Гуманитарный метод

Теперь рассмотрим последнюю возможность. Пусть другие не являются причиной наблюдения мной субъективного явления. В этом случае явление возникает как бы само собой, без посредства чужих действий. Что тогда? Тогда, как нетрудно видеть, мне остаётся только одно: пытаться осознать, что я сделал — быть может, не по отношению к другим, а по отношению к миру, к обстоятельствам, к самому себе. И здесь исход может быть двояким. В случае неудачи — я практически ничего не могу поделать, остаюсь игрушкой стихий. В случае удачи — именно практически могу: могу вызывать или предотвращать явление своей волей, ибо знаю, какое моё действие к нему ведёт.

Итог нашего рассуждения, который следует выжечь огнём на скрижалях памяти, таков:

Цель наблюдения субъективного явления — «осознать, что я сделал» — является для меня одновременно и практической, и философской.

Практической — потому что без этого осознания я бессилен, а с ним я обретаю власть над своей жизнью. Философской — потому что этот вопрос упирается в предельные основания моего бытия как субъекта, как того, кто наблюдает и действует. И именно эта цель, и никакая другая, воплощает в себе те самые «вечные» русские вопросы, о которых мы говорили ранее: кто виноват и что делать.

Ибо «кто виноват?» в применении к субъективному явлению — это вопрос «что я сделал такого, что это явление возникло?». А «что делать?» — это вопрос «что мне сделать такого, чтобы это явление повторилось или исчезло?». Оба они сливаются в едином требовании: осознай своё собственное действие. Без этого осознания вина размазывается по всем и ни по кому конкретно, а делание превращается в суету.

Так что, вопреки мнению тех, кто считает русскую философию чем-то туманным и далёким от жизни, я утверждаю обратное: нет ничего практичнее русской философии. Ибо она, в лице этих двух вопросов, схватила самую суть практического разума — суть, которую мы теперь вывели строгим путём из нашей теоремы об осознании. Русская мысль, сама того часто не ведая, пришла к тому же, к чему приходит всякий, кто последовательно мыслит природу субъективного наблюдения. И если бы наши так называемые «практики» — политики, хозяйственники, реформаторы — усвоили этот простой урок, они бы перестали метаться в поисках внешних виновных и внешних рецептов, а обратились бы внутрь: к осознанию того, что именно они сами сделали, чтобы привести мир в то состояние, которое их не устраивает. Но этого не случится, ибо осознание, как мы знаем, есть самое трудное и самое редкое из всех человеческих дел.

Гуманитарный метод: как возникает философия

Теперь, после столь долгих и, смею надеяться, небесполезных рассуждений о природе субъекта, сознания, наблюдения и осознания, мы неизбежно подходим к вопросу, который для всякого, кто берётся за перо, есть вопрос о самом себе. Я говорю о вопросе: что же такое, собственно, философия? И каково её место среди прочих занятий человеческого ума, которые с некоторых пор принято называть «науками»?

Надо признать, что здесь нас ожидает зрелище, достойное скорее комедии, чем серьёзного размышления. Ибо наука — эта гордая, самодовольная, всё измеряющая и всё классифицирующая инстанция — в природе философии так и не определилась. И не потому, что ей не хватает фактов или приборов, а потому, что сама постановка вопроса лежит за пределами её компетенции. Но признать это значило бы для неё унижение, а потому она предпочитает делать вид, что вопроса не существует.

Каков же результат этого многолетнего притворства? А результат таков, что здесь, в этом вопросе, воцаряется полная свобода. И это не фигура речи, но констатация факта. Любое определение философии имеет право на существование, ибо нет высшего суда, который мог бы это право оспорить. Физика не скажет философии, чем ей быть; химия не укажет ей границ; биология не вынесет приговора. И это, заметьте, не торжество философии, а скорее её позор — ибо то, что может быть чем угодно, обычно оказывается ничем.

Но главное, что остаётся неясным — и именно эта неясность терзает умы всех, кто хоть раз сталкивался с университетской иерархией знаний, — это место философии в системе знаний. Куда её приткнуть? Что с ней делать? Какую полку на книжном шкафу человеческого познания ей отвести?

И здесь мы наблюдаем два противоположных маневра, оба одинаково нелепые.

Первый манёвр. Философию надвигают на место науки. Её начинают учить «научной философии», требуют от неё экспериментов, верификации, фальсификации, математического аппарата и прочих атрибутов, которые уместны в физической лаборатории, но смешны в мыслительной мастерской. В результате становится неясно, где начинается одно и где заканчивается другое. Философ притворяется учёным, учёный притворяется философом, и оба делают это одинаково плохо.

Второй манёвр. Философию отодвигают от науки так далеко, как только возможно. Её объявляют «метафизикой» в самом дурном смысле этого слова — то есть пустой болтовнёй о том, чего нет и быть не может. Связи с наукой не просматриваются вообще. Философия становится либо историческим курьёзом, либо эскапистским хобби для тех, кто не способен к «настоящему» — то есть научному — мышлению. В результате философы говорят что-то своё в полной изоляции, а учёные их не слышат и не хотят слышать.

И вот, посреди этой всеобщей неразберихи, когда каждый волен определять философию как ему заблагорассудится, а её место остаётся предметом бесконечных споров, я беру на себя смелость предложить такое определение места философии, которое, как мне кажется, удовлетворит всех. Ибо оно обладает тремя неоспоримыми достоинствами.

Во-первых, при таком определении философия никому не мешает. Она не вторгается на территорию науки, не пытается командовать физиками, не учит химиков их ремеслу. Она стоит в стороне, как наблюдатель, который не вмешивается в ход битвы, но видит её всю целиком.

Во-вторых, это определение задаёт место философии однозначно. Никакой двусмысленности, никакого «а может быть, и так, а может быть, и этак». Всё ясно, всё определено, всё разложено по полочкам.

В-третьих, и это самое главное, такое определение будет бесспорным. Ибо оно основано не на вкусах, не на школьных традициях, не на авторитетах, а на том, что мы уже установили в ходе наших предшествующих рассуждений. А что установлено строго, против того не спорят — разве что те, кто не способен следовать цепи доказательств.

А поскольку определение это будет бесспорным, оно по необходимости станет каноническим. То есть таким, на которое впредь будут ссылаться все, кому нужна ясность в этом вопросе. И те, кто раньше спорил до хрипоты, умолкнут — или же покажут себя людьми, не способными принять очевидное.

Каково же это определение? Ибо определение, висящее в воздухе, есть не определение, а пустая декларация. Только то определение имеет ценность, которое вырастает из системы, как плод вырастает из дерева. А посему — терпение, читатель.

Теперь, когда цель «осознать, что я сделал» установлена и обоснована, следует показать, что эта цель отнюдь не есть нечто частное, пригодное лишь для узкого круга житейских или, как их называют, «экзистенциальных» ситуаций. Напротив, она имеет всеобщее приложение. И нет такой области человеческой деятельности, где бы этот принцип не действовал — действовал ли то осознанно, что редко, или, что гораздо чаще, слепо и бессознательно.

Возьмём для примера того, кого принято считать образцом объективности и беспристрастного познания, — физика, проводящего эксперимент в своей лаборатории. Вот он, этот гордый жрец точного знания, склонился над приборами. И вдруг — о чудо, которое он сам назвал бы «открытием»! — он обнаруживает интересный эффект. Что-то происходит на его глазах, чего он не ожидал, чего нет в учебниках, что, быть может, никто никогда прежде не видел.

И вот вопрос, который я ставлю перед этим физиком и перед всяким, кто склонен преклоняться перед авторитетом науки: может ли он показать этот эффект кому-то другому?

Ответ, следующий из нашей системы, звучит сурово и неумолимо: нет, не может. И не потому, что он скрытен или недоброжелателен, а потому, что он этот эффект только наблюдает, но не воспроизводит. Он видит нечто, что произошло один раз, быть может, случайно, быть может, в силу стечения обстоятельств, которых он сам не понимает. Но показать другому — значит вызвать тот же самый эффект в присутствии другого, по своей воле, по своему разумению. А для этого нужно знать, что именно ты делаешь.

Если бы физик воспроизвёл эффект — то есть вызвал его снова, намеренно, по заранее известной ему причине, — тогда это означало бы, что он знает, что сделал. И тогда он мог бы не только показать эффект другому, но и объяснить, как именно этого добиться. Он мог бы написать инструкцию, составить протокол, опубликовать статью. Но до тех пор, пока этого нет, он остаётся в положении человека, который видел привидение: он один свидетель, и для всех остальных его свидетельство не имеет никакой доказательной силы.

А раз так, заявляю я со всей определённостью, обнаруженный учёным эффект есть не что иное, как субъективное явление. Он наблюдается одним и только одним субъектом — этим самым физиком, который в данный момент не умеет его повторить. И цель, с которой физик наблюдает это явление, не может быть иной, кроме той, которую мы уже установили: осознать, что я сделал. Ибо только осознав своё собственное действие, он сможет превратить субъективное явление в объективное — то есть доступное многим.

Что же происходит дальше? Физик начинает лихорадочную работу. Он перебирает в уме все свои действия, все параметры, все обстоятельства. Он пытается добиться устойчивого воспроизведения эффекта. Иными словами, он пытается осознать, что именно он сделал в тот первый, решающий раз. И вот, после многократных проб, после череды неудач и удач, после мучительного перебора вариантов, ему это удаётся. Он осознаёт. Теперь он знает: «Чтобы получить этот эффект, нужно сделать A, B и C в такой-то последовательности».

И что же является плодом этого осознания? Он вырабатывает инструкцию — для себя и для других. Инструкцию по вызыванию эффекта. Эта инструкция есть, по сути своей, не что иное, как генезис явления. В ней описывается, как именно, из каких действий, при каких условиях возникает то, что наблюдается. Но всякое описание генезиса явления, всякое объяснение того, как нечто возникает из чего-то другого, — есть, если называть вещи своими именами, философия явления.

Да-да, именно философия. Ибо физик, когда он пишет: «возьмём такой-то материал, поместим его в такие-то условия, произведём такие-то манипуляции — и получим такой-то результат», — этот физик занимается не физикой в строгом смысле слова, ибо физика как наука имеет дело с уже установленными, повторяемыми, измеримыми фактами. Он занимается именно философией — он осмысляет генезис явления, то есть отвечает на вопрос: «как это получилось?» А это, как мы знаем, есть одна из форм вопроса: «что я сделал?»

На этом, заметьте, работа гуманитарного метода, который мы исповедуем, заканчивается. Ибо как только инструкция составлена, как только генезис осмыслен, явление перестаёт быть субъективным и становится доступным для всех. Дальше вступает в силу метод естественно-научный — измерение, количественный анализ, построение математических моделей. Но первый шаг, без которого все последующие невозможны, — шаг, на котором одинокий наблюдатель пытается понять, что же он сделал, — этот шаг есть шаг философский и гуманитарный. И наука, которая это отрицает, отрицает собственное происхождение.

Теперь же, после столь долгого и, надеюсь, небесполезного пути, настало время собрать воедино всё, что было сказано, и представить в сводном виде тот метод выработки философии субъективного явления, который неявно применялся нами на протяжении всего этого рассуждения, а ныне должен быть изложен явно, как руководство для всякого, кто окажется в положении физика, увидевшего необъяснимый эффект.

Метод сей сводится к следующим шагам, которые можно запомнить как последовательность вопросов и ответов, образующих замкнутую систему.

Первый шаг. Определение предмета.

Субъективными называются явления, наблюдаемые одним и только одним субъектом. Это не мнение и не гипотеза, но исходная аксиома, принимаемая без доказательства, ибо всякое доказательство уже предполагает наблюдателя.

Второй шаг. Первый вопрос и первый вывод.

Вопрос: Кто наблюдает субъективное явление?

Ответ: Я.

Вывод: Я есмь наблюдатель субъективных явлений. Всякое иное толкование ведёт к противоречию, что было доказано методом от противного.

Третий шаг. Второй вопрос и второй вывод.

Вопрос: Когда я наблюдаю субъективные явления?

Ответ: Когда я нахожусь в сознании. Вне сознания никакое «Я» невозможно, что подтверждается простым наблюдением над собой в состояниях сна, обморока или беспамятства.

Вывод: Сознание есть состояние наблюдения субъективных явлений. Эти два понятия совпадают по объёму и различны только по способу рассмотрения.

Четвёртый шаг. Третий вопрос и третий вывод.

Вопрос: Какова цель наблюдения субъективного явления?

Ответ: Осознать, что я сделал. Ибо только осознание собственного действия превращает неоднозначную случайность в однозначный факт.

Вывод: Цель наблюдения субъективного явления есть осознание своего собственного действия. Всякая иная цель, будь то «осознать, что сделали другие» или «осознать, что произошло само собой», либо не достигается вовсе, либо отсылает в бесконечную регрессию, либо приводит к практическому бессилию.

Пятый шаг. Четвёртый вопрос и четвёртый вывод.

Вопрос: Что является результатом этого осознания?

Ответ: Инструкция по воспроизведению явления, то есть описание его генезиса. Или, говоря иначе, — понимание того, как из одних состояний возникают другие, как из действий наблюдателя рождается наблюдаемое явление.

Вывод: Результатом осознания является философия субъективного явления. Ибо философия, в своём подлинном смысле, есть не что иное, как учение о генезисе — о том, как нечто возникает, откуда оно берётся, каковы его корни и истоки. И всякий, кто отвечает на вопрос «как это получилось?», занимается философией, даже если называет себя физиком, химиком или биологом.

Вот он, метод. Вот она, система. В ней нет ничего лишнего, ничего случайного, ничего такого, что нельзя было бы вывести из исходного определения. И тот, кто усвоил эти пять шагов, тот обладает ключом к любому субъективному явлению, где бы оно ни возникло — в лаборатории, в жизни, в истории или в собственном сердце.

Теперь всё сказанное о методе, о вопросах и выводах требует своего завершения в виде единого, всеобъемлющего принципа. Ибо система, не увенчанная принципом, подобна зданию без крыши — в него задувают все ветры случайности. Принцип же этот, который я назову принципом субъективности, формулируется кратко, как всякая подлинная максима, и звучит следующим образом:

Любая философия — это философия субъективного явления.

Вслушайтесь в эти слова. Они не говорят, что философия может быть философией субъективного явления наряду с чем-то ещё. Они говорят: любая. Без исключения. Та философия, которая мнит себя учением о «мире в целом», о «бытии как таковом», об «абсолюте» — и она, если только она чего-то стоит, есть в конечном счёте философия того, что наблюдается одним и только одним субъектом. Ибо нет другого доступа к реальности, кроме как через субъективное явление. И тот, кто думает иначе, тот строит замки на песке, принимая свои фантазии за действительность.

Из этого принципа вытекает, в частности, одно следствие, которое столь очевидно, что его следовало бы признать трюизмом, — и тем не менее, именно ему следуют реже всего. Следствие это гласит:

Разработать философию некоторого явления может тот и только тот, кто непосредственно это явление наблюдает.

Ибо философия, как мы установили, есть результат осознания генезиса явления. А осознать генезис можно только тогда, когда явление тебе дано непосредственно, в твоём собственном сознании, как субъективное явление. Чужие рассказы, книги, свидетельства, статистические выкладки — всё это даёт не явление, а лишь описания явлений, которые были даны кому-то другому. А описывать чужое явление — это всё равно что есть с чужой тарелки: видимость насыщения, но не более того.

И вот здесь мы подходим к тому печальному зрелищу, которое являет собой современная философия — и не только она. Сколько есть философов, которые строят пространные учения о русской жизни, о её душе, о её судьбе, о её таинственном пути, — но при этом сами либо практически не живут в России, либо живут в ней так, как живёт турист в отеле: не вникая, не страдая, не радуясь по-настоящему, не врастая корнями в эту почву. Они наблюдают русскую жизнь не как субъективное явление — то есть не как то, что дано им непосредственно и мучительно, — а как объект внешнего рассмотрения, как некий препарат под микроскопом. И что же они могут сказать? Они могут сказать много умных слов, но это не будет философией русской жизни. Это будет её описанием, и притом описанием, сделанным с чужого голоса.

А на бытовом уровне — куда ни глянь, одна и та же картина. Кто только не мнит себя специалистом в болезнях! Каждый второй готов дать совет страждущему, прописать диету, поставить диагноз. Но спросите этого советчика: болел ли он сам этой болезнью? Страдал ли от неё? Лежал ли в жару и ознобе, не зная, наступит ли утро? В девяти случаях из десяти ответ будет отрицательным. Он не наблюдал болезнь как субъективное явление. Он читал о ней. Он слышал о ней от других. И на основании этого чужого, вторичного, пережеванного опыта он берётся учить того, кто болеет на самом деле. И это называется — быть специалистом! Истинное же знание болезни принадлежит только тому, кто через неё прошёл. И философия болезни — только ему и доступна. Остальные могут быть лишь пересказчиками, комментаторами, регистраторами — но не философами.

Таков суровый закон принципа субъективности. Он отсекает от подлинного философствования всех тех, кто привык строить умозрения по поводу того, чего никогда не переживал. Ибо философия — не игра в бисер и не риторическое упражнение. Философия есть плод страдания и действия. И горе тому, кто пытается её украсть, не заплатив этой цены.

Теперь, когда принцип субъективности установлен, когда метод изложен, мы можем, наконец, указать на принципиальное различие между философией и наукой — различие, которое обычно смазывают, путают и отрицают, но которое от этого не перестаёт существовать. Ибо после всего сказанного ответ становится не просто возможным, но неизбежным и очевидным.

Различие это лежит не в предмете, не в методе, не в языке, а в самой цели.

Цель наблюдения субъективного явления, как мы доказали, есть осознать, что я сделал. И эта цель непосредственно определяет сферу действия гуманитарного метода — того метода, который мы на протяжении всего этого изложения исповедовали и применяли. Сфера эта есть осознание.

Научный же метод, сколь бы он ни был велик и могуществен в своей области, имеет иную цель. Его цель — познание. Не осознание, заметьте, а познание. Познание того, что есть, независимо от того, кто познаёт и что он сделал. Наука хочет знать, как устроен мир, какие в нём законы, какие причинно-следственные связи. Она хочет измерять, предсказывать, контролировать. И всё это прекрасно и необходимо.

Но познание не есть осознание. Можно познать устройство вулкана, но не осознать, зачем ты сам полез в кратер. Можно познать все законы термодинамики, но не осознать, почему ты включил обогреватель именно сейчас. Познание отвечает на вопрос «что есть?». Осознание отвечает на вопрос «что я сделал?». Это два разных рода деятельности. И их подмена есть источник бесчисленных ошибок.

Гуманитарный метод, таким образом, есть метод осознания. Его орудие — не микроскоп и не коллайдер, а та самая последовательность вопросов и выводов, которую мы изложили в сводном виде. Его результат — философия субъективного явления. Его граница — там, где кончается возможность сказать «я наблюдаю».

На этом, полагаю, разработка определения гуманитарного метода может считаться завершённой. Ибо мы установили:

Что такое субъективное явление.

Кто такой субъект.

Что такое сознание.

Какова цель наблюдения.

Что есть результат осознания.

Каков принцип субъективности.

И, наконец, чем гуманитарный метод отличается от научного.

Всё остальное есть либо приложение этих истин к частным случаям, либо комментарии, либо — что чаще всего — пустословие тех, кто не удосужился пройти этот путь самостоятельно. Им я ничего не должен, ибо философия, как и жизнь, есть дело личное. Каждый осознаёт своё — или не осознаёт вовсе. И никакая инструкция не поможет тому, кто не хочет смотреть.

Гуманитарное определение теории

После того как гуманитарный метод получил своё определение, а его сфера действия — осознание — была чётко отграничена от сферы научного познания, необходимо сделать следующий шаг. А именно: применить этот метод к самому понятию теории, ибо в современном словоупотреблении царит здесь такая же путаница, как и в вопросе о философии. И, как водится, именно там, где требуется наибольшая ясность, процветает наибольший произвол.

О научном методе и принципе объективности

Наука, эта гордая царица современного мира, оперирует тем, что она называет научным методом. И этот метод, как нас уверяют, опирается на принцип объективности. Звучит внушительно. Создаётся впечатление, будто существует нечто твёрдое, незыблемое, общепризнанное — этакий фундамент, на котором покоится всё здание познания.

Но стоит только приблизиться к этому фундаменту с беспристрастным взглядом — тем самым взглядом, который мы оттачивали на протяжении всего нашего рассуждения, — как иллюзия рассеивается. Ибо попытка найти однозначное определение и того, и другого заканчивается одним-единственным выводом, который я вынужден произнести с прискорбием, но без колебаний:

Сколько учёных, столько и научных методов, и столько же принципов объективности.

На словах, конечно, в некоторой группе может существовать консенсус. Физики договорились между собой, что такое «объективность» в их области, и не пускают туда посторонних. Биологи договорились о своём. Социологи — о своём, хотя там договориться куда труднее. Но это всё — консенсусы локальные, временные, шаткие. А как только появляется новая теория, автор её неизменно выступает со своей собственной претензией: трактовать объективность по-своему, трактовать научность по-своему, перекроить правила игры под свою игру. И это не скандал, не исключение — это норма развития науки. Но норма эта, заметьте, прямо противоположна тому, что наука сама о себе декларирует.

Взгляд гуманитарного метода на эту ситуацию

С точки зрения того гуманитарного метода, который мы разработали, эта ситуация получает простое и, смею надеяться, окончательное объяснение. Оно таково: