Дневник потерянных дней

Смотрю на часы. 21:15. До полуночи — меньше трёх часов. До начала испытаний.

— Долго ещё? — окликает Виктор из-за спины.

— Не знаю. Может, до утра.

— Держись, Кравченко. Скоро испытания закончатся.

Возвращаюсь в операторскую. Сажусь. Дописываю в блокноте:

«Виктор сказал — держись. Скоро испытания закончатся. Ира, я тебя люблю. Если завтра всё будет хорошо — мы поедем за коляской. Если нет… пусть эти строки останутся. Хотя бы они.

Прячу блокнот. В операторской тишина. Я смотрю на пульт, на показатели, и жду.

25 апреля, 20:00. Заступил на смену. Мощность — 1600 МВт, снижают для испытаний. Давление — 160 атм, температура — 283°C. Всё в графике.

Вибрация. Датчики юго-восточного квадранта: +0.04 мм. Вчера было +0.03. Растёт. Записал в журнал. Начальник смены глянул, сказал: «Не отвлекайся на ерунду».

25 апреля, 21:30. Мощность упала до 1000 МВт. Давление — 155 атм. Температура — 279°C. Реактор остывает быстрее обычного. Я проверил параметры. Всё в пределах, но скорость настораживает. Дятлов лично ходит по операторской, отдаёт команды. Акимов за своим пультом, бледный.

25 апреля, 22:45. Мощность — 700 МВт. Давление — 145 атм. Температура — 270°C. Вибрация +0.05 мм. Выход за допуск. Я написал в журнале красным карандашом: «Требуется остановка снижения». Начальник смены прочитал, перечеркнул и написал: «Продолжать».

25 апреля, 23:50. Мощность — 200 МВт. Давление — 130 атм. Температура — 260°C. Реактор в режиме, которого никогда не было в инструкции.

Я пошёл в машинный зал. Гул изменился: стал ниже, глубже, будто стонет бетон. Приложил ладонь к стене — мелкая дрожь. Вернулся. Дятлов что-то доказывает Акимову. Акимов качает головой, но сдаётся.

«00:10. Мощность упала ниже регламента. Давление падает. Записал в журнале: «Аварийный режим. Немедленная остановка».

Акимов прочитал, посмотрел на меня. Я отвел взгляд. Он ничего не сказал.

01:00. Всё то же. Давление падает. Вибрация зашкаливает. Перестал писать в журнал — бесполезно. Пишу сюда.

01:10. Акимов подошёл, сказал тихо: «Кравченко, твои записи... спрячь. Могут пригодиться, товарищ Кравченко». Кивнул. Он отошёл.

Я сжал блокнот в кармане и замер. Я смотрю на пульт. За ним — Акимов. Он сидит, сгорбившись, обхватив голову руками. Такого я его ещё не видел. Обычно Акимов — собранный, подтянутый, голос ровный, как у диктора радио. А сейчас он похож на человека, которого только что вынули из-под пресса.

Решаю подойти. Не как подчинённый — как человек.

— Александр Фёдорович, — говорю тихо, чтобы никто из операторов не услышал. — Всё в порядке?

Он поднимает голову. Глаза красные, не то от бессонницы, не то от слёз. Я не знаю, плачут ли начальники смен. Наверное, да. Просто никто не видит.

— Кравченко, — говорит он. Голос сухой, вымученный. — Ты что, тоже сомневаешься?

— Я записываю вибрацию. Уже который день. Датчики в юго-восточном квадранте прыгают.

— Знаю. — Он тяжело вздыхает. — Знаю я про твою вибрацию. И не только я.

Он достаёт из кармана халата помятую пачку «Космоса», выбивает сигарету. Спички не слушаются, ломаются одна за другой. Я протягиваю свою зажигалку. Он щёлкает, прикуривает, затягивается глубоко, до хрипа.

— Что происходит? — спрашиваю. — Правду говорят, что эксперимент опасный?

— Правду? — Он усмехается, но смех выходит горьким. — Правду, товарищ Кравченко, никто не говорит. Никто не имеет права. Я сегодня в четырнадцать ноль-ноль докладывал Дятлову о состоянии блока. Он сбивчиво, с паузами, почти шёпотом выкладывает то, что видит. — Мощность мы снизили. Уровни в норме. Но реактор — он, как больной. В нём накопился ксенон, он отравлен. Если мы уроним мощность слишком низко, он может… погаснуть. А завести его заново — это часы, если не сутки. Испытания сорвутся.

— И что Дятлов?

— Он сказал: «Не вам решать. Программа утверждена, мы её выполним». Акимов стряхивает пепел прямо на пол — такого я за ним никогда не замечал. Он всегда был аккуратистом. — Я пытался возражать. Говорил, что 200 мегаватт — это ниже всякого регламента. Что реактор в таком режиме никогда не работал. А он…

Он замолкает. Сигарета догорает почти до фильтра, он не замечает.

— А он сказал: «Акимов, вы что, боитесь? Двадцатый съезд партии требует ускорения научно-технического прогресса». Вы представляете? Цитату из съезда — в ответ на технические доводы.

Я молчу. Что я могу сказать? Что он прав? Я инженер, а не политик.

— Дятлов хочет, чтобы реактор работал на двухстах мегаваттах. Не больше, не меньше. Для этого нужно вывести из зоны почти все стержни. Оставить штук двенадцать-пятнадцать, когда регламент требует тридцать минимум, — продолжает Акимов, глядя куда-то в пол, будто говорит сам с собой.

— Я говорю: опасно. Он говорит: выполняйте. Кто я после этого? Начальник смены или…

Он не договаривает. Закрывает лицо ладонями. Сидит так долго, секунд десять. Потом резко встаёт.

— Завтра в час двадцать три начнётся эксперимент, — говорит он, уже не глядя на меня. — У тебя ночная смена, Кравченко?

— С полуночи до восьми, — отвечаю.

— Хорошо. Смотри в оба. Если что — твои записи могут пригодиться. Не мне — я, может, не выживу. Но тем, кто будет разбираться после.

Он поворачивается и уходит в операторскую, не оглядываясь.

А я стою в коридоре, смотрю на закрытую дверь и чувствую, как внутри холодеет. «Не мне — я, может, не выживу». Он знает, на что идёт. Но всё равно идёт.

Историческая справка. Кнопка АЗ-5 (аварийная защита) была нажата в 01:23:40

Ирина

25 апреля 1986 года, пятница, утро

Просыпаюсь от того, что за окном сигналит машина. Гляжу — на улице «скорая» промчалась. Раньше их не было слышно.

Аркадия рядом нет. На тумбочке записка: «Ира, я люблю тебя. До субботы». Я улыбаюсь и кладу записку в тетрадь.

Встаю, иду на кухню. Ставлю чайник. Достаю градусник — красный, с узкой шкалой. Меряю температуру (говорят, что базальную лучше утром, ещё в постели). 36.7. Записываю в календарик, который привязала к холодильнику ниткой.

Сегодня решила пройтись до работы пешком. На проспекте Ленина очередь у хлебного магазина. Раньше такой не было. Две женщины в очереди переговариваются:

— Говорят, на станции что-то готовят. Учения какие-то.

— Учения? А почему тогда «скорые» по городу носятся?

— Мало ли.

Я прохожу мимо. Сама не знаю, что думать.

В саду сегодня 9 детей. Серёжи нет, и ещё двое не пришли. Вера Сергеевна встречает меня в коридоре.

— Ирина, ты слышала? В поликлинике очередь из родителей. Дети всё болеют и болеют, а врачи разводят руками. Говорят, аллергия.

— Может, действительно аллергия? — я пожимаю плечами.

— Не знаю. Всё странно.

В группе близнецы сегодня спокойные. Сидят рядом, не ссорятся. Саша рисует дом, Паша — небо. Я смотрю на них — и сердце замирает. Такие маленькие, а уже так много болеют.

После обеда я спускаюсь к автомату на первом этаже общежития, бросаю жетон и набираю номер станции. Долго жду. Потом щелчок, голос: «Слушаю».

— Аркаш, ты как?

— Нормально, Ир.

— У тебя голос… не такой.

— Устал. Смена длинная.

— Ты врёшь.

— Может быть. — В трубке пауза. — Но ты не волнуйся.

— А я и не волнуюсь, — говорю я, хотя волнуюсь.

— Тогда ладно. Завтра вернусь.

— Ты обещал коляску.

— Обещал. Поедем.

— Я люблю тебя, Аркаша.

— Я тебя тоже, Ира. Всё будет хорошо. Кладём трубки.

Я возвращаюсь в группу. Дети уже пьют кисель — сегодня вишнёвый, густой. Запах ягод смешивается с запахом мыла — мыли руки перед полдником. Я разливаю каждому в кружку. Дети пьют, улыбаются. Хоть что-то нормальное в этом странном дне.