Медовоглазка Кровавого

Я сжала подлокотники кресла.

- Мне все равно.

- Правда? - он медленно поднялся и достал из кармана телефон. Мое сердце замерло. Он набрал номер, и через секунду я услышала в динамике до боли знакомый голос моей мамы: "Алло?".

- Мама! - выкрикнула я, вскакивая с кресла.

Константин приложил палец к своим губам, призывая меня к молчанию, и сбросил вызов.

- Она волнуется, - сказал он просто, убирая телефон. - Не спит, не ест. Звонит тебе каждую минуту. А теперь представь, что с ней будет, если она узнает, что ее единственная дочь попала в беду? Или если с ней самой что-то случится? Несчастный случай. Утечка газа в квартире. Тормоза у машины отказали. В нашем городе такое случается сплошь и рядом.

Слезы ужаса покатились по моим щекам. Это был чудовищный, бесчеловечный шантаж. Он бил в самое больное место.

- Не смейте... не смейте ее трогать, - прошептала я, задыхаясь от бессилия.

- Я не буду, - его голос смягчился, стал почти вкрадчивым. - Если ты будешь хорошей девочкой, Асюта. Если будешь есть, спать и отвечать на мои вопросы, когда я их задам. Твоя жизнь и благополучие твоей матери теперь полностью в твоих руках. Выбор за тобой.

Он смотрел на меня, ожидая ответа. И я знала, что проиграла эту битву, даже не начав ее. Мой бунт, моя гордость - все это рассыпалось в прах перед угрозой жизни мамы.

Я медленно кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

- Вот и умница, - он удовлетворенно кивнул. - Завтрак остыл. Я прикажу принести новый.

Он вышел, оставив дверь незапертой. Но я знала, что это лишь иллюзия. Я подошла к подносу, который все еще стоял в коридоре. Дрожащими руками я взяла чашку с уже остывшим кофе и сделала глоток. Он был горьким. Как и мое поражение.

Глава 5. Правила игры. Константин

Я закрыл за собой дверь ее комнаты, оставив ее наедине с ее первым поражением. Я не чувствовал триумфа. Только холодное, трезвое удовлетворение от того, что первый этап пройден. Она поняла главное правило: сопротивление бесполезно и опасно для тех, кто ей дорог.

В кабинете меня ждал Серый. Он стоял у панорамного окна, глядя на лес. Мой разгромленный стол был уже убран, ковер вычищен. Идеальный порядок вернулся, но напряжение в воздухе можно было резать ножом.

- Что у нас? - спросил я, наливая себе эспрессо из кофемашины.

- Нашли одного из беглецов из сопровождения. Леху Шустрого, - доложил Серый, не оборачиваясь. - Вернее, то, что от него осталось. В лесополосе за городом. Две пули в затылок. Контрольный. Его убрали свои же, чтобы молчал.

Я сделал глоток обжигающего кофе. Значит, второй, его напарник, еще жив. И он - ключ к тому, кто дергает за ниточки.

- А второй?

- Ищем. Как в воду канул. Но мы перетряхнули все его контакты. Есть одна интересная деталь. За последнюю неделю он несколько раз созванивался с человеком Шилова.

Шилов. Конечно. Кто же еще. Этот шакал давно кружит вокруг моей территории.

- Это еще не доказательство. Могли просто бухать вместе.

- Могли, - согласился Серый. - Но вчера, за час до нападения, на счет его жены упала крупная сумма. С левого офшора. Того же, которым любит пользоваться Шилов.

Вот и все. Пазл сложился. Шилов купил моих людей, чтобы перехватить груз и одновременно подставить меня, показав, что я не контролирую собственную организацию. А звонок мне был верхом цинизма - прощупать почву, насладиться моментом.

- Я хочу второго. Живым, - повторил я свой вчерашний приказ. - И подготовь ребят. Мы нанесем Шилову визит. Очень скоро.

- Понял, - Серый наконец обернулся. - Как девчонка?

Я поставил чашку. На секунду перед глазами всплыло ее бледное лицо и полные ненависти янтарные глаза.

- Приходит в себя. Упрямая. Но понятливая, когда нужно.

Я сел за стол и включил монитор с системой наблюдения. Нашел ее комнату. Она сидела на полу у подноса с едой, который принесли по моему приказу, и медленно ела. Каждый кусок давался ей с видимым усилием. Она не сдавалась, она заключала сделку с дьяволом ради спасения матери. Это упрямство вызывало во мне странную смесь раздражения и уважения.

- Кость, что ты собираешься с ней делать дальше? - голос Серого был осторожным. Он единственный мог позволить себе задавать такие вопросы. - Шилов знает, что она у тебя. Он может попытаться ее достать.

- Он не посмеет сунуться на мою территорию. Здесь она в большей безопасности, чем где-либо еще. Пока она здесь, она мой рычаг давления. И моя страховка. Когда мы найдем второго предателя, она опознает его и тех, кто был с ним.

Это была логичная, прагматичная причина. Но я знал, что дело не только в этом. Мысль о том, чтобы отпустить ее, была неприятной. Она стала частью этого уравнения, переменной, которую я не хотел убирать.

- Ясно, - Серый кивнул, хотя я видел, что он не до конца убежден. - Ей что-нибудь нужно?

- Да, - сказал я, удивляя самого себя. - Съезди в город. Купи ей все необходимое. Одежду, помимо той, что уже есть. И... - я запнулся, - купи ей что-нибудь для рисования. Холсты, краски, карандаши. Она художник. Пусть будет чем-то занята.

Серый удивленно вскинул брови. Забота о пленниках не входила в мои привычки.

- Занятая заложница - спокойная заложница, - холодно пояснил я, скорее для себя, чем для него. - Меньше глупых мыслей о побеге. Выполняй.

Когда он ушел, я остался один на один с изображением на мониторе. Она доела, встала и подошла к окну. Стояла неподвижно, глядя на лес. Хрупкая фигурка в серой футболке, заключенная в золотую клетку. Мою клетку.

Я защищал ее. От Шилова, от последствий того, что она видела. Но делал это не из доброты. Я защищал свой ценный актив. Свою собственность.

Но глядя на ее одинокую фигуру, на то, как солнечный свет играет в ее медовых волосах, я впервые за долгие годы почувствовал, что мой холодный, выверенный расчет дает трещину. Эта девочка, Анастасия, была не просто активом. Она была живой, дышащей проблемой, которая вызывала во мне чувства, которым не было места в моей жизни.

И я понял, что игра, которую я затеял, становится намного сложнее и опаснее, чем я предполагал вначале.

Глава 6. Его странная забота. Анастасия

Дни слились в однообразную, тягучую рутину. Утро начиналось со щелчка замка и появления подноса с едой. Я ела. Механически, безвкусно, заставляя себя глотать каждый кусок, потому что знала - это цена маминого спокойствия. Потом я часами сидела у окна, глядя на равнодушные сосны и патрулирующих периметр охранников. Я изучала их смены, их маршруты, хотя умом понимала - побег невозможен. Это было просто занятие, способ не сойти с ума от бездействия и страха.

Константина я больше не видела. Но я чувствовала его незримое присутствие. В том, как идеально подобрана для меня одежда. В том, как в ванной появляются именно те средства, которыми я привыкла пользоваться. И, конечно, в ледяном глазке камеры, который, я знала, постоянно смотрит на меня. Он наблюдал, изучал, контролировал каждый мой шаг.

На третий день моего заточения произошло нечто странное. Днем в коридоре послышались шаги, но не его властные и тяжелые, а чьи-то другие. Дверь моей комнаты открылась, и на пороге появился тот самый мужчина, что заталкивал меня в машину. Серый, кажется, так назвал его Константин. Он не смотрел на меня, его лицо было каменно-непроницаемым. Без единого слова он занес в комнату большой мольберт, несколько туго натянутых холстов и огромную деревянную коробку. Поставив все это у окна, он так же молча удалился, закрыв за собой дверь.

Я несколько минут смотрела на эти предметы, не решаясь подойти. Это ловушка? Очередная изощренная игра моего похитителя? Зачем ему это? Чтобы я нарисовала портреты тех, кого видела?

Но любопытство и тоска по своему ремеслу пересилили. Я медленно подошла к коробке и подняла крышку. Запах... Этот густой, терпкий, волшебный запах масляных красок и льняного масла ударил в нос, и у меня перехватило дыхание. Я провела пальцами по рядам тюбиков с красками всех мыслимых и немыслимых оттенков, коснулась щетины новых кистей, палитры из гладкого дерева. Внутри, под всем этим богатством, лежали альбомы с плотной бумагой и наборы угольных карандашей.

Он дал мне мой мир. Частичку моей души, которую, как я думала, он отнял навсегда.

Слезы снова подступили к горлу, но на этот раз это были не слезы страха или отчаяния. Это было что-то другое, сложное, смесь горькой благодарности и жгучей ненависти. Он сломал меня угрозой в адрес мамы, а теперь протягивал пряник. Жестокий, расчетливый манипулятор.

Но я не могла устоять. Это было сильнее меня. Это было как дать глоток воды умирающему от жажды.

Я установила мольберт у окна. Закрепила на нем холст. Выдавила на палитру краски - ультрамарин, изумрудную зелень, сиену жженую, белила. Взяв в руки кисть, я почувствовала, как по телу прошла знакомая, почти забытая за эти дни дрожь вдохновения. Пальцы сами вспомнили, как держать инструмент.

И я начала рисовать. Я рисовала то, что видела каждый день, - вид из окна своей тюрьмы. Могучие, устремленные в небо стволы сосен, залитые солнечным светом. Пронзительно-синее небо между их темно-зелеными лапами. Я вкладывала в каждый мазок всю свою тоску по свободе, всю свою любовь к жизни, к природе. А потом, взяв почти черную краску, я резкими, злыми мазками нанесла поверх этого умиротворенного пейзажа высокий, глухой забор. И поверх него - тонкие, хищные росчерки колючей проволоки, которая уродливым шрамом перечеркивала красоту мира.

Моя картина была моим криком. Моим безмолвным протестом. Я рисовала, забыв о времени, о еде, о камере в углу. Я была там, на холсте, в этом лесу, одновременно свободная и запертая.

Я не услышала, как открылась дверь. О его присутствии я узнала, когда за спиной упала тень, а воздух наполнился знакомым ароматом его парфюма. Я замерла, кисть застыла в миллиметре от холста. Сердце бешено заколотилось.

Он подошел ближе, обошел мольберт и встал напротив меня, по другую сторону моего творения. Я видела его сквозь еще не до конца прописанные ветви сосен. Он долго молчал, его темные глаза внимательно изучали холст, каждый мазок, каждый оттенок. Его лицо было, как всегда, непроницаемым. Я не могла понять, о чем он думает. Гневается? Доволен?

- Сосны, - наконец произнес он тихо. Это был не вопрос, а констатация.

Я не ответила, лишь крепче сжала кисть.

Он перевел взгляд с картины на меня. И в этот момент я почувствовала себя абсолютно голой. Он смотрел не на мое лицо, не на одежду. Он смотрел мне прямо в душу, которую я только что выплеснула на этот кусок белой ткани. Он все понял. И красоту, и боль, и ненависть.

Его взгляд задержался на моих пальцах, испачканных краской, потом снова поднялся к глазам. В его темных зрачках я на долю секунды увидела что-то новое. Не угрозу. Не власть. Что-то похожее на... интерес. Глубокий, почти хищный интерес.

Не сказав больше ни слова, он развернулся и вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь.

А я осталась стоять перед своим творением, тяжело дыша. Воздух в комнате все еще пах его парфюмом, а перед глазами стоял его взгляд. И я поняла, что с этой минуты между нами что-то изменилось. Наша немая война перешла на новый уровень. И я, сама того не желая, только что показала своему врагу свое самое мощное оружие и свою самую большую уязвимость.

Глава 7. Девочка с кистью. Константин

Весь день я провел на иголках. Информация, полученная от Серого, запустила цепную реакцию. Мы поднимали все связи, прослушивали десятки телефонов, просеивали тонны бесполезной информации в поисках одной крупицы - местонахождения второго предателя, Витька Хромого. Он был последним звеном, ведущим к Шилову. И он был трусом, я это знал. А трусы, загнанные в угол, либо делают глупости, либо начинают говорить.

Мой телефон разрывался от звонков и сообщений в зашифрованных чатах Telegram. Отчеты, доклады, вопросы. Я отдавал приказы холодно и четко, как хирург со скальпелем. Перекрыть выезды из города. Проверить все вокзалы и аэропорты. Надавить на его подружку. Встряхнуть всех барыг, у которых он мог бы раздобыть фальшивые документы. Машина моей империи работала на полных оборотах, перемалывая судьбы и жизни ради одной цели - найти и наказать.

Но сквозь этот гул деловой активности, сквозь цифры и факты, в моей голове постоянно всплывал другой образ. Девочка с кистью в руке и ненавистью в янтарных глазах.

Я сам не понял, зачем пошел к ней. Сказал себе, что нужно проверить, как действует мой план по "умиротворению". Убедиться, что она занята и не строит планов побега. Ложь. Чистейшая ложь самому себе. Мной двигало простое, почти животное любопытство.

Когда я вошел, она не услышала. Она вся была там, в своем мире из красок и образов. Я замер за ее спиной, глядя на холст. И на мгновение забыл, кто я и зачем здесь.

Картина была... сильной. В ней не было ученической робости. Была страсть, боль и ярость. Она нарисовала не просто пейзаж. Она нарисовала свою душу - прекрасную, рвущуюся на свободу, и мою клетку, которая эту душу сдерживала. Она бросила мне вызов. Не словами, которые я мог бы пресечь, а чем-то более глубоким. Искусством.

- Сосны, - сказал я, просто чтобы нарушить тишину, чтобы вернуть нас обоих в реальность.

Когда она обернулась и наши взгляды встретились, я увидел в ее глазах не только страх, но и гордость. Она не стыдилась своей работы. Она знала, что я все понял. И в этот момент я почувствовал укол чего-то, что давно считал атрофированным, - уважения.

Я ушел, потому что оставаться было опасно. Не для нее. Для меня. Рядом с ней моя привычная броня из цинизма и контроля давала трещины. Она была слишком настоящей для моего мира симулякров и предательства.

Вернувшись в кабинет, я снова открыл систему наблюдения. Она еще какое-то время стояла неподвижно, а потом снова взялась за кисть. С еще большим ожесточением.

Краски, которые я приказал купить, чтобы ее занять и успокоить, стали ее оружием. Ирония.

Вечером, когда на лес за окном опустились сумерки, зазвонил телефон. Звонил Серый. Я без колебаний ответил на звонок.

- Мы его нашли, - без предисловий сказал он. - Засел в мотеле на выезде из города. Готовится рвать когти.

- Один?

- С ним двое. Похоже, люди Шилова. Прикрывают его или ждут удобного момента, чтобы заткнуть, как и первого.

- Берите его, - приказал я. - Людей Шилова - в расход. Хромого мне доставить теплым. В наш старый склад на реке. Я скоро буду.

- Будет сделано.

Я нажал на красную кнопку сброса. Адреналин ударил в кровь. Охота подходила к концу. Пора было выходить на сцену.

Я поднялся, надел пиджак, проверил пистолет в кобуре под мышкой. Все как всегда. Привычный ритуал перед грязной работой. Но, проходя по коридору мимо ее двери, я остановился. Из-за двери не доносилось ни звука. Я знал, что она там. Рисует, или спит, или просто смотрит в темноту. Живет в своем маленьком, искусственно созданном мире, не подозревая, что в нескольких километрах отсюда сейчас начнется перестрелка, прольется кровь. И все это из-за того, что она оказалась не в том месте не в то время.

Я защищал ее, держа взаперти. Но на самом деле я был эпицентром той бури, от которой ее прятал.

Я усмехнулся своим мыслям. Сентиментальность. Непозволительная роскошь.

Я спустился к выходу, где меня уже ждала машина. Пора было напомнить этому городу, кто такой Константин Кровавый. Но почему-то, выезжая за ворота своего неприступного дома, я думал не о предстоящей расправе, а о том, какую картину моя Медовоглазка нарисует завтра.

Глава 8. Между страхом и жалостью. Анастасия

После его ухода я еще долго не могла прийти в себя. Я вернулась к холсту, но руки дрожали, а мысли путались. Его взгляд, изучающий, глубокий, лишенный привычной угрозы, преследовал меня. Он не сказал ничего плохого, не угрожал, но его молчаливый визит выбил меня из колеи сильнее, чем любая перепалка. Он вторгся в мое единственное убежище - мой мир красок - и оставил там свой след.

Весь остаток дня я рисовала. Это был единственный способ выплеснуть эмоции, которые разрывали меня изнутри. Я закончила картину с соснами и забором и тут же поставила новый холст. На нем я начала рисовать портрет. Не его. Себя. Такой, какой я себя видела в отражении зеркала - с огромными, испуганными глазами, в которых застыл немой вопрос.

Ночь опустилась на дом незаметно. Я не стала включать яркий свет, оставив лишь ночник у кровати. Его мягкий свет создавал в огромной комнате уютный полумрак, в котором было не так страшно. Я приняла душ, надела одну из шелковых пижам, которые казались мне формой для заключенных, и легла в постель. Но сон не шел.

Каждый шорох за дверью заставлял меня вздрагивать. Я прислушивалась к тишине дома, пытаясь угадать, где он, что делает. Уехал ли он по своим кровавым делам или находится здесь, в этом же здании, за одной из стен?

Было далеко за полночь, когда я услышала звук подъезжающей машины, потом тихий хлопок двери. Шаги. Тяжелые, неровные. Они приближались по коридору к моей комнате. Я замерла, вцепившись в одеяло. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его стук слышен по всему дому.

Шаги замерли у моей двери. Я затаила дыхание. Последовал щелчок замка. Дверь медленно, со скрипом, открылась.

В проеме стоял он. Константин.

Он был не похож на себя. Пиджак расстегнут, волосы в беспорядке. Он тяжело опирался рукой о дверной косяк, и в тусклом свете ночника я увидела, что левый рукав его белоснежной рубашки пропитан чем-то темным. Кровью.

- Свет, - прохрипел он.

Я, оцепенев, смотрела на него, не в силах пошевелиться.

- Включи свет, Настя, - повторил он, и в его голосе прозвучали незнакомые нотки усталости и боли.

Как во сне, я протянула руку и щелкнула выключателем бра над кроватью. Комнату залил более яркий свет, и я ахнула. Его лицо было бледным, на скуле - свежая ссадина. Но самое страшное - это рукав. Кровь уже начала подсыхать, но в одном месте проступило свежее, алое пятно.

Он сделал шаг в комнату, потом еще один, и пошатнулся. Я инстинктивно вскочила с кровати и подбежала к нему, подхватив под здоровую руку. От него пахло порохом, ночным холодом и виски.

- Вы ранены, - прошептала я, сама не узнавая свой голос.

- Царапина, - отмахнулся он, но тут же поморщился от боли.

Он был тяжелым, и я с трудом довела его до кресла у окна. Он рухнул в него, откинув голову на спинку и прикрыв глаза. Дышал он тяжело, с присвистом.

- Вам нужен врач, - сказала я, стоя над ним. Страх смешался с чем-то другим. С непонятной, неуместной жалостью.

- Никаких врачей, - он открыл глаза. Взгляд был мутным от боли. - В ванной... аптечка. Принеси.

Я бросилась в ванную. На полке под зеркалом действительно стоял большой белый ящик. Я притащила его в комнату.

- Что делать? - спросила я, открывая крышку. Внутри было все: бинты, антисептики, обезболивающее.

- Рубашку помоги снять, - процедил он.

Мои пальцы дрожали, когда я расстегивала пуговицы на его рубашке. Ткань была дорогой, плотной, но сейчас она была испорчена. Я осторожно стянула рубашку с его плеч. Он тихо застонал, когда я коснулась раненой руки.

На предплечье, чуть ниже плеча, была рваная рана. Пуля, видимо, прошла по касательной, но крови было много. Зрелище было ужасным.

- Перекись... и бинт, - скомандовал он.

Я, стараясь не смотреть ему в глаза, смочила вату в шипящем растворе и осторожно приложила к ране. Он дернулся, сжав зубы, но не издал ни звука. Я промыла рану, как могла, потом туго забинтовала, как учил папа, когда я в детстве разбивала коленки. Мои руки двигались сами по себе, пока разум отказывался понимать, что происходит. Я, Анастасия Янтарцева, заложница, обрабатываю рану своему похитителю, бандиту, человеку, которого должна ненавидеть.

Когда я закончила, он молчал, все так же откинувшись на спинку кресла.

- Спасибо, - произнес он хрипло, не открывая глаз. Это простое слово прозвучало как гром среди ясного неба. Оно было таким... человеческим.

Я молча собрала окровавленные ватки и остатки бинтов. Встала, чтобы унести аптечку, но он вдруг открыл глаза и поймал мою руку. Его ладонь была горячей.

- Не уходи, - попросил он. Так тихо, что я едва расслышала. - Побудь со мной.

И я осталась. Села на краешек кровати напротив него. Мы молчали. Тишина больше не была гнетущей. Она была наполнена запахом антисептика, его тяжелым дыханием и бешено стучащим звуком моего собственного сердца. Я смотрела на него - на шрам на брови, на жесткую линию подбородка, на длинные ресницы, отбрасывающие тень на бледные щеки. В этот момент он не был всесильным монстром Кровавым. Он был просто раненым, уставшим мужчиной.

И самое страшное было то, что я не чувствовала ненависти. Только смятение и странное, пугающее тепло в груди.

Глава 9. Прикосновение хищника. Константин

Боль в руке была отрезвляющей. Она вырвала меня из тумана усталости и адреналинового отходняка после ночной "операции". Витёк Хромой пел соловьем. Хватило десяти минут в компании меня и плоскогубцев, чтобы он выложил все: имена, схемы, суммы. Шилов не просто хотел украсть мой груз. Он планировал полномасштабную войну, и этот перехват был лишь первым выстрелом. Предатель рассказал все, и его жизнь на этом закончилась. Я не оставляю в живых тех, кто продал меня.

Возвращаясь домой, я вел машину сам. Рука ныла тупой, рвущей болью. Я мог бы поехать в клинику к своему врачу, который умеет держать язык за зубами. Но вместо этого колеса "Майбаха" сами повернули к дому. К ней.

Я до сих пор не мог дать себе рационального объяснения, зачем я пришел в ее комнату. Инстинкт. Так раненый зверь ищет самое безопасное и тихое место в своем логове. И этим местом почему-то оказалась ее комната. Ее клетка.

Когда она вскочила с кровати, чтобы помочь мне, я ожидал увидеть ужас, отвращение. Но увидел лишь испуг и растерянную заботу. Она не отшатнулась от запаха пороха и крови. Ее тонкие, дрожащие пальцы расстегивали мою рубашку, обрабатывали рану. И ее прикосновения были пыткой и исцелением одновременно. Они обжигали кожу, но успокаивали боль, которая была глубже, чем рваная рана на предплечье.

Она осталась, когда я попросил. Сидела напротив, молчаливая, испуганная, но не убегающая. И в ее янтарных глазах я впервые не увидел ненависти. Только смятение и что-то еще, что я не смог, да и не захотел тогда расшифровывать. Я провалился в тяжелый сон прямо в кресле, и впервые за много лет мне не снились кошмары.

Проснулся я от первых лучей солнца. В комнате было тихо. На кровати ее не было. Я резко сел, но тут же поморщился от боли в руке. Повязка, которую она наложила, была аккуратной и тугой. Рядом с креслом, на полу, лежал плед, которым она, видимо, укрыла меня ночью. А сама она спала, свернувшись калачиком на мягком ковре у кровати. Не посмела лечь, пока я был в ее постели.

Эта картина - беззащитная девушка, спящая на полу, чтобы не тревожить своего раненого тюремщика, - ударила под дых сильнее любой пули. Что за чертовщина происходит?

Я тихо поднялся и подошел к ней. Наклонился. Ее волосы рассыпались по ковру, длинные ресницы подрагивали во сне. Она была до невозможности красивой и хрупкой. Я протянул руку, чтобы убрать прядь волос с ее щеки, но в последний момент отдернул. Нельзя. Нельзя сокращать дистанцию. Это опасно.

Я вышел из ее комнаты, стараясь не шуметь. В коридоре меня уже ждал Серый. Его взгляд скользнул по моей перевязанной руке, потом на дверь ее комнаты, из которой я только что вышел. Он ничего не сказал, но в его глазах я прочел все. Беспокойство. Неодобрение.

- Хромой мертв. Шилов готовит войну, - сказал я коротко, идя в свой кабинет. - Собирай всех. Сегодня будет совещание.

- Понял, - кивнул Серый. - Кость... твоя рука.

- Царапина. Заживет.

Но мы оба знали, что дело не в руке. Дело в том, что я только что провел ночь в комнате заложницы. Позволил ей увидетьменя слабым. Позволил ей прикоснуться ко мне. Я нарушил все свои же правила.

День прошел в тумане. Совещания, звонки, разработка плана ответного удара по Шилову. Я был холоден, расчетлив и безжалостен, как всегда. Мои люди получали приказы и расходились, готовые убивать по одному моему слову. Я был на своем месте, в своей стихии.