисует за кухонным столом, высунув язык от усердия. На третьей — стоит у рябины, держит в руках котёнка. Серого, слишком пушистого.

— Это ты? — спросила она, всхлипнув.

Тихон отвернулся.

— Молодость — дело унизительное.

Яра неожиданно хрипло засмеялась сквозь слёзы.

Под фотографиями лежали рисунки.

Кривой дом. Река синей полосой. Огромное дерево. Бабушка с треугольной головой. Папа — высокий, с квадратными плечами. Мама — почему-то зелёная, с длинными волосами. И маленькая Яра между ними, в красных бусах.

На обороте одного рисунка Нина написала:

Яра сказала: Когда вырасту, буду жить у реки, но папе не скажем.

Яра прижала рисунок к груди.

Боль была такой большой, что в ней вдруг нашлось место и смеху, и нежности, и злости на Павла, и любви к Нине, и ужасу перед тем, что ещё предстоит узнать.

За окном что-то стукнуло.

Раз.

Потом ещё.

Тук.

Тук-тук.

Яра подняла голову.

Сначала она увидела только тёмное стекло и своё отражение. Потом у нижнего края окна появились две круглые светлые точки.

Глаза.

Потом ещё пара.

И ещё.

Тихон медленно повернул голову.

— Только не это.

За окном на подоконнике сидел Шиш.

Мокрый, взъерошенный, с шишечной мордой и выражением существа, которое считает себя гениальным. Рядом на ветке рябины висел вниз головой Писк. Листушка выглядывала из-за куста, держа в руках мокрый гриб. Корч стоял внизу, скрестив тонкие ручонки, и явно руководил операцией.

Шиш расплылся в улыбке и прижал лицо к стеклу.

Яра вздрогнула.

— Что они делают?

— Срамятся, — сказал Тихон.

Шиш постучал костяшками по стеклу и сделал страшную рожу: вытаращил глаза, растянул рот до ушей, высунул тонкий язык.

Писк сверху пискнул:

— Весело?

Яра моргнула.

— Что?

Листушка подняла гриб двумя руками, как торжественный дар.

— Мы принесли утешение!

Корч снизу буркнул:

— Я говорил, надо было практичное. Картошку, например.

— Где мы возьмём картошку? — возмутился Шиш через стекло. — Мы лесные, а не погребные.

— У Камневых погреб есть, — сказал Писк.

— У Камневых топор есть, — ответил Корч. — Думай головой, пока она у тебя есть.

Яра смотрела на них с таким потрясением, что слёзы на щеках начали высыхать сами.

Шиш снова постучал.

— Ты плакала.

Яра вытерла лицо рукавом.

— И что?

— Нехорошо.

— Почему?

— Мокро в доме и без тебя.

Листушка ткнула грибом в стекло.

— Это красивый гриб.

— Он ядовитый? — спросила Яра.

Листушка задумалась.

— Для кого?

Тихон тяжело спрыгнул на пол и подошёл к окну.

— Вон.

Шиш обиделся.

— Мы её веселим!

— Вы её добиваете.

— Но уже не плачет!

Яра неожиданно засмеялась.

Сначала тихо. Потом громче. Смех вышел неровным, с всхлипами, совсем не радостным, но настоящим. Она сидела на полу среди фотографий, письма, детских рисунков и смеялась, потому что за окном нечисть пыталась развеселить её мокрым грибом, страшными рожами и обсуждением картошки у Камневых.

Тихон посмотрел на неё, потом на блудней.

— Один гриб. И уходите.

Листушка просияла.

— Она возьмёт?

— Я не буду брать неизвестный гриб из рук лесной нечисти, — сказала Яра.

— Умнеет, — заметил Корч.

— Положите на крыльцо, — велел Тихон. — Я потом проверю.

Писк перевернулся на ветке.

— А можно мы ещё камень покажем? Он исчезающий.

— Нет, — сказал Тихон.

Шиш уже достал камень.

— Смотри!

Он торжественно подкинул его.

Камень не исчез.

Он перелетел через подоконник, ударился о край ведра, стоявшего у стены снаружи, и ведро с грохотом покатилось по крыльцу.

Где-то в соседнем доме залаяла собака.

Писк восторженно заверещал:

— Исчезло ведро!

Корч схватился за голову.

Тихон закрыл глаза.

Яра смеялась так, что снова плакала.

Но теперь иначе.

**** **** ****

Мастерская Луки стояла на краю деревни, там, где последние дома уже уступали место лесу. Это было низкое строение с пристройкой, двумя разными дверями, покосившейся крышей и окном, из которого всегда просачивался то жёлтый свет, то синий электрический отблеск, то дым, пахнущий жжёной проводкой.

На двери висела табличка, которую Лука сделал сам:

ЧИНЮ ВСЁ. КРОМЕ СУДЬБЫ. СУДЬБУ — ДОРОЖЕ.

Под табличкой кто-то приписал углём:

И ТО ПЛОХО.

Лука подозревал Ядвигу.

Во дворе стояла машина.

Чёрная. Старая. Тяжёлая. Не деревенская буханка, не ржавая легковушка, не тракторный гибрид, к каким он привык. Эта машина выглядела так, будто приехала из чужой дороги. Из места, где много тумана, мало людей и все обочины помнят плохие истории.

Капот был поднят. Внутри пахло маслом, сыростью и чем-то металлически-холодным.

Лука сунул голову под капот и поморщился.

— Ну ты и покойница.

— Починишь? — спросил голос за спиной.

Лука ударился затылком о крышку капота.

— Тьфу ты!

Он выпрямился и обернулся.

Хозяин машины стоял у ворот. Высокий, тёмный, в длинной куртке, с дорожной грязью на сапогах. Лицо резкое, спокойное, почти неподвижное. Волосы тёмные, влажные от тумана. Глаза — внимательные, холодноватые. Не злые. Хуже. Осторожные.

Лука видел таких людей редко, но не любил сразу.

Они выглядели так, будто сначала решают, где у тебя слабое место, и только потом здороваются.

— Ты всегда так бесшумно ходишь? — спросил Лука.

— Когда нужно.

— А когда не нужно?

— Тоже.

— Приятно. Очень располагает к доверию.

Незнакомец не улыбнулся.

— Машина?

Лука снова заглянул под капот.

— Машина у тебя как утопленник. Заводится нехотя, молчит мрачно, пахнет бедой. Но жить будет.

— Когда?

— Если не мешать — через час. Если стоять над душой — к весне.

— Хорошо.

Незнакомец отошёл к стене мастерской и встал там, сложив руки.

Лука посмотрел на него.

— Это ты сейчас не мешаешь?

— Да.

— У тебя странные представления о расстоянии.

— Мне нужно ехать сегодня.

— Всем нужно. Никто не едет. Это Моревица.

— Я не из Моревицы.

— Да я заметил. У нас местные хотя бы делают вид, что им стыдно за свои машины.

Незнакомец молчал.

Лука покопался в моторе, достал ключ, подкрутил, выругался, снова подкрутил.

— Имя-то у тебя есть? Или мне обращаться эй, мрачный?

Пауза.

— Демьян.

Рука Луки на секунду замерла.

Имя ничего ему не сказало. Но почему-то где-то глубоко шевельнулось неприятное чувство, как если бы он услышал знакомую мелодию задом наперёд.

— Просто Демьян?

— Демьян из Белого Яра.

— А-а, — протянул Лука. — Красиво. У нас тут в основном из Моревицы, из райцентра и из пошёл вон с моего огорода.

Демьян не ответил.

Лука снова полез под капот.

— К кому приехал?

— По делу.

— У нас все по делу. Даже мёртвые. Особенно мёртвые.

— Дорога к дому Завесиных далеко?

Инструмент выскользнул из руки Луки и звякнул о металл.

Теперь он выпрямился медленно.

— А тебе зачем?

Демьян смотрел спокойно.

— Надо.

— Очень развёрнуто. Почти исповедь.

— Я заплачу за машину.

— За машину — да. За дорогу к дому Завесиных — отдельно. И не деньгами.

Впервые на лице Демьяна мелькнуло что-то похожее на интерес.

— Чем?

— Ответом. Кто тебя к ним послал?

Демьян помолчал.

— Дорога.

Лука усмехнулся.

— Дорога у нас болтливая, но адреса обычно не сдаёт.

В мастерской стало холоднее.

Не сразу. Сначала Лука подумал, что открылась дверь. Потом заметил: дыхание перед лицом стало белёсым. Совсем чуть-чуть. Как зимой.

Но за окном была мокрая осень.

Он медленно посмотрел на лобовое стекло машины.

По внутренней стороне стекла расползался иней.

Тонкий, серебристый, как узор на старом зеркале.

Лука перестал улыбаться.

Иней собирался в линии. Линии — в отпечаток ладони.

Женской.

Узкой. Длиннопалой.

Демьян тоже посмотрел на стекло, но лицо его не изменилось. Будто он ожидал этого. Или привык.

Лука отступил от машины на шаг.

— Вот теперь, — сказал он тихо, — точно нехорошо.

В доме Нины Завесиной Яра в это время сидела на полу среди фотографий, держала в руках письмо бабушки и впервые за много недель не слышала капающей воды.

Она ещё не знала, что холод уже въехал в Моревицу на старой чёрной машине.

Главапятая

«Правда хуже редьки»

Ровно в три часа ночи в доме Нины кто-то постучал.

Яра проснулась не сразу. Сначала ей показалось, что стук приснился: будто в глубине сна кто-то шёл по мокрой дороге, касался палкой старых досок, считал шаги и никак не мог дойти до двери.

Тук.

Тук.

Тук.

Она открыла глаза.

В комнате было темно. Не совсем черно — окно мутно серело, как вода в ведре, оставленном под дождём. За стеклом стояла ночь, густая, неподвижная, деревенская. В городе темнота никогда не была такой полной: её всегда разрезали фары, вывески, окна соседних домов, свет из подъезда. Здесь же ночь лежала вокруг дома плотным слоем, будто Моревица на несколько часов ушла под воду.

Яра несколько секунд смотрела в потолок и пыталась понять, где находится.

Потом вспомнила.

Дом бабушки Нины. Моревица. Фолиант, которого уже не было. Тихон, оказавшийся не просто котом. Разговоры о берегинях, Моране, Нави и прочем, чему нормальный человек не должен был верить.

У двери сидел Тихон.

Он не спал. Его жёлтые глаза светились в темноте двумя ровными огоньками, а хвост был аккуратно обёрнут вокруг лап. Выглядел он так, словно всю ночь ждал именно этого стука.

— Вставай, — сказал он.

Яра зажмурилась.

Нет. Говорящий кот всё ещё не исчез. Значит, либо сон продолжался, либо безумие оказалось устойчивым.

— Который час? — спросила она хрипло.

— Три.

Яра нащупала телефон на тумбочке. Экран ослепительно вспыхнул в темноте.

03:00.

Ровно.

Стук повторился.

Тук.

Тук.

Тук.

Теперь уже не во сне. В дверь. Уверенно, спокойно, без всякого сомнения, что откроют.

Яра села на кровати, натягивая одеяло к подбородку.

— Почему, — пробормотала она, — всякая нечисть так любит приходить в три ночи?

Тихон повёл ухом.

— Я бы сейчас не спорил с той нечистью, которая пришла.

— А ты вообще когда-нибудь не споришь?

— Когда ем.

Из-за двери раздался голос:

— Ярослава. Открывай.

Голос был женский. Низкий, спокойный, немного хриплый. В нём не было просьбы. Так не звали в гости и не просили помощи. Так сообщали, что время вышло.

Ядвига.

Яра накинула свитер поверх футболки, нашла носки, один надела пяткой вверх, выругалась шёпотом и только потом пошла к двери. Тихон поднялся и двинулся за ней, но не вперёд. Он держался рядом — как будто не хотел оказаться между Ярой и тем, что стояло за порогом, но и оставить её одну тоже не мог.

Дверь открылась с долгим деревянным скрипом.

Ядвига стояла в темноте. На ней был длинный серый плащ, влажный по подолу. Белые волосы, собранные на затылке, выбились прядями у лица и в ночной темноте казались почти серебряными. В руке она держала старый фонарь с мутным стеклом. Внутри горел не огонь, а зеленоватый свет — слабый, дрожащий, похожий на светляка, пойманного в банку с речной водой.

Ядвига окинула Яру быстрым взглядом.

— Обувайся. Уходим.

Яра несколько секунд молча смотрела на неё. Сон ещё держался за плечи тяжёлой ватой, злость — за горло.

— Вот обязательно было в три ночи? — спросила она. — У вас тут у всех расписание такое? Полночь занята, два неудобно, приходим в три, чтобы человек уже точно ничего не соображал?

Тихон издал короткий звук, похожий на кашель.

Ядвига не улыбнулась.

— Три ночи — это не расписание.

— А что?

— Порог.

Яра нахмурилась.

— Между чем и чем?

— Между Навью и миром живых, — сказала Ядвига. — В это время граница тоньше всего. Мёртвые ещё не ушли вглубь, живые ещё не вернулись к утру. Всё, что хочет пройти, ищет щель.

В доме стало тише.

Даже старые доски под ногами будто перестали поскрипывать.

Яра почувствовала, как сон окончательно уходит. На его месте осталась холодная ясность.

— Очень обнадёживающе, — сказала она. — То есть сейчас самое подходящее время, чтобы куда-то идти?

— Самое подходящее время, чтобы тебя отсюда увести.

Ядвига вошла без приглашения. Её фонарь осветил сени, старые стены, бабушкины крючки у двери, полку с пустыми банками и засохшими травами. Дом Нины в этом свете показался не просто старым, а уставшим. Как будто за последние сутки он постарел ещё на несколько лет.

Яра быстро оделась. Пальцы путались, молния на куртке не хотела застёгиваться, телефон дважды выскальзывал из руки. На экране не было сети. Обычная городская беспомощность в Моревице выглядела почти смешно: дорогой телефон, зарядка, банковская карта, документы — всё при ней, а защитить от ночи не могло ничего.

Тихон тем временем следил за Ядвигой.

Она присела у порога и достала из кармана маленький мешочек из грубой ткани. Внутри что-то тихо звякнуло. Ядвига взяла щепоть серого порошка и рассыпала по полу.

Сначала ничего не произошло.

Потом щели между досками слабо засветились золотом.

Свет был неяркий, тёплый, будто где-то глубоко под домом тлели угли. Он пробежал от порога к стенам, поднялся по косякам, на миг задержался на дверной ручке и исчез.

— Что это? — спросила Яра.

— Замок.

— У нас уже есть замок.

— У вас железка. А это замок.

Тихон подошёл ближе, втянул носом воздух и нахмурился так, насколько вообще мог нахмуриться кот.

— Держать будет?

— Если дом не обидится на наследницу за поздние сборы.

Яра хотела возразить, но старая балка над головой тихо скрипнула. Она посмотрела вверх и решила не проверять, насколько у домов в Моревице развито чувство обиды.

Перед уходом Ядвига завязала на дверной ручке три красные нити и что-то прошептала. Слова были неразборчивыми, но от них у Яры по коже прошёл холодок. Нити затянулись сами. Дерево двери на мгновение потемнело, потом по нему прошла едва заметная рябь, словно дом вздохнул.

Яра обернулась уже снаружи.

Дом бабушки Нины стоял на краю Моревицы, низкий, тёмный, с маленькими окнами. В одном окне на миг дрогнул слабый золотистый отблеск.

Будто дом смотрел им вслед.

Будто прощался. Но не надолго.

Она хотела спросить, вернётся ли сюда, но вопрос застрял в горле. Иногда молчание всех вокруг было честнее ответа.

Они пошли не к центру деревни, а в сторону леса.

Ночная Моревица была чужой.

Днём деревня казалась запущенной, сырой и недружелюбной, но всё же настоящей: дома, заборы, остановка, магазин, старые машины во дворах, спутниковые тарелки на крышах. Ночью всё это отступило. Остались только тёмные силуэты, мокрая дорога, низкий туман и редкие окна, за которыми никто не зажигал свет. Где-то вдали что-то блеснуло, как маленький огонек и потухло. Ядвига выругалась и ускорила шаг.

Туман лежал у земли неровными клочьями. Он цеплялся за заборы, за траву, за покосившиеся калитки. Иногда Яре казалось, что в нём что-то движется — маленькое, быстрое, осторожное. Но стоило посмотреть внимательнее, и движение исчезало.

Тихон шёл рядом. Не как обычный кот, который выбирает себе дорогу и отвлекается на каждый куст. Он двигался ровно, бесшумно, почти торжественно. В его присутствии Яре было не безопасно — после всего, что она узнала, слово безопасность стало слишком большим, — но спокойнее.

На краю деревни дорога сузилась. Заборы закончились. Начался лес.

Сначала несколько берёз, потом старые ели, потом ольха у канавы, потом густые кусты, переплетённые так плотно, будто лес не хотел пускать внутрь никого лишнего. Яра помнила эти места по детству. Тогда бабушка водила её сюда за малиной, грибами и травами. Лес пах солнцем, смолой, сухой земляникой, муравейниками.

Теперь он пах мокрой корой, дымом, грибами и чем-то горьким.

Фонарь Ядвиги светил странно. Не вперёд, как обычный фонарь, а будто внутрь темноты. Там, куда падал зеленоватый свет, ветки отступали сами, и под ногами проступала узкая тропа, местами выложенная плоскими камнями.

Яра была уверена, что этой дороги раньше не было.