Гуманитарный метод

Ни научный метод, ни принцип объективности не являются субъективными явлениями социальной группы «учёные».

Что это означает? А означает это, что нет такого явления, которое наблюдалось бы всеми учёными как одним субъектом и было бы недоступно посторонним. Нет общего «нечто», которое объединяло бы их в одно состояние сознания. У каждого учёного — своё понимание метода, своё понимание объективности, свои критерии, свои предпочтения. Иначе говоря: у каждого своё.

Это, в свою очередь, означает нечто гораздо более серьёзное, чем просто констатацию разногласий. Это означает, что у учёных нет единого осознания научного. Они не осознают совместно, что такое наука, что такое метод, что такое объективность. У них есть привычка, есть традиция, есть дрессировка, есть страх перед начальством и редакторами журналов — но нет осознания.

И отсюда возникает вопрос, который должен заставить задуматься всякого, кто ещё способен задумываться: чего же не осознаёт сообщество учёных — не каждый в отдельности, а именно сообщество как целое?

Ответ, следующий из всего предыдущего, звучит так:

Сообщество учёных не осознаёт существование принципа субъективности: любая философия есть философия субъективного явления.

Учёные живут так, как если бы этот принцип был ложен. Они полагают, что можно строить теории о «мире самом по себе», не спрашивая себя, кто именно этот мир наблюдает и что именно он при этом сделал. Они верят в возможность «чистого», «беспредпосылочного» знания — то есть знания, которое ничье и ниоткуда. И эта вера, будучи неосознанной, и есть корень всех их бед.

Из этого неосознания проистекает и та печальная путаница, которая царит в различении философии и теории. В науке, как правило, теорией называют что угодно — от строгой математической системы до набора смутных догадок, объединённых общим названием. А философией называют что-нибудь «непрактичное» — то есть такое, что нельзя измерить, взвесить или положить в карман. При этом ни тот, ни другой термин не имеют сколько-нибудь твёрдого определения.

Я, в отличие от этой всеобщей распущенности мысли, буду считать теорией только такое учение, в котором однозначно определены и предмет, и метод. Ибо без этого — всё равно что строить дом, не зная, из какого материала и по какому плану. Можно, конечно, но результат будет называться не домом, а нагромождением.

Посмотрим на несколько примеров, чтобы стало ясно, что я называю теорией, а что — философией, притворяющейся теорией.

Пример первый: зоология. Предмет зоологии определён однозначно — это животный мир. Метод определён — это совокупность методов зоологических исследований: наблюдение, описание, классификация, сравнительная анатомия, и так далее. Следовательно, зоология есть теория в строгом смысле этого слова. Никто не спорит о том, что изучает зоология, и как это изучать. Споры возможны о частностях, но не об основании.

Пример второй: экономика. Здесь картина совершенно иная. Предмет экономики, если честно посмотреть на положение дел, до сих пор в науке не определён. Одни говорят, что экономика изучает производство, распределение и потребление благ. Другие — что она изучает поведение людей в условиях ограниченных ресурсов. Третьи — что она изучает обмен. Четвёртые — что она изучает деньги. И все эти определения, заметьте, не сводимы друг к другу. Поэтому все так называемые экономические «теории» — от классической до маржиналистской, от кейнсианской до монетаристской — суть на самом деле философии. Каждый автор философствует на свой лад, кто во что горазд. И этот тезис, как бы он ни оскорблял самолюбие экономистов, подтверждается красноречивым фактом: время от времени в экономической науке появляются учения, которые прямо заявляют о невозможности экономической теории. Таков, например, институционализм в некоторых его вариантах. Сама наука рождает сомнение в собственной возможности — что может быть яснее свидетельством того, что никакой теории здесь нет, а есть только философские споры?

Вопреки этому мейнстриму, позволю себе сказать, что в моей экономической теории — которая, разумеется, не имеет ничего общего с тем, что под этим именем бродит по свету, — предмет определён. Это запасы. А метод — исследование способов образования и исчерпания запасов. И этот вопрос, заметьте, есть частный случай нашего общего вопроса: «что я сделал?» — что я сделал, что запасы появились и что я сделал, что они исчерпались. И только потому, что эти два определения заданы однозначно, я имею право называть своё учение теорией. Другие же экономисты пусть называют свои построения как хотят — я не навязываю им своих терминов, но и не позволю им навязывать мне своих.

Пример третий: этногенез. То же самое. «Теории» этногенеза — это философии, и притом чаще всего философии весьма сомнительного свойства. Единственная действительно теория этногенеза — это моя. Ибо в ней предмет определён: сообщества вместе проживающих не родственников. Не нация, не народ в этнографическом смысле, не раса, а именно это — люди, которые не связаны кровным родством, но тем не менее живут вместе. А метод определён как исследование ответов на вопрос: «почему мы, не родственники, живём вместе?» И этот вопрос, заметьте, есть частный случай нашего общего вопроса: «что я сделал?» — только взятый в коллективном измерении: «что мы сделали, что живём вместе?»