Архив кошмаров I. Безысходность. Рассказ 4. Садист

Говард Мейсон

Архив кошмаров I. Безысходность. Рассказ 4. Садист

Глава

«

«Безумие – это дорога с односторонним

движением, причем, в отличие от

автострады, съездов на ней нет»

Стивен Кинг

- МАЙ -

Аудиодневник Николая Ковригина. Первое мая.

Не могу нарадоваться своим новым телефоном. Правда, название по-русски звучит уморительно - Хуйвей. Ну и ладно. Главное, работает как надо. И значок диктофона на главном экране. А это значит моментальный доступ к записи и прослушиванию ранее записанных моих дневниковых записей, переписанных с кнопочного. Расставаться с ним было непросто, но полезно. Хотя диктофон на нем работал как Бог. Но и тут он работает хорошо. Да. Сегодня Альберт дал мне выходной. И завтра тоже. Странно. Сегодня же бои. Обычно по субботам я всегда с ним. Ну и ладно. Пусть сюсюкается со своим мелким Выскочкой. Давно ему уже надо показать, что такое уважение и как себя надо вести. Не Альберту. А Выскочке. Мне не так часто выпадают такие дни, когда можно побыть наедине с самим собой. Поэтому я решил помимо покупки телефона еще и прогуляться по городу. Машину я сегодня оставил у дома. Обычно я так не поступаю, но сегодня можно позволить маленькие изменения. Зачем? Сам не знаю! Правда, не тот день я выбрал для прогулок. Сегодня на улице народу больше, чем обычно. Намного больше. Не люблю большие скопления людей. Особенно во время празднеств. Причем лицемерных. Ведь праздник весны уже давно не тот, каким был раньше. Совершенно другой смысл вкладывается в высказывания местных политиканов с экранов телевизоров. Лицемерие и пиздабольство. Ничего, кроме этого. На другое они и не способны. Впрочем, как и всегда. Я старался долго не задерживаться на улице. Поэтому до дома я добрался хоть и пешком, но быстро. Люблю свой район. Альберт уже сто раз предлагал мне переехать в новое жилье. Но нет. Где родился – там и прожил. Я так считаю. А одному в однушке проще и легче. Намного легче, чем с мамой. Теперь один – и места больше. Одному лучше. Нисколько не жалею, что не переехал вместе с ней в двушку в центре. Спасибо Альберту.

Как только я переступаю порог квартиры, в ноздри бьет запах вещей. Запах детства. Книги, мебель – всё тот же ни с чем не спутываемый запах. И он твой. Только твой. Твой личный запах детства. Другим не понять. Может именно поэтому я и решил остаться тут и не делать ремонт.

На серванте стоят мои детские фотографии, любезно оставленные мамой. Армейские фото я выкинул несколько месяцев назад. Нужно было их сжечь ещё тогда на пустыре в 2005 году, когда я сжигал свою армейскую форму, пытаясь похоронить старые воспоминания. Как же я ошибался. Воспоминания невозможно похоронить, так же как и родные запахи. Они с тобой везде. Они с тобой навсегда.

К вечеру шум улицы стихает. Только мальчишки во дворе продолжают играть в футбол. Странно, что многие продолжают еще уделять внимание этому. Я привык видеть их всех, вечно пялящимися в свои гаджеты. Но в моем дворе все как в восьмидесятые. Удивительно! Через месяц, когда они все уйдут на каникулы, суматохи будет больше. А тишины - меньше. Но именно сейчас... именно сейчас я наконец-то могу насладиться тишиной. Прямо как Дэйв Гаан. Тишина - мой друг. Самый настоящий и лучший друг. Только мы друг друга понимаем по-настоящему. Как никто другой. Нельзя недооценивать тишину. Если внимательно слушать, что она говорит, то можно узнать многое. Даже то, что не знал ранее. Горячая ванна и несколько бутылок пива. Это то, что я могу позволить себе не так часто. Алкоголь – зло. Но порой это необходимо. Как инсулин диабетику. Алкоголь помогает. Помогает забыть. Забыть кошмары, преследующие тебя. Помогает забыть реальность. Помогает забыть тебя. Помогает забыть себя настоящего. Такого, какой ты есть на самом деле. Жалко, что лишь на короткий срок.

Конец записи.

* * *

Аудиодневник Николая Ковригина. Второе мая.

Проснулся несколько часов назад. Сейчас 4-30. Не могу больше уснуть. На улице какая-то пьяная парочка выясняет отношения. Крик прерывается шлепком. Кто-то из «влюбленных», ха, получил по лицу. Снова тишина. Нет желания смотреть, что там произошло. Почему же я проснулся? Это все сны. Давно не снились мне такие сны. Такие реалистичные. Я снова оказался там. В Грозном. Все, как в первый раз. Зима. Падает легкий снег. Разрушенные дома. Они были такими или же нет? Очертания изменились. Они словно стали похожи на разрушенные дворцы или особняки. Вот кто-то кричит на тарабарском, и наши парни кричат им в ответ. Все те же слова и диалоги. Или не те? Может все было не так, и я это придумываю? Но запах. Его я точно не перепутаю и не забуду. Я его ясно ощутил. Этот запах горящей плоти и разорвавшихся снарядов. Некоторые продолжали падать на землю, разрывая на куски и наших, и не наших. Один из них летел прямо на меня. Я смотрел вверх и не мог пошевелиться. Но по мере приближения снаряд уменьшался. Я продолжал смотреть на него с открытым ртом, не в силах пошевелиться и оторвать свой взгляд. Приблизившись ко мне и уменьшившись до размера косточки от сливы, снаряд упал в мой открытый рот. Я почувствовал вкус железа. Как он проходит вниз по горлу и дальше в желудок. И только тогда я смог выйти из состояния ступора и схватился за живот. Сзади кричат. Я оборачиваюсь и вижу одного из бородатых моджахедов, который, поставив на колени одного из наших бойцов, поднес к его горлу нож. У парня связаны руки за спиной, и он не может ничего сделать. Лишь его глаза, обращенные в мою сторону, выражают ужас и мольбу о спасении. Но я хватаюсь за живот. Сначала я должен спасти себя. По-другому никак. Бородач же не теряет времени. Он перерезает парню горло, и его последние слова превращаются в бульканье. Словно кто-то вынул затычку из наполненной ванны, и вода, хрюкая, исчезает в дебрях водопроводных труб. Моджахед вытирает нож об спину упавшего парня и переводит взгляд на меня. Парень все еще бьется в конвульсиях, продолжая хрюкать, а тот тип внезапно улыбается. Самой, какой только можно мерзкой и злобной улыбкой. Он приближается ко мне, а я падаю на колени, и в этот же момент происходит взрыв. Мой живот разорвало. Я начинаю загребать вместе с землей, гильзами и прочим мусором кишки назад, но все выпадает назад на землю. Моджахед уже совсем рядом со мной. И тогда я беру лежащий рядом автомат и наставляю на ублюдка. Клац! Обойма пуста. И тут что-то холодное касается моей шеи. Это нож. Я не знаю, кто подошел сзади, но он лишь молча сделал рывок в сторону. Больно! Почему мне больно? Я не ощутил боли от разрыва своего живота. Я хватаюсь за перерезанное горло, но внезапно рана расходится еще сильнее, и моя голова, запрокинувшись назад, отваливается.

Я проснулся. Оказывается, я обмочился. Мне не стыдно это признавать. Я сходил в душ. Простоял под горячей водой минут десять. Может больше. Закинув в стиральную машину белье, я прошел на кухню, где просидел целый час, сам не зная для чего. Сон до сих пор не приходит ко мне. А когда он наконец придет, я надеюсь, что он будет без сновидений.

Конец записи.

***

Аудиодневник Николая Ковригина. Второе мая.

Я проснулся около часа дня. Удивительно, но я был бодрым и посвежевшим. Ночной душ пошел на пользу. Сто отжиманий. Сто приседаний. И упражнения на пресс. Необходимо себя держать в форме. Всегда. Никогда нельзя пропускать. И главное завтрак. На завтрак я сделал пару кружек настоящего (а не растворимого говна) кофе и заварил двойную порцию каши из пакетика. (Замечательная вещь, кстати!) Я точно не знал, чем бы мне заняться, и решил сгонять в «Парадайз». Зачем? Даже не знаю. Я не люблю выходные. Когда я не занят делом, я теряюсь. Днем в «Парадайзе» совершенно нечего делать. Абсолютно. Именно поэтому я совершенно не представлял, что я там буду делать.

Как только я зашел внутрь, моему взору предстала группа полуголых девчонок на сцене. Тех, которые по ночам развлекают посетителей, вытанцовывая и тряся грудями. Почти всем из них чуть больше двадцати. Только одной из них сорок. Она даже в свое время выступала в местном театре. Но выглядела все равно шикарно для своего возраста. Все они стояли на сцене и отрабатывали движения. Руководил ими псевдохореограф Никита. Самый настоящий педераст, который строил из себя любителя вагины. Повернувшись в мою сторону, он ехидно поздоровался и вернулся к своим обязанностям. Девушки же были более любезны со мной, когда я проходил мимо них. Они считают, что я неплохой парень. Для них я что-то вроде защитника, старшего брата. Это правда, но только здесь в клубе. Удивительно, но насколько сильно каждая из них понимает, что она НИЧТО? Она - СОБСТВЕННОСТЬ. И если Альберт скажет (хотя и не скажет) выбить кому-нить из них все зубы, я сделаю это, не задумываясь. Эта часть внутри меня, отвечающая за совесть или мораль, уже давно мертва. Она похоронена там, в девяносто шестом году, вместе с тем Николаем. Другим. Правильным.

Я молча киваю девочкам в ответ. Возможно, слегка презрительно, не так открыто, как обычно полагается в таких случаях. Но когда ты за пятихатку готова взять в рот у любого присутствующего (Хотя это их обязанность!), чувство пренебрежения возникает автоматически. А ведь эти крошки могли бы учиться. Работать, как нормальные люди. Может даже завести семью. Но они сделали свой выбор. Все делают. Выбор есть всегда.

Я добрался до барной стойки. Ублюдка-бармена Глеба еще нет. Это к лучшему. Ненавижу эту мразь. Ему ни с кем не получается наладить здесь контакт, кроме Альберта. С удовольствием бы переломал ублюдку все кости и забил бы в глотку самую большую бутылку. Если бы не Альберт. Да. Если бы не Альберт.

Затем я прошел через весь первый этаж на кухню. А через неё на задний двор, где стоят большие мусорные баки, ограждённые от поля с травой металлическим забором. Там я решил покурить. Странный ритуал, да! Я знаю! Я мог бы покурить в любом уголке «Парадайза», и мне бы никто слова не сказал. За исключением ублюдка Глеба, язык которого давно должен быть отрезан и прибит над барной стойкой под надписью: «Пиздел, не замолкая». Докурив, я затушил бычок об землю и выкинул в один из баков. Возвращаясь назад, я заметил небольшие царапины на двери, ведущей на кухню. Крысы? Не похоже. Зайдя внутрь, я увидел вернувшегося на свое рабочее место помощника шеф-повара Игоря. Несколько лет назад парень брезговал мыть руки после сортира. Пришлось сломать ему руку. Это осталось чисто между нами. Никто так и не узнал, что отношение к тому злосчастному открытому перелому имел я. Но на тот момент еще малолетнему дебилу просто стоило объяснить правила санитарии и что такое уважение к заведению Альберта. Удивительно, но парень решил остаться. И даже поблагодарил меня. Потом Альберт отправлял его на какие-то курсы во Францию. И теперь парень не то что мыл руки после сортира, это превратилось у него чуть ли не в маниакальную привычку. Теперь он ходил вечно со спиртовым баллончиком и постоянно брызгал на руки.

Увидев меня, он спросил, что я тут делаю. Я ответил, что решил узнать, откуда царапины на той стороне двери, и не завелись ли у нас крысы. Игорь сказал, что в последнее время возле помойки часто шастают собаки и роются возле мусорки. Некоторые из них даже скреблись в дверь кухни, чуя запах еды.

Блядь! Я так и знал. Тот сральник, именуемый как «Игнатьевское поселение», который находится недалеко от клуба, снова стал проблемой. Сборище кодл и других опустившихся. Поназаводят кучу собак, о которых не заботятся, а бедные животные потом ищут себе пропитание. Но они не виноваты. И я их понимаю. Однако, если это войдет в привычку, то от них потом не будет отбоя. У нас серьезное заведение. Надеюсь, этот кретин их не подкармливает.

Я приблизился к Игорю. Парень практически втопился в стол, увидев, что я приближаюсь к нему. Он не просто был напуган. Он был в ужасе. Я ничего ему не сделал. Даже пальцем не тронул. Лишь спросил, почему он это не донес до Альберта. Игорь же сказал, что уже все давно доложил Альберту, и тот сказал, что уладит вопрос с бродячими собаками, и удивился, что я не в курсе. Ссыкуха. Видели бы вы его лицо. Я поправил его фартук и похлопал по плечу, а затем снова вышел на улицу. Внезапно что-то промелькнуло возле мусорных баков. Что-то небольшое. Может всё-таки крыса? Я знаю, что некоторые из них бывают размером с небольшую собаку. Я протер глаза и решил вернуться домой. Слишком скучный день. Работать хочу.

Конец записи.

***

Аудиодневник Николая Ковригина. Третье мая.

Ненавижу понедельники. Я не суеверный. Но, видимо, есть все-таки какая-то черная пелена ненависти от Небесной канцелярии в этот день ко всему человечеству. Очередной спортивный ритуал и завтрак. На этот раз кашу я заменил на три вареных яйца. Мерзкая погода испортила настроение на весь день. Дождь. Ненавижу дождь. Особенно, когда он теплый и липкий. Напоминает клей. Я приехал в клуб к десяти утра. Альберт уже был у себя в кабинете и с кем-то разговаривал по телефону на английском. Не трудно было догадаться, кто это был. Ирландец. Самая настоящая легенда. О таких, как он, впоследствии снимают автобиографические фильмы. Например, «Славные парни». Однако при всем уважении к Альберту, я не могу понять, зачем он снова начал вести с ним дела. Особенно десять лет спустя. Этот тип не появлялся на горизонте после…

В общем, этот тип явно чего-то недоговаривает. Я такие вещи нутром чую. Я знаю, что их раньше много чего связывало, но на месте Альберта я бы занимался делами более приземленными. Например, с тем, что наша территория на западе совершенно перестала контролироваться, и там постепенно все берут в свои руки цыгане. И я не говорю про тот кусок, где они обычно барыжили. Если дать им спуск, то они скоро начнут продвигаться дальше. Эти уроды совершенно забыли о том, кто им позволил заниматься тем, что им разрешили.

Альберт попросил зайти к нему через час, и я решил сходить на задний двор покурить. Добравшись до места, я заметил возле помойки разбросанные пакеты и остатки еды. Видимо, собаки были тут совсем недавно. Я был уверен, что животные были тут только что, и я их спугнул. Может все-таки стоило бы им принести пару косточек? Но нет. Нельзя превращать это место в зверинец.

Докурив, я вернулся в кабинет Альберта. Он нарисовал мне план на сегодняшний день. Сплошные разъезды. Туда-сюда. Ничего интересного. Хотя вечером, когда я его повез в супермаркет, я задержался буквально на полминуты возле машины. Какие-то пьянчуги решили докопаться до Альберта, совершенно не понимая, кто перед ними. Но как только я поравнялся с Альбертом, их говор тут же исчез, и они, молча развернувшись, ушли. Потом я отвез Альберта в клуб. День как день. Ничего такого.

Конец записи.

***

Аудиодневник Николая Ковригина. Четвертое мая.

Около полудня Альберт позвал меня к себе в кабинет и сказал, что у него возникла проблема с одним челом, который слишком долго пользовался его добротой. Да. Удивительно, но такие до сих пор попадаются. Когда они приходят на поклон к Альберту и просят денег в долг, он никому не отказывает. Никогда. Но беря у Альберта деньги в долг, ты должен понимать, что если ты их не сможешь вернуть, тебе лучше вообще не брать. Невозврат долга для Альберта хуже плевка в лицо. Когда ты даешь людям слабину, ты теряешь лицо. Я понимаю, что с возрастом приходит осознание многих вещей, и ты даже пытаешься поменяться в лучшую сторону. Ведь я знал многих из окружения Альберта, кто в дальнейшем строил церкви, приюты, надеясь на искупление грехов. И Альберт с каждым днем становился другим. Это было видно. Не стоило даже с ним и говорить. Это было видно по глазам. По словам. По поступкам. Не то чтобы он становился слишком добрым. Но эти перемены. Он словно бросает монетку каждое утро. Каким быть. И как поступать. Но что не менялось никогда – это его желание наказать неплательщика. Альберт часто шел навстречу (обычно не более двух раз) тем, кто не успевал вовремя. На третий раз приходил я. И в зависимости от ситуации я брал то, что полагалось.

В этот раз речь шла об одном парне по имени Денис Федяев. Небольшого роста. Мелкий торгаш. Вечно придумывал какие-то проекты. Гениальные схемы. Но на деле этот хер лишь перезанимал у одного, чтобы отдать второму и так далее. Все шло не так уж и плохо в начале. Ведь какая разница, чьи деньги тебе вернули. Ограбил ли твой должник банк и вернул долг или убил бабушку. Неважно. Долг есть долг. Как ты его вернул – все равно. Но в случае Дениса все было по-другому. Он допустил ошибку. Он позволил себе говорить гадости не только про тех, кто помогал ему с деньгами, но и про Альберта.

Хитрый ублюдок подготавливал почву заранее. Заводя новые знакомства, он говорил гадости про своих бывших друзей и коллег, а потом поступал точно также уже с новыми друзьями. Тех, кто так недавно помогали ему (за исключением Альберта, который делал это из-за корыстных побуждений), в конечном итоге не особо волновали гадости, распространяемые им. Но только не Альберта. Так что, скорее всего, вопрос с Денисом должен был быть решен не из-за того, что он до сих пор не отдал деньги, а из-за его поганого языка.

Альберт дал мне понять, что я могу делать все, что угодно. Не было никакого смысла избавляться от него. Тогда Денис не усвоил бы урок. Нужны были другие меры воздействия. Получив адрес Дениса, я поехал к нему на квартиру. Иногда мне кажется, что Господь создал бабушек лишь для того, чтобы они были хранителями информации. Разговорить двух из них, сидящих у подъезда Дениса, мне не составило никакого труда. Оказывается, придурок уже неделю жил на даче. Видимо, почуял палёное. Одна из бабок даже любезно предоставила мне адрес. Ведь её домик находился прямо напротив его. Surprise! Surprise!

Я поехал за город, где располагались дачные участки, и добрался до нужного. Машину я остановил, не доезжая до дома Дениса. Заглушив мотор, я принялся наблюдать. И не только за ним. За соседними домами. Я не дачник, но мне кажется, что в это время уже давно пора во всю работать на грядках. Странно. Но соседей почти не было. Из двадцати домиков функционировало несколько. Ну! Я имел ввиду, что ближе к вечеру я точно мог сказать, что свет горел только в трех из них. Два домика в самом начале дороги и Дениса. Дом Дениса находился посередине, что давало мне возможность не только не привлекать внимание, но и развлекаться по полной. Да! Забыл сказать, что я просидел в машине два часа. Когда я подъехал, то не был точно уверен, там ли ублюдок. Но когда начало темнеть, свет внутри домика включился, и в окне замаячила его рожа. Он выглядел весьма расслабленным и бодрым. Удивительный ублюдок. Затем он еще полчаса ходил по комнатам, а после уселся жрать. Еще через полчаса он сел на диван и стал смотреть телевизор. На часах уже было десять. Я посмотрел на другие домики. В обоих уже не горел свет. Значит, они легли спать. Хорошо. Я решил действовать. Я надеваю перчатки, достаю из бардачка большой охотничий нож и начинаю медленно продвигаться через грядки к домику. Обойдя его с другой стороны, я заметил, что дверь изнутри закрыта на обычный крючок. Весьма не предусмотрительно. Мне не составило никакого труда его поддеть. Затем я стал осторожно продвигаться вперед. И вот я оказался в комнате. Почти позади него. Стараясь сильно не наступать на старые половицы, я, словно ниндзя, уже через мгновение стоял позади его. В какой-то момент он понял, что сзади кто-то находится, и поднял голову. Увидев меня, он лишь на выдохе произнес что-то типа «ХЭ!», и я тут же, что есть силы, ударил его рукояткой ножа в лоб. Денис потерял сознание. Я занавесил шторы и выключил телевизор, затем свет. Оставил лишь лампу, висящую над раковиной. Шторы у него были плотные, и уже ничто теперь не могло рассказать о том, что будет происходить здесь. Это представление предназначалось лишь для нас двоих.

Усадить его на стул было не проблема. Он был как пушинка. Легкий. Затем я вернулся до машины. Достал из багажника скотч, верёвку, горелку, металлические распорки, пищевую пленку, плоскогубцы и маленькие садовые ножницы. Все предварительно вычищено. Со всем эти добром я вернулся в дом. Верёвкой связал запястья за спиной. Обмотав его ноги и туловище и привязав их к ножкам стула и спинке, я потратил всю пленку. Скотч сверху завершает работу. Теперь ему не двинуться. Стул у него оказался добротный. Такой не сломаешь, даже если ударишь им об стену. Хорошо! Затем я вставляю ему в рот распорки. От них в разные стороны тянутся две металлические пластины, которые охватывают его челюсть, соединяясь сзади на затылке. Я вставляю в них маленький замочек и защелкиваю. Теперь даже сам Господь Бог не поможет ему избавиться от этого приспособления. Затем я сажусь на табуретку и начинаю ждать. Он приходит в себя через минут двадцать и вначале нервно осматривается по сторонам. Увидев меня, его глаза расширяются. Да. Это практически всегда происходит со всеми, когда они видят меня. Когда они знают, что я пришёл за ними. Наконец, он понимает, что с ним произошло. Он делает безуспешные рывки, но пленка и скотч мешают ему это сделать. Затем он пытается что-то произнести, но его губы лишь слегка касаются распорок и выдают что-то типа: «Хи хахо! Похахуха!». На пол начинает течь слюна, и он произносит новый набор хрипящих и шепчущих слов. Его рот слишком широко раскрыт, и распорки с металлическими пластинами не дают пошевелить зафиксированной челюстью. Я перевожу свой взгляд на тумбочку, куда сложил все свое добро. Беру в одну руку плоскогубцы, в другую ножницы и начинаю медленно к нему приближаться. Денис, словно уж на сковородке, начинает дёргаться, совершая рывки вперед и назад. Но массивный стул не двигается с места. Я подхожу к нему и останавливаюсь. Денис пытается кричать во все горло, но вновь получается лишь хрип. Я преподношу плоскогубцы к его губам, и он тут же поворачивает голову в сторону. Я улыбаюсь и обхожу его, но он снова отводит голову. Он начинает ею дергать из стороны в сторону, надеясь вечно играть со мной в эту бесполезную игру. И тогда я резко клацаю плоскогубцами перед его губами. Он затрясся и замычал. Отведя голову в другую сторону, я снова щелкнул плоскогубцами перед его губами. Теперь я вижу, что из его глаз потекли слезы. Да. Такое тоже бывает. Я привык. Но эта игра мне быстро надоедает. Я возвращаю ножницы на тумбочку, свободной рукой резко хватаю его за чёлку и поворачиваю к себе. Затем засовываю плоскогубцы в рот и сильно сжимаю язык. Все. Теперь никуда не денется. Денис затопал, словно зайчик, отбивающий лапками ритм. Носки его ботинок колотились в этот момент, как его сердце. А сердце его билось, как автоматная очередь. Тра-та-та-та-та. Я поднимаю руку вверх, вытягивая язык. Денис тянет голову за мной и начинает мычать еще сильнее. «Хех! Хахи Хоха! Хех!», - хрипит он и закрывает глаза от боли или страха, мне все равно. Я беру с тумбочки ножницы и резким нажатием отсекаю ему половину языка. Кровь хлещет во все стороны, и Денис бешено трясёт головой. Его руки за спиной совершают резкие рывки в надежде вырваться на свободу, но все тщетно. Хрип и возгласы все меньше похожи на крики человека. Теперь они больше похожи на завывание монстра. Денис дико смотрит на меня. Его лицо покраснело, словно упаковка кетчупа. Он пытается сделать что-то похожее на глоток, но отсутствие языка мешает ему это сделать. Я возвращаюсь назад к тумбочке, кладу ножницы с плоскогубцами и беру горелку и включаю ее. Вернувшись назад к Денису, я снова хватаю его за челку и засовываю огненную струю ему в рот. Он снова произносит жуткое завывание демонического существа и теряет сознание. Я приподнимаю его голову и продолжаю прижигать раны. В воздухе сразу возникает знакомый запах паленого человеческого мяса. Для непривычного носа это может вызвать блевотный рефлекс. Но не у меня. Я осматриваю его рот и, убедившись, что я всё прижёг, опускаю его голову. Снимаю распорки. Затем ножом разрезаю пленку со скотчем и веревки. После чего даю ему пощёчину. Денис приходит в себя, а я делаю шаг назад к тумбочке. Он смотри на меня и нервно ощупывает свое лицо. Очевидно, то, что с ним происходило, он до последнего связывал с плохим сном и только сейчас понял, насколько все реально. Я беру в руки плоскогубцы и освобождаю язык. Затем начинаю медленно трясти языком в воздухе и ждать его реакции. Денис падает на колени и со слезами на глазах протягивает ко мне руки. Он мычит. Слов не разобрать. Теперь он напоминает кающегося грешника. Одного из тех, которые обивают пороги храмов, прося милостыню. Но слишком поздно молить о прощении. Возмездие свершилось. Осталось осознание. Я совершенно хладнокровно смотрю на его завывания и кидаю язык в другой конец комнаты. Словно гепард Денис делает резкий рывок и подбирает язык. После чего он начинает машинально засовывать его в рот, пытаясь вернуть в исходное положение, словно это конструктор или отклеившаяся деталь, которую достаточно посильнее прижать. Он засовывает язык вместе с пальцами в рот так далеко, что его тошнит. Подняв язык из рвотных масс, он снова начал те же самые действия.