Личность. Том II. Онтология

Разберем компоненты этой формулировки.

«Меня больше никто не знает». Это не бытовая констатация одиночества — «мне не с кем поговорить». Это экзистенциальное утверждение: моя личность, моя история, моя уникальность больше не присутствуют в сознании других людей. Свидетели моей жизни ушли. Те, кто окружает меня сейчас — дети, внуки, сиделки, — знают меня только старым, только в моей нынешней, редуцированной форме. Тот человек, которым я был — молодой, сильный, влюбленный, строящий планы, совершающий поступки, — исчез из социального мира. Он больше не существует ни для кого, кроме меня самого.

«Я исчезаю из мира людей». Это ощущение прогрессирующей социальной смерти. Социальная смерть — это прекращение существования человека как субъекта социальных отношений, как действующего лица, как участника общей реальности. Она может наступить раньше биологической смерти. Человек может еще дышать, есть, спать — но как социальное существо он уже мертв. С ним не советуются, его мнения не спрашивают, его присутствие или отсутствие не меняет хода событий. Он стал «невидимым».

«Пока еще находясь в нем». Это самое мучительное. Я еще здесь — я вижу, слышу, чувствую. Я еще могу наблюдать мир, из которого исчезаю. Я еще могу помнить себя — того, кем я был. Но эта память больше нигде не отражается. Это как крик в пустоту: я еще есть, но этого никто не подтверждает.

13.3.2. Жалобы на одиночество: феноменологическая точность

В геронтологической литературе и в клинической практике жалобы на одиночество являются одной из самых частых тем среди людей старше 75–80 лет. Но наша модель предлагает более глубокое прочтение этих жалоб.

Обыденное понимание трактует одиночество пожилых людей как реакцию на объективное сокращение социальных контактов: меньше встреч, меньше звонков, меньше общения. Соответственно, предлагаемое решение — увеличить число контактов: организовать клубы по интересам, привлечь волонтеров, обеспечить досуг. Все это важно и нужно, но, как показывает опыт, недостаточно.

Дело в том, что жалобы на одиночество в глубокой старости — это не всегда запрос на большее количество социальных контактов. Часто это выражение более глубокого переживания: даже когда контакты есть, они не дают того, что давали раньше. Они не подтверждают мою идентичность. Я могу быть в окружении родных — и все равно чувствовать себя исчезающим, потому что родные знают меня только старым. Они не помнят меня молодым. Они не были свидетелями моей жизни.

Таким образом, одиночество шестого этапа — это не количественный дефицит общения, а качественная трансформация самого способа существования в социальном мире. Это переход от «я существую, потому что другие подтверждают мое существование» к ситуации, где это подтверждение исчезает или становится недостаточным. И это переход переживается как угроза самому существованию личности.

В терминах нашей модели: жалобы на одиночество в 80–90 лет — это точное феноменологическое выражение страха шестого этапа. Человек описывает не просто отсутствие людей, а исчезновение себя из мира людей.

13.3.3. Страх исчезновения субъекта при живом теле: феноменология

Страх шестого этапа можно описать как страх исчезновения субъекта при еще живом теле. Это специфическое переживание, которое отличается и от страха смерти, и от депрессивной апатии.

Страх смерти — это страх перед будущим небытием, перед прекращением существования. Это «я боюсь, что меня не станет». Страх исчезновения субъекта — это страх, что меня уже не стало, хотя тело еще функционирует. Это «меня уже нет как личности, хотя я еще дышу».

Депрессивная апатия — это снижение интереса к жизни, потеря энергии, неспособность радоваться. При депрессии человек может чувствовать себя пустым, но это переживание пустоты изнутри: «во мне ничего нет». Страх исчезновения субъекта — это переживание пустоты снаружи: «меня нет в мире, мир меня не видит». Это разные состояния, хотя они могут сочетаться.

Феноменологически страх шестого этапа включает несколько взаимосвязанных переживаний.

Переживание невидимости. Я говорю — меня не слышат или слышат, но не воспринимают всерьез. Я присутствую в комнате — но как предмет обстановки, а не как действующее лицо. Я пытаюсь участвовать в разговоре — но мои слова повисают в воздухе, не меняя хода беседы.

Переживание ненужности. Мои знания, мой опыт, мои умения больше не востребованы. Я накопил богатство — но его некому передать или те, кому можно передать, не хотят его брать. Я мог бы помочь — но моя помощь не требуется, потому что мир изменился и мои навыки устарели.

Переживание безродности в мире. Я чувствую себя чужим в мире, который был моим. Новые технологии, новые нормы, новые ценности — все это возникло без меня и не для меня. Я не понимаю этого мира — и мир не понимает меня. Я как эмигрант из прошлого, который еще живет в настоящем, но уже не принадлежит ему.

13.3.4. Советские и российские исследования: одиночество и страх в старости

Отечественная геронтология и психология старения дают богатый материал для понимания страха шестого этапа.

М.Д. Александрова в уже упоминавшейся книге «Проблемы социальной и психологической геронтологии» (1974) подробно описывала феномен «одиночества в старости» [199]. Она подчеркивала, что это одиночество имеет несколько слоев. Первый слой — объективное сокращение социальных контактов (смерть близких, уход из профессии, ограничение мобильности). Но под этим слоем лежит второй, более глубокий: переживание своей «выключенности» из жизни, своей незначимости для окружающих. Александрова приводила высказывания своих респондентов, которые почти дословно совпадают с нашей формулировкой страха: «Я как будто уже не живу, а только присутствую»; «Меня не замечают, как будто я уже умер».

И.С. Кон в книге «В поисках себя» (1984), хотя и не фокусировался специально на старости, описал важный для нашей темы феномен — «кризис идентичности», связанный с утратой социальных ролей [201]. Кон подчеркивал, что идентичность человека поддерживается через социальное признание: я тот, кем меня признают другие. Когда это признание исчезает, идентичность оказывается под угрозой. Для пожилого человека эта угроза особенно остра, потому что исчезает не одна роль, а большинство ролей одновременно.

В.В. Болтенко в работе «Особенности личности пожилых людей» (1980) описал феномен «социального умирания» — прогрессирующей утраты социальных связей и функций, которая может предшествовать биологической смерти [202]. Болтенко подчеркивал, что социальное умирание переживается субъективно как постепенное исчезновение из мира людей, и это переживание часто более мучительно, чем физические страдания.

В терминах нашей модели: «социальное умирание» по Болтенко — это и есть тот процесс, который порождает страх шестого этапа. Человек еще жив, но как социальное существо он уже умирает — и осознает это.

13.3.5. Эмпирические данные: одиночество и субъективное благополучие в глубокой старости

Современные исследования подтверждают, что одиночество в глубокой старости имеет специфическую природу, не сводимую к простому дефициту социальных контактов.

Исследования показывают, что субъективное ощущение одиночества лишь умеренно коррелирует с объективным числом социальных контактов [203]. Можно иметь много контактов и чувствовать себя одиноким; можно иметь мало контактов и не чувствовать одиночества. Это различие особенно выражено в глубокой старости: даже при наличии общения с родными и сиделками пожилой человек может переживать глубокое экзистенциальное одиночество, потому что это общение не подтверждает его идентичность.

В терминах нашей модели: это различие между одиночеством и социальной изоляцией прямо подтверждает нашу интерпретацию страха шестого этапа. Дело не в том, что у человека мало контактов, а в том, что существующие контакты не дают того, что давали раньше, — подтверждения его личности. Это одиночество не количественное, а качественное — одиночество личности, которую больше никто не знает как личность.

Другое важное направление исследований связано с феноменом «невидимости» пожилых людей. Исследования показывают, что в социальных взаимодействиях пожилые люди часто воспринимаются стереотипно — не как индивидуальности, а как представители категории «стариков» [204]. Их высказывания интерпретируются через призму возрастных стереотипов («это он по старости»), их эмоциональные реакции списываются на возрастные изменения, а не на реальные переживания. Это создает опыт «социальной невидимости» — я говорю, но меня не слышат как того, кто я есть.

В терминах нашей модели: эта «социальная невидимость» — одно из проявлений страха шестого этапа. Меня воспринимают не как личность, а как возрастную категорию. Моя индивидуальность исчезает за фасадом «старика» или «старухи».

13.3.6. Формы проявления страха в поведении и мышлении

Выделим несколько наиболее характерных паттернов, в которых проявляется страх шестого этапа.

Навязчивое возвращение к прошлому. Человек снова и снова рассказывает одни и те же истории из своей жизни. Это может раздражать окружающих, но в терминах нашей модели это попытка сохранить свою идентичность через повторение. Рассказывая историю, я на короткое время возвращаю себя — того, каким я был, — в настоящее. Но поскольку слушатели не меняются от раза к разу, а их реакция остается формальной, этот способ не приносит устойчивого облегчения.

Обида на «неблагодарных» младших. Пожилой человек может выражать недовольство тем, что дети или внуки не ценят его, не прислушиваются к нему, не интересуются его опытом. В терминах нашей модели это выражение боли от того, что пестование (пятый этап) больше не работает в прежнем виде. Я хочу отдавать — но мой дар не принимают.

Отказ от коммуникации. «Они все равно не поймут». Человек замыкается в себе, перестает пытаться быть услышанным. Это защитная реакция: лучше не пытаться, чем пытаться и получать подтверждение своей невидимости. Но эта стратегия усугубляет одиночество.

Соматизация страха. Страх исчезновения субъекта может выражаться через телесные симптомы: боли без ясной органической причины, ипохондрические фиксации, постоянные жалобы на здоровье. Тело становится последним, что еще привлекает внимание окружающих, — и человек бессознательно использует его, чтобы оставаться видимым.

13.3.7. Значение для возрастной модели

Страх шестого этапа — это предельный страх, к которому сходятся все линии страхов, прослеженные на протяжении книги.

Страх первого этапа (потеря подтверждения бытия) возвращается здесь в новой форме: теперь я теряю подтверждение не от матери, а от всего социального мира. Страх второго этапа (отвержение внутреннего мира) возвращается как опыт того, что мои истории, мои воспоминания, моя внутренняя реальность никому не интересны. Страх третьего этапа (быть изгнанным из группы) возвращается как исключение из мира взрослых, активных, значимых людей. Страх четвертого этапа (необратимая ошибка выбора) возвращается как невозможность переиграть жизнь — теперь уже окончательная. Страх пятого этапа (бессмысленность) возвращается как вопрос: «Если меня больше нет в мире, имело ли значение то, что я в нем был?»

Таким образом, страх шестого этапа — это не отдельный страх, а интегральный. Он вбирает в себя все предыдущие страхи и доводит их до предела. И разрешение этого страха, которое будет описано в следующих параграфах, должно быть столь же интегральным — не просто «справиться с одиночеством», а найти способ удержать себя как личность перед лицом всего, что этой личности угрожает.

4. Разрешение в 96 лет

13.4.1. Постановка вопроса о разрешении

Разрешение шестого кризиса — самое трудное для описания и самое таинственное из всех. Если разрешения предыдущих кризисов были связаны с конкретными нейрофизиологическими событиями (пик синаптической плотности, сдвиг ЭЭГ-ритма, пубертатный скачок, завершение миелинизации, гормональная перестройка), то для точки 96 лет такие четкие нейрофизиологических маркеры неизвестны. Если предыдущие разрешения имели ясное психологическое содержание (интернализованная безопасная база, символическое выражение, микро-группа, commitments, генеративность), то разрешение шестого кризиса с трудом поддается описанию в терминах деятельности.

Тем не менее, наша модель предсказывает, что в точке 96 лет должен происходить структурный сдвиг — такой же реальный и значимый, как и в предыдущих точках. Имеющиеся эмпирические данные, хотя и ограниченные, подтверждают это предсказание. Более того, они указывают на специфический феномен, который мы, вслед за Ларсом Торнстамом, будем называть геротрансценденцией.

13.4.2. Эмпирические данные по oldest old: парадокс благополучия

Термин «oldest old» — «самые старые старики» — обычно относится к людям в возрасте 85 лет и старше. Эта группа до недавнего времени была малочисленной и малоизученной, но по мере роста продолжительности жизни она привлекает все больше внимания исследователей.

Одно из наиболее авторитетных исследований этой возрастной группы — Берлинское исследование старения (Berlin Aging Study, BASE), результаты которого были обобщены Паулем Балтесом и Карлом Ульрихом Майером в книге «The Berlin Aging Study: Aging from 70 to 100» (1999) [205]. Исследование охватывало репрезентативную выборку людей в возрасте от 70 до 100+ лет и использовало широкий набор психологических, медицинских и социальных показателей.

Центральный результат, релевантный для нашей модели, состоит в следующем: у сохранных (не имеющих выраженных когнитивных нарушений) людей в возрасте 90+ лет удовлетворенность жизнью может быть высокой — сопоставимой с уровнем удовлетворенности у людей среднего возраста и выше, чем у людей 70–80 лет. Это при том, что объективные потери — физические ограничения, смерть близких, сужение социальной сети — у них максимальны.

Этот результат на первый взгляд парадоксален. Как можно быть удовлетворенным жизнью, когда тело отказывает, сверстники умерли, социальные роли утрачены? Но парадокс разрешается, если предположить, что в глубокой старости происходит качественный сдвиг в самом способе оценки жизни — сдвиг, который и составляет содержание разрешения шестого кризиса.

Балтес и его коллеги описывали этот сдвиг как переход от «ориентации на достижение» к «ориентации на принятие». Молодые и зрелые люди оценивают свою жизнь по критериям достижений, роста, приобретений. Пожилые люди — особенно самые старые — переключаются на критерии принятия: принятия того, что было, принятия того, что есть, принятия того, что будет. Это принятие — не пассивная капитуляция, а активная переработка своего жизненного опыта в связное, осмысленное целое.

В терминах нашей модели: переход от ориентации на достижение к ориентации на принятие — это и есть разрешение шестого кризиса. Человек перестает мерить свою жизнь внешними критериями (сколько сделал, сколько имел, кем был) и находит источник удовлетворения в самом факте, что жизнь была — и была именно такой.

13.4.3. Феномен геротрансценденции: теория Ларса Торнстама

Наиболее разработанной теоретической моделью, описывающей разрешение шестого кризиса, является теория геротрансценденции, предложенная шведским социологом Ларсом Торнстамом (Lars Tornstam).

Торнстам в серии работ, начиная с программной статьи 1989 года и заканчивая обобщающей книгой «Gerotranscendence: A Developmental Theory of Positive Aging» (2005), описал феномен геротрансценденции как финальную стадию развития личности, достигаемую некоторыми людьми в глубокой старости [206].

Геротрансценденция, по Торнстаму, — это сдвиг от материалистического, ролевого, прагматического восприятия себя и мира к более космическому, трансцендентному, созерцательному. Этот сдвиг включает несколько измерений.

Космическое измерение. Человек начинает ощущать свою связь не только с ближайшим окружением, но и со всей цепью поколений — предками, которые были до него, и потомками, которые будут после. Время переживается иначе: прошлое не уходит, а присутствует в настоящем; будущее не страшит, а воспринимается как естественное продолжение жизни. Граница между жизнью и смертью становится менее жесткой. Человек может чувствовать себя частью чего-то большего, чем индивидуальная жизнь, — природы, космоса, потока бытия.

Измерение «я». Происходит переопределение себя. Вместо отождествления с социальными ролями («я — профессор», «я — мать», «я — полезный член общества») человек открывает в себе более глубокое, более аутентичное «я», которое не зависит от внешних подтверждений. Это «я» не нуждается в достижениях, чтобы существовать. Оно просто есть — и этого достаточно.

Измерение социальных отношений. Отношения становятся более избирательными и глубокими. Поверхностные социальные контакты теряют привлекательность — человек предпочитает одиночество или узкий круг действительно близких людей. При этом одиночество перестает быть пугающим — оно становится пространством для внутренней жизни, для размышлений, для контакта с тем глубинным «я», которое было открыто.

Измерение материальных ценностей. Материальные блага, статус, признание — все это теряет значение. Человек освобождается от заботы о том, как он выглядит в глазах других, чем владеет, чего достиг. Это освобождение переживается не как потеря, а как облегчение.

В терминах нашей модели: геротрансценденция — это и есть разрешение шестого кризиса. Все характеристики геротрансценденции соответствуют тому, что наша модель предсказывает для точки 96 лет. Сдвиг от ролевого «я» к сущностному «я» — это и есть ответ на страх исчезновения внешней личности. Я не исчезаю — я перестаю нуждаться во внешних подтверждениях, потому что мое «я» теперь укоренено не в социальных ролях, а в самом бытии.

13.4.4. Отличие геротрансценденции от ухода от реальности

Важно провести различие между геротрансценденцией и патологическим уходом от реальности — депрессивной апатией, деменцией, диссоциацией. Внешне они могут быть похожи: человек меньше вовлечен в социальную жизнь, меньше заботится о материальном, больше времени проводит в уединении. Но внутренняя структура этих состояний принципиально различна.

Депрессивная апатия — это отсутствие интереса к жизни, потеря способности радоваться. Человек не уходит в себя от полноты, а проваливается в пустоту. Геротрансценденция — это не потеря интереса, а перенос интереса с внешнего на внутреннее, с социального на экзистенциальное. Человек не пуст — он наполнен, но иным содержанием.

Деменция — это разрушение когнитивных структур, потеря памяти, распад связности опыта. Геротрансценденция, напротив, предполагает сохранность когнитивных функций и, более того, их интеграцию на новом уровне. Человек не теряет свою историю — он перерабатывает ее в связное целое.

Диссоциация — это защитное отщепление травматического опыта. Геротрансценденция — это не отщепление, а принятие. Человек не прячется от боли и потерь — он включает их в свой опыт и находит им место в целостной картине жизни.

В терминах нашей модели: геротрансценденция — это здоровое, нормативное разрешение шестого кризиса, а не патология. Это вершина развития личности, а не ее распад.

13.4.5. Советские и российские исследования: мудрость и интеграция опыта

В отечественной психологии проблематика, близкая к геротрансценденции, разрабатывалась в терминах мудрости и интеграции жизненного опыта.

Б.Г. Ананьев в книге «Человек как предмет познания» (1968) писал о том, что в позднем возрасте возможно не только снижение, но и развитие — развитие способности к обобщению, к видению жизни как целого, к пониманию связей между событиями, которые в молодости казались разрозненными [158]. Эту способность он связывал с мудростью — не как с житейской смекалкой, а как с глубинным пониманием жизни.

Л.И. Анцыферова в работе «Поздний период жизни человека» (1996) описывала «продуктивное старение» как характеризующееся не только сохранением активности, но и появлением нового качества — способности «подводить итоги» и «принимать свою жизнь как состоявшуюся, несмотря на все ее несовершенства» [195]. Это принятие, по Анцыферовой, является ключевым для удовлетворенности жизнью в старости.

В.В. Болтенко, чью работу мы уже цитировали, также отмечал, что среди «самых старых стариков» встречаются люди, которые «светятся изнутри» — несмотря на физическую немощь, они сохраняют интерес к жизни, душевное равновесие и способность радоваться простым вещам [202]. Болтенко связывал это с «принятием своей судьбы» — не пассивным смирением, а активным согласием с тем, что жизнь сложилась именно так, а не иначе.

В терминах нашей модели: мудрость по Ананьеву, продуктивное старение по Анцыферовой, «свечение изнутри» по Болтенко — это разные описания одного и того же феномена: разрешения шестого кризиса через геротрансценденцию.

13.4.6. Предсказание модели: 96 лет как точка разрешения

Наша модель предсказывает, что точка 96 лет является моментом структурного разрешения шестого кризиса. Это предсказание основано на геометрической прогрессии (1.5, 3, 6, 12, 24, 48, 96) и на общей логике модели: каждый этап завершается сдвигом, который дает новую форму «вместе» и новую форму «сам».

Для первых пяти точек это предсказание подтверждается нейрофизиологическими данными. Для точки 96 лет таких четких нейрофизиологических маркеров нет, но это не означает, что модель ошибается. Это может означать, что соответствующие нейрофизиологические изменения еще не изучены — или что разрешение шестого кризиса имеет иную природу, не столько нейрофизиологическую, сколько экзистенциальную.

Косвенные данные подтверждают реальность точки 96 лет. Исследования oldest old показывают, что именно в этом возрасте — около 90–95 лет — у сохранных людей происходит тот качественный сдвиг, который описан как геротрансценденция. Это не постепенное накопление изменений, а именно сдвиг — переход в иное состояние, сопоставимый по своей структурной значимости с разрешениями предыдущих кризисов.

13.4.7. Новая форма «вместе» и новая форма «сам»: предварительный набросок

Хотя полное описание новых форм «вместе» и «сам» шестого этапа составляет содержание следующих параграфов, мы можем уже сейчас наметить их контуры.

Новая форма «вместе» на шестом этапе — это онтологическое единство. В отличие от связи поколений пятого этапа, которая была основана на асимметричной передаче опыта конкретным младшим, онтологическое единство — это чувство связи со всем сущим. Я вместе не с конкретными людьми, а с самим бытием. Я — часть потока жизни, который был до меня и будет после.

Новая форма «сам» — это способность самостоятельно удерживать личность без внешнего подтверждения. Не «я есть, потому что другие меня видят», а «я есть, даже если никто не смотрит. Моя жизнь была, и этого нельзя отменить». Это чистое самоподтверждение — последняя и самая трудная форма «сам».

13.4.8. Значение для возрастной модели

Разрешение шестого этапа — это завершение всего цикла становления личности. После него не предполагается нового этапа, а только замыкание системы — возврат к неиндивидуальному сознанию, из которого индивидуальность возникла в 1,5 года.

Успешное разрешение шестого кризиса означает, что человек прошел весь путь становления личности до конца. Он возник как отдельный субъект в 1,5 года, прошел через все формы «вместе» и «сам», и теперь возвращается к единству — но не к младенческому неразличению, а к осознанному пребыванию в бытии после всего опыта разделения.

Неудача на шестом этапе означает, что личность не удержала себя перед лицом утрат. Страх исчезновения субъекта реализовался: человек исчез как личность еще до биологической смерти. Он еще жив, но его «я» уже распалось. Это — трагический, но, к сожалению, частый сегодня исход.

Разрешение шестого кризиса — самое трудное, но и самое величественное из всех. Это вершина того пути, который начался в 1,5 года с первого «я сам».

5. Новая форма «вместе» на шестом этапе

13.5.1. Эволюция «вместе»: от социальной связи к онтологическому единству

Восстановим логику предыдущих трансформаций, чтобы увидеть специфику шестой.

На первом этапе «вместе» эволюционировало от физической слитности к интернализованной безопасной базе — психологической связи с матерью. На втором — к символическому пространству правил и ролей. На третьем — к избирательной микро-группе на основе разделяемых отличий. На четвертом — к партнерству и профессиональному сообществу, основанным на сонаправленности траекторий. На пятом — к связи поколений, основанной на асимметричной передаче опыта.

Общим для всех этих форм «вместе» было то, что они представляли собой социальные связи — отношения между конкретными людьми, опосредованные либо физическим присутствием, либо символическими формами, либо совместной деятельностью. Даже самая широкая из них — пестование — все еще предполагала конкретных других: детей, учеников, младших коллег, тех, кому я передаю опыт.