Джейсон Стэйтем против призраков: средневековый хаос

— Спасибо, — тихо пробормотал он. — Я думал… я думал, что забыл всё.

Джейсон хмыкнул. Но в этот раз в этом звуке не было ни иронии, ни отстранённости. Только простое: «Всё в порядке».

Монах посмотрел на Арктуса, который шёл чуть позади, и тихо спросил:

— Что ещё она может сделать?

Арктус посмотрел вперёд, туда, где между деревьями уже проглядывали очертания Чёрных Камней — мрачных, высоких, будто вырезанных из самой темноты.

— Самое страшное, — тихо ответил он, — она может заставить нас поверить, что забыть — это правильно. Что тишина — это дар.

Джейсон сжал рукоять сковороды.

— Пусть пробует, — коротко сказал он. — У нас есть голоса. И мы их не отдадим.

После того как пекаря вернули из полузабытья, отряд шёл дальше, но теперь каждый шаг давался тяжелее. Не от усталости — от ощущения, что тишина не сдалась, а просто сменила тактику. Она больше не пыталась обрушить на них волны безмолвия, не сдвигала камни от громкого слова. Теперь она шептала.

И шептала она каждому своё.

Сначала это были мелочи. Пекарь вдруг останавливался, смотрел в пустоту и тихо бормотал:

— А ведь… может, и правда легче забыть. Забыть про муку, про закваску, про все эти хлопоты. Представь: ни забот, ни тревог. Просто тишина. Такая мягкая. Как одеяло.

Джейсон, который шёл рядом, не кричал, не тряс его за плечи. Он просто клал ладонь пекарю на плечо — твёрдо, ощутимо — и коротко говорил:

— Ты пекарь. Ты помнишь. Скажи хоть одно слово из своего рецепта. Хоть первое.

Пекарь морщил лоб, будто вылавливал слово из густой воды:

— Мука… — шептал он. — Мука и соль.

— Дальше, — спокойно требовал Джейсон.

— Вода… тёплая. Не горячая. Иначе дрожжи умрут.

— Вот, — кивал Джейсон. — Значит, помнишь. Держи это.

Монах, наблюдавший за этим, тихо сказал Арктусу:

— Она не бьёт. Она уговаривает. Предлагает облегчение.

Арктус смотрел вперёд, на Чёрные Камни, которые теперь высились впереди, как зубья гигантской ловушки, и кивал с горькой усмешкой:

— Это её самое сильное оружие. Обещание покоя. Когда ты устал бояться, устал помнить, устал быть собой — тишина кажется спасением.

Элиас, который до этого старался держаться поближе к остальным, вдруг тихо произнёс:

— А если… если она и права? Если помнить — это и правда боль? Может, забыть — это милосердие?

Монах резко остановился и посмотрел на него так, что Элиас даже отступил на полшага.

— Милосердие — это когда ты помогаешь другому не забыть, — твёрдо сказал монах. — А не когда уговариваешь его стереть себя.

К вечеру они добрались до подножия Чёрных Камней. Здесь лес обрывался резко, будто кто-то провёл ножом по краю мира. Дальше была только голая скала, острые выступы и воздух, который казался гуще, словно сам пытался заглушить голоса.

Камни стояли кольцом, образуя нечто вроде древнего амфитеатра. В центре чернело отверстие — вход в пещеру, из которого тянуло холодом и тем странным ощущением пустоты, которое бывает там, где звук не живёт, а умирает.

Отряд остановился на границе леса и камня. Никто не торопился сделать последний шаг.

— Здесь, — тихо сказал Арктус. — Здесь она рождается. Здесь её сердце.

Джейсон посмотрел на вход в пещеру, потом на своих спутников. Пекарь сжимал в руке лепёшку, будто она была якорем. Элиас теребил медную пластинку на груди. Монах стоял прямо, но в его глазах читалось напряжение человека, который знает: сейчас придётся выбирать не между жизнью и смертью, а между памятью и покоем.

— Значит, так, — коротко сказал Джейсон. — Мы не идём туда, чтобы забыть страх. Мы идём, чтобы не дать забыть другим. Если кто-то почувствует, что хочет сдаться — скажите. Не стыдитесь. Просто скажите: «Я боюсь забыть». И мы напомним.

Пекарь поднял на него глаза, в которых мелькнуло что-то похожее на благодарность.

— Я… я попробую, — прошептал он. — Но если снова станет так, что я не вспомню, как зовут мою жену…

— Скажешь, — твёрдо перебил его Джейсон. — И я скажу. Я запомнил: её зовут Марта. И ты печёшь для неё особый хлеб с тмином.

Пекарь сглотнул, и в его глазах блеснули слёзы.

— Спасибо, — прошептал он.

Они вошли в пещеру.

С первых же шагов стало ясно: здесь тишина не просто отсутствовала — она была живой. Она обволакивала, ластилась, шептала на ухо: «Отдохни. Ты так устал. Оставь эти тяжёлые воспоминания. Пусть они растают. Пусть всё станет спокойно».

Пекарь шёл, стискивая зубы, и время от времени бормотал себе под нос:

— Мука. Соль. Тёплая вода. Марта. Тмин. Мука. Соль…

Как заклинание. Как щит.

Но чем глубже они спускались, тем настойчивее становился шёпот тишины.

В какой-то момент пекарь остановился. Его руки опустились. Лепёшка выпала из пальцев и покатилась по каменному полу, исчезая в темноте.

— Хватит, — тихо, почти с облегчением прошептал он. — Я хочу… просто тишины. Без слов. Без имён. Без рецептов. Пусть будет тихо.

Джейсон шагнул к нему, но монах остановил его жестом.

— Нет, — тихо сказал монах. — Не силой.

Он подошёл к пекарю, встал перед ним, заглянул в глаза, в которых уже таяла память, и тихо, но очень чётко произнёс:

— Вспомни первый хлеб, который ты испёк сам. Тот, что подгорел снизу и был слишком солёным. Вспомни, как Марта смеялась. Не зло, а по-доброму. И сказала: «Зато ты старался». Вспомни этот смех.

Пекарь зажмурился, будто от боли.

— Не надо, — прошептал он. — Пусть будет тихо…

Монах не отступал.

— Вспомни, — повторил он. — Вспомни её смех. Вспомни запах того хлеба. Даже подгоревшего. Вспомни, как ты гордился.

И вдруг пекарь вздрогнул. Его плечи опустились, но не от облегчения — от того, что тяжесть вернулась. Он открыл глаза, и в них снова была жизнь.

— Он был… ужасно невкусный, — хрипло прошептал он. — Но Марта всё равно съела кусочек. И сказала, что это лучший хлеб на свете. Потому что его испёк я.

Монах кивнул.

— Вот. Ты помнишь.

Пекарь посмотрел на него, потом на Джейсона, потом на остальных, и вдруг его лицо исказилось от ярости — не на них, а на тишину, которая пыталась украсть у него самое дорогое.

— Я пекарь! — выкрикнул он, и его голос, слабый и дрожащий, всё же прорвался сквозь липкую пелену тишины. — Я пеку хлеб! Я помню рецепт! Я помню Марту!

Тишина вздрогнула. Где-то в глубине пещеры что-то глухо щёлкнуло, будто механизм обиделся на эти слова.

Дальше путь стал ещё труднее. Теперь тишина не уговаривала — она сопротивлялась. Каждый раз, когда кто-то произносил имя или вспоминал что-то важное, воздух будто сгущался, становилось труднее дышать, а ноги наливались свинцом.

Но они шли. И говорили. И напоминали друг другу.

— Я помню, как в детстве боялся темноты, — бормотал Элиас, шагая вперёд. — Но отец брал меня за руку и говорил: «Темнота не враг. Она просто не знает, что мы здесь».

— Я помню, как впервые надел рясу, — тихо говорил монах. — И подумал: «А вдруг я не справлюсь?» Но потом увидел, как один человек улыбнулся, потому что я просто выслушал его. И понял: этого достаточно.

— Я помню, что я здесь не по своей воле, — процедил Джейсон, сжимая в руке сковороду, как рукоять меча. — Но я здесь. И я не дам этому месту стереть тех, кто идёт рядом.

Даже Арктус, который до этого почти молчал, вдруг тихо произнёс:

— Я помню… как впервые услышал тишину. Мне тогда казалось, что это голос порядка. Что если всё замолчит, то всё встанет на свои места. Но теперь я вижу: тишина не наводит порядок. Она стирает его.

Его слова прозвучали как признание. И в этот момент что-то в пещере снова щёлкнуло — но на этот раз звук был другим. Не обиженным. А… встревоженным.

Наконец они вышли в круглый зал, высеченный в толще скалы. В центре его, на каменном пьедестале, лежал странный предмет — не стержень, как раньше, а нечто вроде тёмного кристалла, пронизанного тонкими светящимися жилками. Он не гудел, не светился ярко — он просто был. И от него исходило то самое ощущение пустоты, которое заставляло слова терять вес.

Это и было сердце тишины.

Джейсон подошёл ближе, но не стал трогать кристалл. Вместо этого он повернулся к остальным и коротко сказал:

— Если мы разобьём его — может, станет хуже. Может, тишина просто вырвется наружу. Нам нужно не сломать. Нам нужно… перекричать.

Монах понял первым.

— Память, — прошептал он. — Мы должны наполнить это место памятью. Не криком. А воспоминаниями. Самыми простыми. Самыми личными. Пусть они станут стеной.

Они встали кругом вокруг кристалла. Пекарь, всё ещё дрожащий, но уже не сломленный, первым начал:

— Я помню запах утренней пекарни. Когда тесто подходит, и воздух становится тёплым и сладким. Я помню, как Марта улыбается, когда я приношу ей свежий хлеб.

Элиас продолжил:

— Я помню, как отец учил меня читать. Как мы сидели у очага, и буквы плясали в свете огня, но он не торопил меня. Он говорил: «Главное — не скорость. Главное — чтобы слово осталось с тобой».

Монах тихо произнёс:

— Я помню лицо человека, который пришёл ко мне в самый тёмный час и просто сказал: «Я не знаю, что делать». И я понял, что иногда достаточно просто быть рядом.

Арктус опустил голову, потом поднял её и, глядя прямо на кристалл, произнёс:

— Я помню… как ошибся. Как поверил, что тишина — это сила. И как понял, что настоящая сила — в голосе, который не боится быть услышанным.

Джейсон сжал рукоять сковороды, посмотрел на кристалл, будто оценивая врага, и наконец произнёс:

— Я помню… что я не герой. Но сегодня я им буду. Ради тех, кто рядом.

Слова летели в зал, сталкивались с тишиной, разбивали её на осколки, которые падали и рассыпались, не в силах удержать свою власть.

Кристалл на пьедестале задрожал. Светящиеся жилки в нём начали тускнеть, будто слова выжигали их изнутри.

А потом он треснул.

Не с грохотом, а с тихим, почти жалобным звуком — как будто что-то, что долго молчало, наконец-то выдохнуло.

Тишина отступила. Не исчезла — но потеряла свою хватку.

Пекарь стоял, тяжело дыша, и смотрел на свои руки, будто не веря, что они снова принадлежат ему.

— Я помню, — прошептал он. — Я всё помню.

Джейсон хмыкнул, но на этот раз в этом звуке не было ни иронии, ни отстранённости. Только простое, тяжёлое облегчение.

— Хорошо, — коротко сказал он. — Теперь домой.

Обратный путь был не легче, но теперь он был другим. Тишина больше не шептала, не уговаривала, не пыталась украсть память — она просто… отступила, оставив после себя пустоту, которую отряд заполнял разговорами.

Они шли и говорили о самом обычном. О том, как пахнет дождь перед грозой. О том, как скрипит половица у двери в кузнице. О том, что у старосты есть привычка постукивать пальцем по столу, когда он думает. Слова лились не ради борьбы, а ради того, чтобы чувствовать: мир снова принадлежит им.

Пекарь шагал рядом с Джейсоном и время от времени тихо повторял про себя рецепт, но теперь это было не заклинание против забвения, а просто привычное бормотание человека, который снова уверен в своём деле.

— Знаешь, — вдруг сказал он, глядя прямо вперёд, — я раньше думал, что сила — это когда ты можешь поднять мешок муки одной рукой. А теперь понимаю: сила — это когда ты помнишь, зачем ты его поднимаешь.

Джейсон хмыкнул, но на этот раз в этом звуке не было ни отстранённости, ни желания уйти от разговора.

— Ладно, — буркнул он. — Главное, чтобы ты и дальше помнил, как эту муку в хлеб превращать.

Когда впереди показались крыши деревни, отряд остановился на опушке. Не потому, что боялся войти, а потому, что хотел на секунду задержаться здесь, на границе, где лес ещё не стал двором, а дорога ещё не превратилась в улицу.

Монах посмотрел на Арктуса, который стоял чуть в стороне, будто не до конца веря, что ему теперь есть место среди этих людей.

— Ты пойдёшь с нами? — спокойно спросил монах. — В деревне тебя не прогонят. После всего…

Арктус медленно покачал головой.

— Не пойду, — тихо, но твёрдо ответил он. — Я привёл вас к камням. Я был частью тишины. И если она вернётся… я должен быть там, где она рождается.

Элиас нахмурился.

— Ты хочешь остаться… у Чёрных Камней? Один?

— Не один, — чуть улыбнулся Арктус. Впервые за всё время эта улыбка не была холодной. Она была усталой, но настоящей. — С памятью. С тем, что я теперь знаю.

Он подошёл к Джейсону и протянул ему простую вещь — камень, подобранный у входа в пещеру. На нём не было резьбы, не было знаков, но он был тёплым, будто хранил в себе что-то, чего не было видно глазу.

— Если тишина снова начнёт расти, — сказал Арктус, — этот камень… он будет меняться. Становиться холоднее. Или тяжелее. Или… я не знаю как. Но вы поймёте. Держите его рядом с тем местом, где решают важные вещи. Пусть он будет вашим предупреждением.

Джейсон принял камень, сжал его в ладони, кивнул.

— Хорошо, — коротко сказал он. — Если понадобится помощь — мы придём.

Арктус чуть склонил голову.

— Знаю, — тихо ответил он. — И спасибо. За то, что не стали мстить. За то, что дали шанс… быть полезным.

В деревню их встретили не как героев и не с подозрением — а с облегчением. Люди выбегали из домов, обнимали, спрашивали, всё ли в порядке, и в этих простых вопросах было самое главное: они снова могли волноваться друг за друга.

Призрак-писарь парил над толпой, и его перо летало над невидимым пергаментом, записывая всё подряд: «День 31. Они вернулись. Никто не забыл, как его зовут».

Староста вышел вперёд, посмотрел на отряд, потом на Джейсона, и сказал просто:

— Спасибо.

И этого было достаточно.

А вечером, когда солнце садилось, Джейсон снова вышел на опушку. Монах пришёл следом, но не стал ничего говорить. Просто встал рядом.

— Думаешь, он справится? — наконец спросил Джейсон, глядя туда, где за лесом темнели Чёрные Камни.

Монах чуть улыбнулся.

— Думаю, да, — спокойно ответил он. — Потому что теперь он защищает не тишину. Он защищает голоса. А это… куда сильнее.

Джейсон хмыкнул. И в этом звуке была не усталость, а согласие.

— Ладно, — пробормотал он. — Пусть будет так.

Где-то в деревне смеялись дети. Где-то кузнец стучал молотом. Где-то пекарь тихо напевал себе под нос, замешивая тесто.

Мир шумел. И это был самый правильный звук.

Глава 3. Грохот против безмолвия, или Как пекарь устроил самый громкий переполох в истории деревни

Жизнь в деревне понемногу возвращалась в колею — но теперь «колея» была с изюминкой. На каждом углу висели медные таблички, и не какие-нибудь скромные, а размером с дверь амбара. На главной площади староста каждое утро устраивал «перекличку ценностей»: выкрикивал вслух всё, что считал важным, а толпа хором повторяла.

— Соль!

— Соль! — орали все, от младенца до столетнего деда.

— Тёплый хлеб!

— Тёплый хлеб! — и тут пекарь особенно старался, чтобы голос его летел аж до Чёрных Камней и там давал тишине пощёчину.

Призрак-писарь теперь не просто летал по архиву — он вёл «Журнал криков»: записывал, кто и что выкрикнул особенно вдохновенно. В графе «Особые заслуги» у пекаря уже было три страницы сплошных похвал.

А камень, который Арктус отдал Джейсону, лежал на самом видном месте в доме старосты. И он действительно менялся. По утрам он становился ледяным, будто ночью кто-то дышал на него из тьмы. Днём он теплел, но иногда вдруг тяжелел так, что даже кузнец морщился, поднимая его для проверки.

И вот однажды утром камень стал не просто тяжёлым. Он задрожал. Тихо, как будто внутри него кто-то пытался пробиться наружу.

Староста первым это заметил.

— Джейсон! — заорал он, едва не уронив камень. — Он… он вибрирует! Как будто хочет что-то сказать, но забыл алфавит!

Джейсон вошёл, привычно сжимая в руке сковороду — теперь это был не просто предмет быта, а символ, почти реликвия. Он посмотрел на камень, нахмурился, потом взял его, поднёс к уху и… прислушался.

— Слышу, — мрачно сказал он. — Это не слова. Это… угроза.

Монах, который как раз зашёл за советом по поводу новой таблички «Не забывайте, что у нас есть куры», замер.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно, — кивнул Джейсон. — Камень говорит: «Сейчас будет шумно».

Пекарь, заглянувший на запах тревоги (а он чуял тревогу лучше, чем дрожжи — закваску), всплеснул руками.

— Опять? Но я только-только начал печь пироги с яблоками! Я не готов к подвигам до обеда!

— Придётся, — спокойно сказал Джейсон. — Собирай отряд. И прихвати пироги. В бою калории важны.

Через полчаса отряд стоял на опушке: Джейсон со сковородой наперевес, пекарь с корзиной пирогов (один он уже успел надкусить «для храбрости»), монах с толстой книгой (не для чтения, а как щит — он уверял, что знания тяжелее свинца), Элиас с топориком и выражением лица «я не герой, но если надо — буду».

Призрак-писарь парил над ними, держа в руках табличку «Мы помним, что идём в бой!».

— Главное, — наставлял Джейсон, — не поддаваться на уговоры тишины. Если она скажет: «Отдохни, ты устал», отвечайте: «Нет, я ещё не доел пирог!»

Пекарь кивнул с серьёзным видом.

— Это сработает, — заверил он. — Я даже врагу не дам сказать мне «отдохни», когда у меня тесто подходит.

Путь к Чёрным Камням теперь был не тайным и мрачным, а… почти туристическим. По обочинам стояли самодельные указатели: «Осторожно: тишина может украсть рецепт!», «Не молчать: это подозрительно!», «Если забыли, как зовут жену — спросите у соседа!».

Но стоило им подойти ближе к кольцу камней, как воздух стал густым, как тесто, которое забыли размешать. Тишина не шептала. Она… рычала. Тихо, но очень убедительно.

И тут из-за валуна выскочил Арктус.

Он выглядел… иначе. На нём был плащ из мешковины, расшитый медными пуговицами, а в руках он держал не посох, а… связку колокольчиков.

— Вы вовремя, — выдохнул он. — Она возвращается. И на этот раз не одна.

— А с кем? — деловито спросил Джейсон.

— С эхом, — мрачно ответил Арктус. — Тишина научилась отражать наши голоса. Теперь, когда мы кричим «Мы помним!», эхо отвечает: «А может, не надо?».

Пекарь побледнел.

— Это подло, — прошептал он. — Даже для тишины.

— Значит, будем бить по-другому, — процедил Джейсон. — Не криком. А… грохотом.

Монах приподнял бровь.

— Грохотом?

— Да. Тишина боится хаоса. А хаос у нас будет кулинарный.

Пекарь встрепенулся.

— Я знаю, что делать!

План был гениален и безумен одновременно.

Пекарь достал из корзины… крышки от кастрюль. Монах — свою книгу, которую он теперь использовал как барабан. Элиас нашёл два камня и стучал ими друг о друга, создавая ритм, который сам называл «боевой чечёткой». Арктус звенел колокольчиками, а Джейсон… Джейсон бил сковородой по валуну. Не сильно, но ритмично.

БАМ! БАМ! ДЗЫНЬ! ТУК-ТУК!

Это не была музыка. Это был протест. Это был манифест: «Мы шумим, потому что мы есть!»

И тишина… отступила. Но не сдалась.

Из расщелины между камнями начали вылезать странные существа — не монстры, а… сгустки тишины. Они выглядели как тени, которые слишком долго лежали на одном месте и затвердели. Они не нападали. Они… пытались заглушить.

Один такой сгусток подполз к пекарю и накрыл его, как одеяло. Пекарь вдруг замолчал, перестал стучать крышками, и в его глазах мелькнуло то самое пустое выражение, которое они уже видели.

— Эй! — рявкнул Джейсон и со всей силы ударил сковородой по ближайшему камню. Звук получился такой, что птицы в лесу взлетели разом, как по команде. — Ты пекарь! Ты помнишь рецепт! Скажи хоть слово!

Пекарь моргнул. Потом его лицо исказилось от ярости.

— Мука! — выкрикнул он, сбрасывая с себя тень. — Соль! Тёплая вода! Марта! Тмин! Я пеку хлеб! И никто не отнимет у меня это право!

Тень зашипела, как масло на горячей сковороде, и рассыпалась.

Остальные подхватили.

— Мы помним! — кричал монах, стуча книгой.

— Мы здесь! — вопил Элиас, подпрыгивая и стуча камнями.

— И мы не уйдём! — ревел Джейсон, превращая каждый удар сковороды в аргумент.

Арктус кружился, звеня колокольчиками, и вдруг закричал:

— Она пытается создать своё эхо! Если мы замолчим хоть на секунду — она заполнит паузу своим голосом!

И тогда пекарь сделал то, чего никто не ожидал.

Он вытащил из корзины пирог. Тот самый, надкусанный. Поднял его высоко над головой, как знамя, и заорал:

— Этот пирог помнит всё! Он помнит, как Марта улыбалась! Он помнит запах утренней пекарни! Он помнит… всё!

И он швырнул пирог в самую гущу теней.

Пирог летел, как снаряд, оставляя за собой… аромат. Тёплый, уютный, живой аромат хлеба.

Тени коснулись его — и растаяли. Не от удара, а от этого запаха. Будто сама память, заключённая в пироге, была для них ядом.

— Работает! — завопил пекарь. — Еда против тишины! Кто бы мог подумать!

Они пошли в наступление. Пироги летели, как гранаты. Крышки гремели, как щиты. Книга монаха отбивала ритм, похожий на марш. Сковорода Джейсона стала главным инструментом оркестра.

И вдруг… тишина сдалась. Не с грохотом, а с тихим вздохом, похожим на то, как оседает тесто, когда его наконец-то оставили в покое.

Чёрные Камни потемнели, потом посветлели, потом… задрожали. И из них пошёл не холод, а тёплый воздух, будто они наконец-то выдохнули.

Кристалл в центре зала треснул окончательно — не на осколки, а на лепестки, которые медленно опадали, теряя свою силу.

Арктус остановился, тяжело дыша, и посмотрел на отряд.

— Получилось, — прошептал он. — Вы… вы победили тишину. С помощью сковороды, пирогов и криков.

Джейсон хмыкнул.

— В этом вся наша сила, — спокойно сказал он. — Мы не ищем изящных решений. Мы берём то, что под рукой. И делаем из этого оружие.

Пекарь поднял последний пирог, посмотрел на него с нежностью и сказал:

— Предлагаю считать этот пирог героем. И дать ему имя.

Элиас хихикнул.

— Пусть будет Пирог Первый. Освободитель тишины.

Монах улыбнулся.

— Думаю, в летописях так и запишут.

Призрак-писарь, который всё это время парил над битвой, делая пометки, торжественно вывел в воздухе невидимые буквы:

«День 32. Тишина отступила. Победа достигнута путём массового применения хлебобулочных изделий, кухонной утвари и коллективного упрямства. Особо отличился пекарь. И сковорода».

Обратно шли не как победители, а как люди, которые наконец-то могут просто разговаривать. Без страха, что слова украдут.

Пекарь всю дорогу бормотал рецепты, Джейсон изредка хмыкал, монах рассказывал истории, Элиас смеялся, а Арктус… Арктус впервые за долгое время просто слушал.

Когда они вошли в деревню, их встретили не тишиной, а шумом. Дети бегали, куры кудахтали, кузнец стучал молотом, пекари выпекали хлеб, и воздух был наполнен звуками, которые теперь казались самыми прекрасными на свете.

Староста вышел вперёд, посмотрел на них, потом на пирог, который пекарь всё ещё держал, как трофей, и сказал просто:

— Добро пожаловать домой.

И этого было достаточно.

Казалось, что после битвы у Чёрных Камней можно наконец-то выдохнуть. Камень Арктуса больше не дрожал, а мирно лежал на полке у старосты, изредка лишь чуть холодея по ночам — но теперь это считали не угрозой, а просто особенностью, вроде сырости в погребе: неприятно, но привычно.

Пекарь открыл «Школу боевой выпечки» прямо в своей пекарне. На дверях повесили табличку: «Здесь учат, как швырнуть пирог так, чтобы враг устыдился своей тишины». Ученики толпились с утра до вечера, и даже дети приносили с собой лепёшки, чтобы тренироваться в прицельном метании по мишеням в виде нарисованных теней.

Джейсон по привычке ходил со сковородой, но теперь её всё чаще использовали не как оружие, а как музыкальный инструмент: на деревенских праздниках он выстукивал ритм, под который все пели хором. Призрак-писарь вёл «Реестр доблестных шумов» и особенно гордился строкой: «Джейсон — 127 ударов сковородой в минуту. Рекорд деревни».