Дневник потерянных дней

Он не говорит, но я знаю: что-то не так. Вчера гладила его рабочую куртку и в кармане нашла дозиметр. Маленький, круглый, с красной шкалой. Стрелка застыла между зелёным и жёлтым. Я подержала, положила. Ничего не сказала.

Куртка висит в прихожей, рукава свисают. Я часто её трогаю, когда его нет. Пахнет бензином и машинным маслом. И чуть-чуть — потом. Мужским, родным.

В обед зашла в «Светлячок» — присмотреть коляску. Белую, с кружевами. Продавщица, Зинаида Петровна, высокая женщина с седыми кудряшками, сказала: «Последнюю отдают. Уже несколько человек спрашивали, говорят, больше не завезут». Я попросила отложить до пятницы. Сказала, что приду с мужем.

Она вздохнула: «Удачи вам, молодая. Сейчас с колясками туго». Я заплатила задаток — двадцать рублей.

Смотрю в окно. За стеклом дети идут в школу. Город живёт своей жизнью. А я думаю: почему у меня такое чувство, что время уходит?

Вернулась домой. Аркаша ещё спал. Я села писать.

В нашей группе «Колокольчик» — 12 детей. Двое не пришли сегодня: у Серёжи температура и красные пятна на лице. Воспитательница из соседней группы, Валентина Ивановна, сказала: «Ветрянка». Но Серёжа болел ветрянкой два года назад. Я не стала спорить. Но внутри кольнуло — что-то здесь не так.

Близнецы Саша и Паша строят башню из кубиков. Башня падает, Саша плачет, Паша обнимает его: «Не плачь, я помогу». Я смотрю на них и думаю: хочу такого же. Хочу смотреть, как мой ребёнок спит — вот так же, как сейчас Аркаша. Беззаботно.

Дети идут на завтрак. Я помогаю нянечке раздавать кашу. Запах манки смешивается с запахом хлорки. Обычное утро. Но сегодня что-то не так. Не могу объяснить, что именно.

Потом занятия. Дети рисуют, я сижу рядом, поправляю карандаши. Близнецы сегодня спокойные, не ссорятся. Саша рисует дом, Паша — солнце.

После занятий — прогулка. На улице свежо, но дети бегают, играют в песочнице. Я смотрю на них и думаю о своём.

Возвращаемся в группу, я помогаю накрыть на стол к обеду. Дети едят суп, потом их укладывают спать. В тихий час я сажусь заполнять журнал.

После дневного сна — полдник. Я на кухне, разливаю компот. Яблоки пахнут свежестью, но в воздухе висит что-то металлическое, едва уловимое. Может, показалось. Дети уже сидят за столами, близнецы делят одно печенье на двоих.

После работы я всё же захожу на почту. Очередь — человек пять. Женщина передо мной отправляет посылку в Одессу. Беру бланк, пишу маме несколько строк: «Всё хорошо, работаем, скоро приедем». Не говорю ни про тревогу, ни про ссору.

Потом иду в аптеку на проспекте Ленина. Витрины пустоваты, но градусники есть. Покупаю — медицинский, с красной шкалой. И маленький календарик-карманник на 1986 год. Продавщица улыбается, но улыбка, кажется, натянутой.

— Для себя? — спрашивает.

— Да.

— Будьте здоровы.

Она отворачивается и кашляет — глухо, надрывно. В платке остаётся красное пятно. Я делаю вид, что не заметила.

Выхожу на улицу. Солнце садится. Аптеку уже закрывают, на дверях вешают табличку «Санитарный день». Продавщица кутается в платок и быстро идёт прочь.

Дома Аркадий ещё спит (у него ночная смена). Я сажусь рядом, глажу его по голове. Он вздрагивает, но не просыпается.

Вдруг — ни с того ни с сего — думаю: «А что, если субботы не будет?»

Мысль короткая, колючая. Я отгоняю её. Но она возвращается. Она вернётся ещё много раз.

Документальная вставка (архивная находка 2026 года)

Из газеты «Трибуна энергетика», 22 апреля 1986 года, стр. 2

«Энергоблок № 4 работает в штатном режиме. Коллективом смены инженера А.Ф. Акимова за первый квартал 1986 года достигнута выработка электроэнергии в 1,2 миллиарда киловатт-часов — на 3% выше планового задания. В честь 1 Мая коллектив АЭС взял социалистическое обязательство: обеспечить бесперебойную работу всех четырёх блоков в праздничные дни».

Из служебной записки о состоянии 4-го энергоблока (рассекречено в 2021 году):

«Хронология технологического процесса на 4-м энергоблоке ЧАЭС. 26 апреля 1986 года:

00:05 — начало снижения мощности реактора.

01:03 — мощность упала до 160 МВт.

01:23'41.5'' — массовый разрыв трубопроводов в нижней части юго-восточного квадранта активной зоны.

01:23'46'' — взрыв с выбросом активной зоны».

Глава 2

Аркадий

24 апреля 1986 года, четверг, день

Заступаю на смену в четыре, но прихожу раньше — в половине третьего. Люблю посидеть в операторской перед началом, один, без разговоров. Наливаю чай из титана — он здесь всегда горячий, с налётом накипи на стенках кружки.

Сегодня в блоке шумно. Готовятся к завтрашнему — будут снижать мощность, проверять турбогенератор. Я слышал в курилке: что-то насчёт «выбега ротора», какой-то эксперимент. Дятлов, говорят, лично руководит. Я не вникаю. У меня своя работа.

Сажусь за пульт, открываю журнал. Показатели за ночь — в норме. Кроме вибрации. Она никуда не делась.

Виктор появляется в половине четвёртого с двумя стаканами чая в железных подстаканниках.

— Держи. С сахаром, как ты любишь.

— Спасибо.

Он садится рядом, оглядывается по сторонам — проверяет, не подслушивает ли кто.

— Слышал про завтра? Будем мощность почти в ноль глушить. Говорят, Дятлов настоял.

— Акимов не хотел? — спрашиваю.

— Акимов всегда не хочет. Он пьёт чай, громко прихлёбывая. — Но делают по-другому.

Я молчу. Думаю о вибрации. О том, что реактор сейчас не спит. А завтра его будут дразнить снижением мощности.

— Слышишь гул? — спрашиваю.

Он прислушивается. В операторской — обычный шум: вентиляция, гудение приборов, где-то далеко удары молотка. Но я слышу этот низкий, ровный звук. Он идёт отовсюду.

— Нормально всё. Ёлки-палки, у тебя паранойя, Кравченко.

— Может быть.

Допиваю чай, достаю маленький чёрный блокнот — всегда ношу в кармане.

«24 апреля, смена началась.

Всё вроде в норме. Но вибрация сильнее.

Начальник смены отмахнулся: «Товарищ Кравченко, не отвлекайтесь»

А я смотрю на записи за прошлые дни. 22 апреля — вибрация. 23 апреля — вибрация. Сегодня — снова. Кажется, я схожу с ума.

Завтра с полуночи будут снижать мощность. Говорят, до двухсот. Зачем так низко? Я инженер, а не начальник.

В обед я ходил в столовую. Столовая второго блока помещалась в подвальном помещении: низкие своды, запах пережаренного масла и хлорки, длинные алюминиевые столы. В углу — титан с кипятком, рядом стопка алюминиевых кружек. Сегодня на обед давали гречку с котлетой и компот из сухофруктов. Я взял поднос, сел у окна — точнее, у забранного сеткой прямоугольника, выходящего во внутренний двор.

Там очередь из людей в синих халатах. Обсуждают выходные. Кто-то едет в Киев, кто-то на рыбалку. Я подумал: в субботу мы с Ирой тоже куда-нибудь поедем. За коляской. Белой, с кружевами.

Перед глазами встаёт её улыбка. Вчера вечером, когда я согласился на ребёнка, она улыбнулась и сказала: «Я знала, что ты не откажешься». Тогда я не понял, что она имела в виду. Теперь, наверное, понял.

В столовой я замечаю её случайно. Людмила сидела через два стола от меня. Её косынка сползла на затылок, открывая редкие светлые волосы, похожие на кукольные. Вокруг неё — пустота: никто не решался сесть рядом, будто боялись заразы. Напротив неё, через проход, двое инженеров перешёптывались, косясь в её сторону. Их голоса я разобрал позже, когда подошёл поближе. Перед ней — тарелка с гречкой и котлетой, но она не ест. Сидит, уставившись в стену, и машинально гладит себя по голове — там, где ещё недавно были волосы.

Я подхожу. В прошлом месяце мы разговаривали с ней в коридоре — она показывала дозиметр, надетый под халат, и говорила про фон за пятьдесят микрорентген. Теперь она боится даже смотреть на меня.

— Люда, — говорю тихо. — Как ты?

Она поднимает глаза. Жёлтые белки, как у старого человека. Хотя ей нет и тридцати.

— Ты не узнал меня, Кравченко? — Голос сухой, ровный, как у робота. — Я сама себя не узнаю. Вчера мылась — волосы лезут клоками. Смотрю в зеркало — а там чужое лицо. Бледное, как у покойницы.

— Врачи что говорят?

— А что врачи? — Она усмехается, но смех выходит страшным — без звука, только уголки губ дёргаются. Говорят: «нервы», «авитаминоз», «не выдумывайте». Я принесла дозиметр, показала — пятьдесят микрорентген в коридорах между блоками. Мне сказали: «Это погрешность. Не сейте панику».

— Тебя перевели?

— Перевели. В прачечную. Сказали — «для вашей же безопасности». Но я знаю правду: начальству не нужны свидетели. А я свидетель. И ты свидетель, Кравченко. Смотри, чтобы тебя тоже не спрятали.

Она встаёт, подхватывает поднос. Не сдает — просто ставит на соседний стол и идёт к выходу. На ходу оправляет косынку — я вижу её затылок: кожа в красных пятнах, как после ожога.

— Ты увольняешься? — кричу ей вслед.

— Уже уволилась. — Она останавливается в дверях, оборачивается. — Сегодня последний день. Уезжаю в Киев. К матери. Сказала — работу найду. Только бы выжить.

И уходит. Я смотрю на пустую дверь. В столовой гулко гремит посуда, кто-то смеётся, обсуждая выходные. Никто не обратил внимания. Никто не спросил, почему женщина в косынке уходит навсегда.

Рядом двое инженеров спорили о странных болезнях. Говорили тихо, оглядываясь по сторонам — не дай бог кто услышит и донесёт начальству.

— У моего соседа сын в больнице. Говорят, анализы плохие. Что-то с кровью.

— А у меня дочка кашляет кровью. Врачи разводят руками.

— Может, вода плохая?

— Может, воздух? Говорят, на станции что-то неладно.

Я молчал. Но думал: они правы. И никто не слушает. Я доел, отнес поднос с грязной посудой и вышел. Надо было идти в машинный зал. Но в голове всё ещё звучал их шёпот.

После смены куплю сирень. Скажу: «Давай родим ребёнка».

Прячу блокнот, встаю. Иду в машинный зал — туда, где гул громче всего. В воздухе — запах горячего металла и озона. Турбины работают ровно, но внизу, где бетон сходится со стенами, я слышу это: три удара, пауза, три удара. Как сердце.

Я кладу ладонь на бетон. Он холодный, но я чувствую мелкую вибрацию — как будто что-то большое перекатывается под нами.

— Ты чего, Кравченко? — окликает электрик, молодой парень с рыжими усами.

— Проверяю.

— Проверяй. Только без фанатизма.

Он уходит, посвистывая. Я остаюсь один. Достаю дозиметр — стрелка застыла между зелёным и жёлтым. 20 микрорентген.

Из-за турбины выходит Виктор. За последние дни он похудел, под глазами круги — видно, что не спит. В руках — телефонная трубка, которую он только что положил. Но соединение не прервалось — из мембраны доносится далёкий женский плач.

— Это ты? — спрашиваю.

— Жена звонила. — Он садится на корточки, прислоняется спиной к бетонной стене. — Говорит: «Витя, увольняйся. Уезжаем. Я слышала по радио про какие-то учения, но люди в очереди говорят другое». И плачет.

— А ты что?

— А я что? Я — как ты. Сказал: «Оля, не выдумывай. Всё будет хорошо». Но голос у меня дрожал. Она услышала. Сказала: «Ты врешь. Я по голосу чую». И тогда я… не знаю, Кравченко. Я впервые не нашёлся, что ответить.

Он замолкает. Смотрит на турбину. Она гудит ровно, мерно. Гул успокаивает. Или наоборот — нагоняет тоску.

— Я тебе завидую, — говорит он вдруг. — У тебя нет детей. А у меня двое. Сыновья в садик ходят. В тот самый, где твоя жена работает. Близнецы — Саша и Паша. И я думаю каждый день: что с ними будет? Если что-то случится?

— Ничего не случится, — говорю я. — Успокоятся начальники, мы проведём испытания, и будем жить дальше.

— Ты сам в это веришь?

Я молчу. Потому что не верю. Ни во что. Кроме вибрации. Она растёт. Я чувствую её даже сейчас, через бетон, через подошвы ботинок. А мы сидим на корточках и говорим о жизни, которой, может быть, уже нет.

— Знаешь, что жена сказала? — Виктор поднимает на меня глаза. В них — тоска и злость одновременно.

— Витя, если ты не вернёшься, я не прощу тебя. Не за смерть — за то, что бросил нас одних». Вот так. Не прощу. За то, что умру.

Встаёт, отряхивает халат. Идёт к выходу из машинного зала.

— Пойдём, Кравченко. Работа не ждёт.

Я иду за ним. В операторской тихо. Дятлов уже на месте, склонился над пультом, что-то показывает Акимову. Акимов кивает, но лицо у него белое, как мел.

Сажусь на своё место. Открываю журнал. Пишу:

24 апреля, поздно.

Датчики зашкаливают. Выход за допуск.

Написал в журнале: «Рекомендую остановить снижение».

Акимов потом перечеркнёт. Виктора жена плакала по телефону. Не знаю, что страшнее — плач или тишина.

Дописываю:

«Гул не утихает. Приборы показывают норму. Но я не верю приборам. Вечером позвоню Ире. Скажу, что люблю. На всякий случай. Потому что никогда не знаешь, какой день — последний.

«Ночная смена. Операторская 4-го блока.

Пусть видят. Пусть потом говорят — паникёр. Но я записываю.

Мощность снижают. Давление, температура — вроде в норме. А вибрация... Иглы прыгают чаще.

Акимов заглянул через плечо, подчеркнул цифру, написал на полях: «Погрешность прибора». И вышел. Я не стёр.

Был в машинном зале. Гул изменился — стал ровным, глухим. Приложил ухо к бетону. Слышу дрожь. Троичными толчками. Вернулся. Виктор спит на пульте. Дятлов ходит между рядами, голос командирский.

Снова проверил датчики — зашкаливают. Написал в журнале: «Рекомендую остановить снижение». Перечеркнут. Я знаю.

00:00. Началось.

Смотрю на цифры. Пальцы немеют. Не от холода.

Я закрываю блокнот. Прячу в карман. Иду в туалет, мою лицо холодной водой. Смотрю в зеркало. Там — чужой человек. Бледный, с красными глазами. Я не узнаю себя.

Евдокимов уехал сегодня днём. В его лаборатории теперь сидит молодая девушка в новом халате. Она улыбается, пьёт чай с печеньем. Спросила меня: «Вы чего такой хмурый? Скоро Первомай». Я не ответил.

Ирина

24 апреля 1986 года, четверг, утро

После завтрака, когда Аркадий ушёл на работу, я спустилась в вестибюль общежития. Телефон-автомат — красный, с круглым диском, на стене под расписанием киносеансов. Набрала номер мамы в Одессу. Долго шли гудки.

— Алло? — голос сонный, мама только встала.

— Мам, это я.

— Ира? Что случилось? Ты так рано…

— Ничего не случилось. Просто… хотела сказать. Аркадий согласился на ребёнка.

Пауза. Слышно, как мама зажигает газ на кухне, ставит чайник.

— Ну, слава богу, — говорит она. — А то я уж думала — он вообще против.

— Он боится.

— Чего боится?

— Не говорит. Но я знаю. На станции что-то неладно. Он возвращается поздно, злой. Ест плохо. А вчера я нашла у него в кармане дозиметр.

Мама молчит. Долго. Потом:

— А ты не думала уехать? В Одессу? Ко мне?

— У него работа. И у меня.

— Работа… — Мама вздыхает. — Ирка, вы же не в Сибири. Переведётся. А тут… я по телевизору слышала про «мирный атом». Они всегда так говорят перед тем, как что-то случится.

— Мам, ты всё паникуешь.

— Я мать. Это другое. — Она помолчала. — Ладно. Если ребёнок — я приеду. Помогу. Но ты береги себя.

— Хорошо.

— Ира…

— Что?

— Ты его любишь?

Я смотрю в запотевшее стекло окна. На улице уже тепло, тополя распустились. Где-то бежит мальчишка с портфелем, опаздывает в школу.

— Люблю, — говорю. — Сильнее, чем боюсь.

— Тогда всё будет хорошо. Материнское сердце чует.

Мы прощаемся. Я вешаю трубку, но долго стою, прижавшись лбом к холодному стеклу. Запах пластмассы, асфальта и первых листьев. В голове: «Материнское сердце чует». А что оно чует сейчас — моё, ещё не материнское, а только ждущее?

Прихожу в половине восьмого. В группе уже шумно — близнецы строят железную дорогу, девочки играют в куклы. Я села на корточки рядом со столиком, где Саша рисовал. Он сосредоточенно выводил коричневым фломастером дом — квадрат, треугольную крышу, окошко. Рядом с домом он нарисовал солнце — жёлтый круг с лучиками. А потом, ни с того ни с сего, дорисовал чёрную линию, падающую с солнца прямо на крышу.

— Саша, что это? — спросила я.

Он поднял на меня свои серые глаза и сказал:

— Солнце упало. Я замерла.

— Почему солнце упало?

— Оно заболело, — ответил он и переключился на другой листок.

Воспитательница Валентина Ивановна подошла, взяла рисунок, посмотрела и нахмурилась.

— Дети иногда такое рисуют, — сказала она негромко. — Не обращай внимания.

Но я не могла забыть. Весь день этот рисунок стоял перед глазами: чёрная линия, падающая с неба. В обед, когда дети уснули, я достала тетрадь и записала: «Саша сказал, что солнце упало. Может, это из-за того, что в городе всё болеют? Или он что-то видел по телевизору?» Я не знала. Но внутри заскребло.

Вешаю пальто, проверяю список: сегодня 10 детей из 12. Серёжи нет (всё ещё температура), и Леночка заболела — мать звонила, сказала, что у неё сыпь на спине.

— Что-то много больных, — говорит Вера Сергеевна, старшая воспитательница. — И всё с температурой, с пятнами.

— Может, эпидемия, — отвечаю, хотя думаю иначе.

Вера Сергеевна сегодня какая-то не в духе. Садится рядом, понижает голос:

— Ты слышала, что говорят в городе? У знакомых муж на станции работал, так он рассказывал — там что-то неладно. Всю ночь гудело, а к утру приехало много начальников. Какие-то испытания. Но люди боятся.

— Чего боятся? — спрашиваю.

— Не знаю. В воздухе пахнет чем-то странным, металлом. Я сама ничего не чувствую. А ты?

— Не знаю, — я пожимаю плечами. — Может, показалось. Вчера вечером, когда шла домой, вроде бы что-то такое… Но, может, ветер с завода.

— Вот и я думаю, — Вера Сергеевна вздыхает. — Но детей жалко. Столько болеют. Неужели всё совпадение?

В группе дети уже проснулись, близнецы делятся вагончиками. Саша говорит Паше: «Ты бери синий, а я красный». Мирно. Я смотрю на них и стараюсь не думать о странном запахе.

«Четверг, утро. В группе шумно. Саша и Паша поссорились из-за паровоза, потом помирились. Я смотрела на них и думала: вот так и мы с Аркадием. Поссорились — помирились. Теперь жду субботы.

Коляска в «Светлячке» меня ждёт. Белая, с кружевами. Имя придумала: если мальчик — Аркадий, если девочка — пусть будет похожа на меня.

Когда дети уснули в тихий час, я отпросилась у Веры Сергеевны и вышла в аптеку — хотела спросить про витамины. Аптека закрыта. На дверях табличка «Санитарный день». Странно, ведь санитарный день обычно по средам. Сегодня четверг. Я вспомнила ту продавщицу, которая кашляла кровью. Может, заболела. Может, закрыли из-за неё. За стёклами темно. Обычно здесь всегда горит свет. Сегодня нет.

В группе начинается полдник. Дети пьют компот — сегодня яблочный, с корицей. Запах корицы смешивается с запахом хлорки. Я наливаю каждому в кружку. Близнецы помогают друг другу застегнуть пуговицы на куртках после сна — трогательная возня.

После работы зайду на почту — отправлю письмо маме. Напишу, что у нас всё хорошо. Что суббота будет счастливым днём. Я хочу в это верить. Потому что если не верить — то зачем всё это? Я люблю свой сад. Я люблю Аркадия. Если это — последний спокойный день, пусть он запомнится.

Закрываю тетрадь, иду на кухню. Дети уже сидят за столами. Щемит. И не знаю — предчувствие или усталость.

Пока я заполняла на почте бланк, в очереди за моей спиной перешёптывались две женщины. Одна — в ситцевом платье, с рыжими выцветшими волосами, другая — в строгом костюме, наверное, из горисполкома.

— Моему мужу сказали срочно ехать на станцию сегодня вечером, — шептала первая. — Какие-то испытания. Он говорит, боятся.

— А мой вчера вернулся под утро, — отвечала вторая. — Глаза красные, трясётся. Я спросила, что случилось, а он: «Не спрашивай. И не вздумай никому рассказывать».

Я обернулась. Женщина в ситцевом перехватила мой взгляд и спросила:

— Ваш тоже на станции?

— Инженер. На четвёртом блоке.

Она кивнула, понимающе.

— Я Нина. А вас как зовут?

— Ирина.

Мы обменялись быстрым взглядом — тем особенным взглядом, когда не нужно слов. Она взяла меня за руку — ладонь была горячей и влажной.

—Звоните, если что. Я живу в соседнем подъезде. Она черкнула размашисто номер телефона. Я сжала в руке письмо маме и подумала: «А напишу-ка я ей правду». Но не написала. Нельзя. Никому нельзя.

Документальная вставка

Из служебной записки о подготовке к испытаниям на 4-м энергоблоке (25 апреля 1986 года):

«В соответствии с программой испытаний турбогенератора № 8, намечено снижение мощности реактора 4-го блока до 700 МВт с последующим выходом на 200 МВт. Проверка системы аварийного охлаждения реактора (САОР) в режиме "выбега ротора". Ответственный — заместитель главного инженера А.С. Дятлов. Начало — 25 апреля 1986 года, 00:00».

Из интервью оператора 4-го блока (2006 год): «Я запомнил этот гул. Я его и сейчас слышу, через 20 лет».

Глава 3

Программа первомайской демонстрации в Припяти (выдержка из агитбюро):

«Колонны демонстрантов проходят по проспекту Ленина. Приветствуем героических энергетиков, досрочно выполнивших план! Слава КПСС!»

Аркадий

25 апреля 1986 года, пятница, вечер

Заступаю на смену в восемь. На душе скребёт. Сегодня всё по-другому. В блоке тихо, но это не та тишина, когда всё работает как часы. Это тишина перед бурей.

В раздевалке я переодеваюсь медленнее обычного. Вешаю куртку на крючок, поправляю ремень. Перед глазами — лицо Ирины сегодня утром. Она улыбалась, провожая меня. Сказала: «Удачи». Я не ответил. Просто кивнул.

Виктор уже за пультом, пьёт чай. Кивает мне.

— Сегодня будут мощность до двухсот сбрасывать, — говорит он. — Эксперимент.

— Слышал.

— Дятлов, говорят, сам на пульте стоит.

Виктор оглядывается, понижает голос:

—Акимов пытался перенести испытания, но Дятлов настоял. Говорят, у них стычка была вчера вечером.

Я молчу. Акимов — грамотный инженер, опытный. Если он против, значит, есть риск.

— Акимов знает, что делает, — отвечаю я уклончиво.

— Знает. Только начальство не слушает, — вздыхает Виктор. — Ладно, твоё дело — за реактором следить, а не политику разводить.

Я не отвечаю. Сажусь за свой пульт, пробегаю глазами показатели. Мощность уже снижают — с двух тысяч до семисот. Давление в норме, температура тоже. Вибрация. Она никуда не делась. Проверяю датчики в юго-восточном квадранте — иглы прыгают чаще, чем вчера.

Рядом, за соседним пультом, молодой оператор нервничает. Перекладывает ручку с места на место.

— Ты чего? — спрашиваю.

— Да так. Испытаний боюсь.

— Бояться нечего. Делай, что говорят.

Но сам я боюсь. Не за себя. За Иру. За всех, кто останется, если что-то пойдёт не так.

Начальник смены подходит, смотрит через плечо.

— Что там у тебя, Кравченко?

— Вибрация выше нормы.

— Выше нормы? — он наклоняется к приборам. — Я не вижу отклонений. Работай.

— Но датчики…

— Датчики в порядке, — отрезает он. — У нас испытания. Не забивай голову.

Он уходит. Я сжимаю зубы. Достаю блокнот.

«25 апреля, вечер.

Начальник смены не слушает. Говорит — датчики в порядке. А иглы прыгают. Я же вижу.

Виктор советует: «Ты своё дело делай». С полуночи снижение до двухсот.

Если всё будет хорошо — вырву эти страницы. Если нет... (дальше строка зачёркнута, неразборчиво)

Перед сменой Ира звонила на станцию — из автомата в вестибюле общежития. Я слышал шум улицы в трубке, чьи-то голоса. Спросила: «Ты скоро вернёшься?» Я сказал: «В субботу». Пауза. «Я купила градусник, буду ждать». Что она имела в виду? Я не спросил. Не хотел показывать, что не понимаю.

Я не сказал ей, что боюсь. Только: «Я люблю тебя». И положил трубку. Потому что, если что-то случится — я хочу, чтобы это были последние слова.

Встаю, иду в машинный зал. Там гул сильнее, чем вчера. Лампы горят тускло, в воздухе пахнет озоном и горячей смазкой. Прикладываю ладонь к стене — вибрация чувствуется даже сквозь бетон. Бетон дрожит мелко-мелко, как от работающего насоса, но насосы здесь не работают. Мне кажется, что всё здание дышит.